Часть 13

Однажды вечером, когда земля начала одеваться тенью, Оливер сидел у этого окна с своими книгами. Несколько времени он читал их, и наконец, не в укор господам-авторам, начал постепенно засыпать.

Есть особенный род сна, который, оковывая тело, оставляет мысли свободными. Оливер помнил очень-хорошо, что он в своей маленькой комнатке, что его книги лежат перед ним на столе, и что свежий воздух веет ему в лицо, — и однакоже он спал. Вдруг сцена переменилась, воздух сделался сперт и душен; ему показалось, что он опять в доме Жида. Гнусный старик сидел в своем углу, показывая на него и шепча другому человеку, сидевшему возле него:

— Тише! казалось ему, говорил Жид: — это он, я уверен. Пойдем отсюда.

— Он! казалось, отвечал другой: — ужь я не ошибусь. Еслиб черти спрятали его, я и тогда бы не ошибся. Если б вы зарыли его на пятьдесят футов в землю и привели меня на могилу, я узнал бы, без памятника, где он зарыт, — узнал бы!

Он говорил это с такою яростию, что Оливер проснулся от страха и вздрогнул,

Боже! что заставило его кровь прилить к сердцу и лишило его способности кричать и двигаться?.. Тут, у окна, почти возле него, так близко, что он мог дотронуться, — стоял, устремив глаза в комнату, Жид; а за ним, бледный от ярости или страха — человек, которого он встретил у трактира.

Все это в одно мгновение мелькнуло перед его глазами и скрылось. Но они узнали его, он их, — и взгляд их так глубоко остался в его памяти, как-бы он был врезан на каин. С минуту он стоял, не зная, что делать, а потом, выскочив из окна в сад, громко звал на помощь.

=== ГЛАВА XXXIV, из которой можно видеть невыгодные последствия приключения с Оливером и то, что происходило между Генрихом и Розою. === Люди, привлеченные криками Оливера, бросились к нему и нашли его бледного, встревоженного: он показывал на поле, бывшее сзади дона и едва мог произнести слова: «Жид! Жид!»

Джильс не понимал, что значит этот крик; но Генрих, которому известна была история Оливера, тотчас догадался, в чем дело.

— Куда он побежал? спросил он, схватывая толстую палку, стоявшую в углу.

— Сюда! отвечал Оливер, показывая по направлению, где скрылись люди.

— Так они во рву! сказал Генрих. — Иди за мною. — Но он бросился с такою быстротою, что другие едва могли за ним следовать.

Джильс и Оливер бежали как могли. Скоро мистер Лосберн, только-что возвратившийся домой, побежал вслед за ними.

Они остановились, пробежав поле, на которое показывал Оливер, и начали осматривать ров. В это время мистер Лосберн догнал их, и Оливер разсказал ему все происшествие.

Поиски остались тщетными. Нигде не видно было и следов. Все взошли на небольше возвышение, с которого видно было кругом на три мили. Влево была деревня; во чтоб достичь её, беглецы должны были непременно бежать но открытому полю. — Густой лес чернелся по другому направлению; но его они не могли еще достигнуть.

— Тебе верно показалось, Оливер? спросил Генрих, отводя его в сторону.

— О, нет! отвечал Оливер, дрожа при одном воспоминании о лице злодея: — я видел их обоих, как теперь вижу вас.

— Кто же был другой? спросили вместе доктор и Генрих.

— Тот самый человек, который бранил меня у трактира, сказал Оливер.

— Они скрылись по этой дорог? спросил Генрих: — уверен ли ты?

— Так уверен, как в ток, что видел их у окна, отвечал Оливер, показывая на решетку, отделявшую сад от поля. Незнакомый мне человек перескочил здесь, а Жид, отбежав несколько шагов вправо, исчез в кустах.

Два джентльмена не спускали глаз с Оливера, и повидимому были довольны его словами. Но ни в каком направлении не видно было беглецов. Трава была высока и нигде не смята.

— Странно! сказал Генрих.

— Странно! повторил доктор. — На нашем месте и полицейские не нашли бы ничего.

Не смотря на то, что поиски не удались, их не оставляли до вечера. Джильса разослали по всем соседним шинкам с подробным описанием лица и одежды беглецов; но он возвратился без успеха.

На другой день сделаны были прежния разъискавия, но все напрасно. Оливер и мистрисс Мели поехали в город, в надежде что-нибудь услышать, но и это было безуспешно; наконец, мало-по-малу все было забыто.

Между-тем, Роза быстро поправлялась. Она могла ужь выходить из комнаты, и это было новою радостию для всех, любивших ее.

Хотя эта счастливая перемена имела видимое действие на маленькое общество, хотя веселые голоса и смех чаще слышались, однакожь было время, когда все, — даже сама Роза, — бывали печальны. Мистрисс Мели часто разговаривала наедине с сыном, и не один раз Роза являлась с следами слез на лице.

Наконец, однажды утром, когда она была одна в зале, вошел Генрих и с какою-то нерешимостию просил позволения переговорить с нею несколько минут.

— Я буду доволен немногим, Роза, сказал молодой человек, подвигая к ней стул. — Вы верно угадываете, что я хочу сказать вам; лучшие надежды моего сердца вам известны, хоть от меня вы еще ничего не слышали.

Роза была очень бледна, когда он вошел; это могло быть следствием её недавней болезни. Она опустила голову, и, наклонясь к цветку, стоявшему возле, слушала молча.

— Я… я должен ехать отсюда, — сказал Генрих.

— Да, отвечала Роза. — Простите, что я говорю вам это, но я желаю вам добра.

— Меня привела сюда ужаснейшая весть, сказал молодой человек: — страх потерять существо, в котором сосредоточены все мои надежды и желания. Вы умирали — вы были между землею и небом; а как часто красота и юность вянуть преждевременно!

Слеза блеснула в прекрасных глазах девушки и, упав на цветок, ярко отразилась в его чашечке, как дань юного, чувствительного сердца.

— Ангел, продолжал страстно молодой человек: — лучшее создание Божие быстро шло к смерти. Роза, Роза! знать, что вы исчезали как тень, — не иметь надежды, что вы будете жить для нашего счастия, — чувствовать, что вы принадлежите уже лучшему миру — вот, чего я не в силах был перенесть. Эти мысли мучили меня днем и ночью; я боялся, что вы оставите нас не узнавши, как пламенно я любил вас… Вы начали выздоравливать; — я следил за вашим переходом от смерти к жизни с участием и страхом. Не говорите, чтоб я потерял эти чувства; — ими только жило мое сердце.

— Я не говорю вам этого, сказала Роза, рыдая: — я желала бы только, чтоб вы уехали и избрали себе высшую, благороднейшую цель, более вас достойную.

— Нет цели, более меня достойной, как привлечь к себе такое сердце, сказал молодой человек, взяв ее за руку. — Роза, милая Роза, целые годы я любил вас, надеясь сделаться вас достойным и просить руки вашей. Это время не пришло. Но пусть еще не осуществились мечты моей юности; я отдаю вам сердце, которое давно принадлежит вам; ваши слова решат мою участь…

— Вы всегда были добры и благородны, сказала Роза, скрывая волновавшия ее чувства. — Вы верите, что я не нечувствительна и не неблагодарна; выслушайте же ответ мой. Вы должны стараться забыть меня — не как подругу своего детства, но как предмет любви своей. Идите в свет; вы найдете там сердце, достойное вас. Питайте ко мне другое чувство, и я буду вашим вернейшим, нежнейшим другом.

Наступило молчание, во время которого Роза, закрыв лицо рукою, дала волю слезам. Генрих все еще держал другую её руку. — Но что, сказал он тихим голосом: принуждает вас к этому?

— Вы имеете право знать все, заметила Роза. — Вы ничего не можете сказать против моих слов. Я исполняю свою обязанность в-отношении к другим и к самой-себе.

— К самой-себе?

— Да, Генрих. Я, бедная девушка без родных, без имени, не хочу, чтоб свет думал, что я воспользовалась вашею первою любовию и уничтожила вашу будущность, которая может быть блестящею…

— Если-ваши чувства согласны с вашими понятиями об обязанности… начал Генрих.

— Они несогласны, отвечала Роза, краснея.

— Так вы не отвергаете любви моей? вскричал Генрих. — Скажите только это, Роза, и вы смягчите жестокость своего приговора.

— Если б я могла сделать это, не вредя тому, кого люблю, — я могла бы…

— Иначе принять это объяснение? сказал Генрих. — О, говорите! говорите…

— Да, я могла бы, сказала Роза. — Но к-чему продолжать этот тягостный разговор? прибавила она освобождая свою руку: — тягостный особенно для меня, хоть я всегда буду счастлива мыслью, что вы любите меня… Прощайте, Генрих! Мы никогда более не встретимся. Пусть молитвы людей, преданных вам душою, сделают вас навсегда счастливым.

— Одно слово, Роза! сказал Генрих. — Какая главная причина вашего отказа? Еслиб я был беден, еслиб моею участью была жизнь безвестная, еслиб я был несчастлив, — вы отвергли бы меня?

— Не принуждайте меня отвечать, сказала Роза. — Ваше предположение никогда не может осуществиться… к-чему говорить о невозможном?

— Именем всего, что свято для вас, заклинаю вас, отвечайте!

— Если б изменилась ваша участь, сказала Роза: — еслиб я могла помочь вам или утешить вас в несчастии, я отдала бы вам все… Теперь я имею причины быть счастливою, очень счастливою; но тогда, Генрих, я была бы еще счастливее.

Прежние надежды девушки оживились в душе её при этом признании; слезы заблистали в глазах её.

— Я не могу удержать эти слезы; они еще более укрепляют меня в моем намерении, сказала Роза, протягивая руку. — Я должна оставить вас.

— Прошу еще об одном, сказал Генрих. — Еще один, последний раз позвольте мне говорить с вами о том же.

— Только не старайтесь заставить меня переменить мое намерение; это невозможно.

— Нет, сказал Генрих. — Я предложу вам тогда, что буду иметь, и если вы откажете, я не буду более настаивать.

— Хорошо! отвечала Роза.

Она опять протянула ему руку; но молодой человек привлек ее к груди своей и, напечатлев поцалуй на прекрасном челе её, вышел из комнаты.

=== ГЛАВА XXXV, которая может показаться ненужною, но которую необходимо прочесть. === — И так, вы хотите быть моим спутником в нынешнее утро, — а? сказал доктор, когда Генрих Мели застал его и Оливера за завтраком. — Вы, однако, за полчаса говорили другое?

— Я раздумал, отвечал Генрих, краснея.

— Но вчера утром, вы, как почтительный сын, хотели идти вместе с матушкою; до обеда вы сказали, что проводите меня по дороге в Лондон, а ночью будите меня с таинственностью, чтоб встать прежде дам; от-этого и Оливер сидит теперь за завтраком вместо того, чтоб бегать по полям. Неправда ли, Оливер?

— Мне было бы очень жаль, если б вы уехали отсюда в то время, когда меня не было дома, отвечал Оливер.

— Именно, сказал доктор. — Но, говоря серьёзно, Генрих, не получили ли вы какого-нибудь известия из города?

— Нет, отвечал Генрих: — от дяди я во все время моего пребывания здесь не получил ни одного письма.

— Но скоро будут выборы в парламент. Смотрите не опоздайте, сказал доктор.

— Генрих не отвечал ни слова. Почтовая карета подъехала к воротам, и Джильс начал укладывать чемоданы. Доктор вывел.

— Оливер, сказал Генрих тихим голосом: — мне нужно сказать тебе слово.

Оливер подошел к Генриху, удивленный его грустным и заботливым видом.

— Ты теперь умеешь хорошо писать? спросил Генрих.

— Умею-с.

— Я на несколько времени уезжаю из дому, и хочу, чтоб ты писал ко мне каждый понедельник в Лондон: согласен?

— О, конечно; я буду гордиться этим! вскричал Оливер, восхищенный таким поручением.

— Я хотел бы знать все, что касается до моей матушки и до мисс Мели, сказал молодой человек. — Ты можешь писать, где вы гуляете, о чем вы говорите и как ока, — я хочу сказать от, счастливы ли, здоровы ли… Понимаешь?

— Понимаю, понимаю.

— Я хотел бы, чтоб ты не говорил им об этом, сказал Генрих: — потому-что это может заставить матушку писать ко мне чаще, а такая переписка будет безпокоить и утомлять ее. Пусть это останется между нами; но только ты все описывай мне, все… Я полагаюсь на тебя.

Обрадованный Оливер обещался хранить все в тайн, и Генрих разстался с ним, утешая его своим участием и покровительством.

Доктор сидел в карет; Джильс держал дверь отворенною" а из саду выглядывали горничные. Генрих бросил один взгляд на решетчатое окно и прыгнул в карету.

— Пошел! закричал он: — скорее, во весь галоп!

Карета быстро покатилась, оставляя за собою облако пыли, и изредка мелькая между деревьями; стук колес делался тише и тише, и скоро совсем смолк в отдалении.

Но чьи-то глаза следили за каретою до-тех-пор, пока она совсем скрылась; и еслиб Генрих мог видеть сквозь белую занавеску решетчатого окна, то увидел бы Розу.

— Он кажется веселым и счастливым, сказала она наконец. Я прежде боялась за него. Я ошибалась. Я очень, очень рада.

Есть слезы радости и печали; но те, которые проливала Роза, сидя задумчиво у окна и все смотря вдаль, выражали более горесть, нежели радость.

=== ГЛАВА XXXVI, из которой читатель увидит, как непрочно супружеское счастие. === Мистер Бомбль сидел в зале Рабочого Дома, печально устремив глаза на решетчатое окно, сквозь которое едва пробивались лучи солнечные. Бумажная клетка для мух висела на потолке; он часто поднимал на нее глаза с грустною думою, и когда безпечные летуньи кружились около пышной сетки, мистер Бомбль испускал глубокий вздох, а лицо его хмурилось. Мистер Бомбль был в размышлении, и, быть-может, мухи напомнили ему какое-нибудь тягостное происшествие из его собственной жизни.

Но не одна печаль мистера Бомбля могла возбудить сожаление в зрителе. В одежде его не доставало многого, столь тесно соединенного с его особою: видно, что в положения его произошла большая перемена. Где обшитый золотом воротник и треугольная шляпа? Он по-прежнему носил короткие панталоны и темные чулки, но уже не прежние. Сюртук его был с длинными полами, но как отличен от прежнего! Величественная треугольная шляпа заменилась скромною круглою: мистер Бомбль не был уже смотрителем богоугодных заведение!..

В жизни есть звания, которые, независимо от существенных своих выгод, приобретают особенную важность и достоинство от сюртуков и жилетов, к ним принадлежащих. Отнимите у смотрителя треугольную шляпу и золотой галун, что такое он будет! Простой человек, и больше ничего.

Мистер Бомбль женился на мистрисс Корней и сделался начальником рабочого дома. Другой смотритель заступил его место) к этому смотрителю перешли треугольная шляпа, сюртук с золотым галуном и трость.

— Завтра атому будет уже два месяца! сказал мистер Бомбль со вздохом. — Эти месяцы мне кажутся веком.

Можно бы подумать, что мистер Бомбль сосредоточил все свое счастие в восьми неделях; но вздох… вздох доказывал противное.

— Я продал себя, сказал мистер Бомбль, продолжая разсуждать: — за шесть чайных ложек, за пару сахарных щипцов, за молочник и за двадцать Фунтов стерлингов чистых денег. Дешево, слишком-дешево!

— Дешево! закричал резкий голос на ухо мистеру Бомблю. — Ты ровно ничего не стоишь, и я слишком дорого заплатила за тебя, Бог видит это!

Мистер Бомбль обернулся и увидел лицо своей супруги, которая, не совсем поняв его жалобы, сказала эти слова наудачу.

— Мистрисс Бомбль! сказал мистер Бомбль с сантиментальною суровостию.

— Ну! вскричала она.

— Сделайте милость, взгляните на меня, сказал Бомбль, устремив на нее глаза.

— (Если она устоит против моего взгляда, думал Бомбль: — то устоит против всего в свете. Перед ним дрожали многие. Если жь она заставит меня потупить глаза, власть моя навсегда пропала.)

Но когда-то страшный взгляд Бомбля теперь не смутил уже дражайшей его воловины; напротив, она встретила его с презрением, и даже громко захохотала.

Услышав этот неожиданный смех, мистер Бомбль сначала не верил ушам своим, но потом пришел в неописанный ужас. Уныние овладело им, когда снова раздался голос его супруга.

— Что? ты верно хочешь целый день сидеть здесь, выпучив глаза? спросила мистрисс Бомбль.

— Я буду сидеть здесь сколько мне вздумается, заметил мистер Бомбль: — и делать, что мне угодно; таково мое предназначение.

— Твое предназначение! со смехом вскричала мистрисс Бомбль.

— Да, заметил мистер Бомбль. — Предназначение мужчины — повелевать.

— А скажите, пожалуйста, какое предназначение женщины?

— Повиноваться, сударыня! закричал мистер Бомбль громовым голосом. — Если б покойный супруг ваш научил вас этому, то вероятно был бы теперь жив. Я желал бы, чтоб он был жив, бедняжка!

Мистрисс Бомбль, видя, что наступала решительная минута, и что один окончательный удар должен решить первенство в чью-нибудь пользу, едва услышала о покойном муже, как упала на стул и с громким воплем залилась слезами.

Но мистер Бомбль был не такого свойства, чтоб мог растрогаться слезами: сердце его было из непромокаемой материи. Его чувства, подобно шляпам, небоящимся дождя, питались слезами; эти слезы, как свидетели его власти и могущества, даже нравились ему. Он взглянул на свою супругу с самодовольствием и оросил ее кричать громче, говоря, что это полезно для здоровья.

— Слезы моют лицо, очищают глаза и утишают злость, сказал мистер Бомбль: — кричи громче.

После этой шутки, мистер Бомбль снял с гвоздя свою шляпу и надел ее на бок, как человек, доказывающий свое превосходство, положил руки в карманы и в веселом расположении духа пошел к дверям.

Но мистрисс Корней заливалась слезами, потому-что не хотела начать прямой атаки; теперь она нашла себя принужденною прибегнуть к этому средству, и недолго заставила ждать мастера Бомбля.

Прежде всего он почувствовал глухой звук, после которого шляпа его вдруг отлетела в противоположный угол комнаты. Таким образом голова его осталась обнаженною, и опытная дама, схватив его за галстух одною рукою, другою начала пускать в него град ударов. После этого, она стала царапать ему лицо и рвать волосы; окоичяв же наказание, толкнула его на стул и велела молчать.

— Встань, сказала мистрисс Бомбль повелительно: — и убирайся прочь с глаз моих, если не хочешь довести меня до отчаяния.

Мистер Бомбль встал с испуганным видом, удивляясь, может ли быть что-нибудь еще отчаяннее, и теребя свою шляпу смотрел на дверь.

— Уйдешь ли ты? спросила мистрисс Бомбль.

— Сейчас, мой друг, сейчас… сказал мистер Бомбль, делая быстрое движение к двери. — Я не имел намерения… я иду, мой друг… Вы так жестоки, что я, право…

В эту минуту мистрисс Бомбль сделала несколько шагов вперед, чтоб поправить ковер, который сдвинулся с места во время битвы, и мистер Бомбль тотчас бросился из комнаты, оставив за супругою поле сражения.

Мистер Бомбль был крепко удивлен и крепко побит. Но он испил еще не всю чашу. Обошед вокруг дома и разсудив в первый раз, что супружеские законы слишком-строги, он вошел в комнату, где несколько женщин мыли приходское белье и откуда слышался громкий говор многих голосов.

— Гм! сказал мистер Бомбль, принимая все прежнее свое достоинство: — пусть по-крайней-мере эти женщины будут уважать наше предназначение. Эй, вы! сороки! что вы тут раскричались?

С этими словами мистер Бомбль отпер дверь и вошел с грозным и сердитым видом, который вдруг изменился в кроткий и смиренный, когда он увидел тут свою супругу.

— Друг мой, сказал мистер Бомбль: — я не знал, что вы здесь.

— Не знал, что я здесь? повторила мистрисс Бомбль. — А что ты здесь делаешь?

— Я думал, что они слишком-много говорят вместо того, чтоб работать, мой друг, отвечал мистер Бомбль, разсенно смотря на пару старух, удивлявшихся смирению начальника Рабочого Дома.

— Ты думал, что они говорят слишком много? сказала мистрисс Бомбль. — А тебе какое до этого дело?

— Но… мой друг… шептал Бомбль с покорностью.

— Я тебя спрашиваю, какое тебе до этого дело? снова спросила мистрисс Бомбль.

— Правда, вы здесь смотрительница, мой друг, сказал Бомбль: — но я думал, что вас нет здесь.

— Прошу вас, мистер Бомбль, отвечала его супруга: — не вмешиваться не в свое дело, и не соваться туда, куда не надо, на посмешище целому дому. Вы дурак, мистер Бомбль! Подите вон отсюда!

Мистер Бомбль с стесненным сердцем, видя восхищение двух старух, медлил с минуту. Мистрисс Бомбль, теряя терпение, схватила таз с мылом и, показывая на дверь, приказывала ему тотчас удалиться, грозя, в случае неповиновения, вылить все ему на голову.

Что мог тут предпринять мистер Бомбль? Он печально осмотрелся кругом и ушел; но когда он подходил к двери, смех женщин отозвался в ушах его. Этого только не доставало. Он был унижен даже в глазах этих женщин; он потерял вес и силу даже перед воспитанницами; он упал с высоты величия смотрителя богоугодных заведений в самую глубь несчастного положения человека, которым управляет жена.

— И все это в два месяца! сказал мастер Бомбль, терзаеный горестными мыслями. — Два месяца назад, не более как два месяца, я был не только сам себе господин, но начальствовал над целым приходом; а теперь?

Это ужь было слишком. Мистер Бомбль дал пощечину мальчику, который отворял ему дверь, и разсеянно вышел на улицу.

Он ходил из одной улицы в другую, пока усталость не заставила его забыть тоску; он почувствовал жажду. Переходя мимо нескольких трактиров, он наконец остановился перед одним из них. Там ему показалась в окно, был только один посетитель. В это время пошел сильный дождь и победил его нерешительность; мистер Бомбль вошел и, приказав подать себе пить, вступил в комнату, в которую заглядывал с улицы.

Человек, сидевший там, высокий и смуглый, был завернуть в длинный плащ. Он казался иностранцем; по блуждающему его взгляду и запыленной одежде можно было заключить, что он человек дорожный. Незнакомец осмотрел Бомбля с ног до головы, но едва кивнул головою на его приветствие.

У мистера Бомбля чувства собственного достоинства было достаточно для двоих; он молча выпил свой джин и начал читать газету с важным видом.

Случилось однако, как случается очень-часто с людьми в подобных обстоятельствах, что мистер Бомбль почувствовал неодолимое желание бросить взгляд на незнакомца, и смутился, встретившись с его взглядом. в этом взгляде, ярком и пронзительном, была какая-то отвратительная смесь подозрения и недоверчивости.

Когда таким образом глаза их несколько раз встретились незнакомец глухим голосом прервал молчание.

— Вы меня искали, когда смотрели в окно? спросил он.

— Я имею честь говорить с мистером… Здесь Бомбль остановился, любопытствуя узнать имя незнакомца.

— Вяжу, что не меня, сказал последний насмешливо: — иначе вы знали бы мое имя. Вам оно неизвестно, и я советую не спрашивать о нем.

— Я не имел намерения оскорбить вас, молодой человек, величественно заметил Бомбль.

— И не могли бы, отвечал незнакомец.

Наступило новое молчание, которое опять прервано было незнакомцем.

— Мне кажется, я видал вас прежде, сказал он. — Тогда вы были иначе одеты; вы кажется были смотрителем?

— Был, сказал мистер Бомбль с некоторым удивлением. — Смотрителем богоугодных заведение.

— Именно, продолжал другой, кивнув головою: — я видел вас в этом звании. Что же вы теперь?

— Начальник Рабочого Дома, сказал мистер Бомбль тихо и выразительно, желая заставить незнакомца переменить фамильярный тон. — Начальник Рабочого Дома, молодой человек.

— Вы без сомнения так же заботитесь о своих выгодах, как и прежде? спросил незнакомец, смотря в глаза удивленному Бомблю. — Говорите правду. Вы видите, я хорошо вас знаю. — Мне кажется, сказал мистер Бомбль, осматривая незнакомца с ног до головы с видимым смущением: — что женатый человек не должен отказываться от лишнего пенса, который иногда падает к нему в карман. Приход не так хорошо платит, чтоб служащие ему не имели ни в чем недостатка.

Незнакомец улыбнулся и снова кивнул головою, как-бы довольный тем, что не ошибся в Бомбле; потом позвонил в колокольчик.

— Налей опят этот стакан, сказал он, показывая трактирщику на пустой стакан Бомбля. — Сделай покрепче и горячее. Вы так любите?

— Не очень крепко… отвечал мистер Бомбль, закашливаясь.

— Понимаешь, что это значит? сказал незнакомец.

Трактирщик усмехнулся, исчез, и скоро возвратился с пуншом, которого первый глоток отуманил глаза мистеру Бомблю.

— Теперь выслушайте меня, сказал незнакомец. запирая дверь и окно. — Я шел сюда с тем, чтоб видеть вас, и по одному из тех случаев, которые чорт доставляет друзьям своим, вы вошла в комнату именно тогда, как я об вас думал. Я хотел бы отобрать от вас некоторые сведения; но не думайте, что вы останетесь за то без награды. Вот на первый случай.

Говоря это, он покатил по столу пару червонцев, и когда Бомбль, удостоверяй, что это червонцы не обрезанные, положил их в карман, — тот продолжал:

— Вспомните, что было двенадцать лет назад, зимою.

— Это что-то давно, сказал Бомбль. — Да, помню.

— Сцена в Доме Призрения.

— Хорошо!

— Время — ночь.

— Хорошо!

— А место — грязная канура, где несчастные дают жизнь несчастным детям и скрывают свой стыд в моим.

— Я думаю, это комната приюта, заметил Бомбль.

— Да, сказал незнакомец. — Там родился мальчик…

— Много мальчиков, заметил Бомбль, качая головою.

— Я говорю об одном! с нетерпением вскричал незнакомец: — о бледнолицой собаке, которую отдали к гробовщику (я бы желал, чтоб он сделал там себе гроб и схоронил себя) и которая после убежала в Лондон.

— Вы говорите об Оливере Твисте? сказал Бомбль. — Я помню "то; он был страшный негодяй…

— Я не об нем хочу слышать; об нем я уже довольно слышал, сказал незнакомец, прерывая Бонбля, готовившагося начать длинную речь о преступлениях бедного Оливера: — а о женщине, о ведьме, которая ходила за его матерью. Где она?

— Где она? сказал мистер Бомбль, развеселившийся от джину. — Это трудно сказать; её теперь не найдти ужь вам.

— Что это значит?

— То, что она умерла прошедшею зимою, отвечал мистер Бомбль.

Незнакомец пристально посмотрел на него и потом погрузился в размышления. Несколько времени он не знал радоваться или печалиться такому известию, наконец вздохнул свободно и хотел идти.

Мистер Бомбль был довольно-хитер и догадался, что в руках его дражайшей половины должна быть какая-нибудь тайна. Он хорошо помнил ночь смерти старой Селли, о которой ничего не хотела ему разсказывать мистрисс Корней; однакожь, из некоторых слов её, он тогда же заметил, что дело шло о приключении, случившемся в то время, когда Селли была сиделкою при матери Оливера. Быстро сообразив эти обстоятельства, он с таинственным видом уведомил незнакомца, что одна женщина была наедине с старухой перед самой её смертью, и потому, по мнению его, может дать подробнейшия сведения о предмете его вопроса.

— Каким образом я могу найдти ее? спросил незнакомец, которого опасения снова возбудились.

— Не иначе, как чрез меня, отвечал Бомбль.

— Когда же? поспешно вскричал незнакомец.

— Завтра.

— В девять часов вечера, сказал незнакомец, написав на клочке бумаги свой адрес: — в девять часов вечера приведите ее ко мне. Я не считаю нужным просить вас хранить все это в тайне, потому-что в этом ваша собственная выгода.

С этими словами он вышел за дверь, заплатил трактирщику и, коротко заметив, что им надо идти в разные стороны, напомнил еще раз об условленном час.

Взглянув на адрес, Бомбль заметил, что на нем не было никакого имени. Незнакомец ушел недалеко; мистер Бомбль догнал его.

— Кто это? вскричал незнакомец, вдруг оборачиваясь, когда Бомбль коснулся его руки. — Вы меня преследуете?

— Одно слово, сказал Бомбль, показывая на клочок бумаги. — Какое имя я должен спросить?

— Монкс, сказал незнакомец, и поспешно скрылся.

=== ГЛАВА XXXVII о том, что происходило между Бомблем, его супругою и Монксом, при их ночном свидании. === Был мрачный летний вечер, и легкия облака, скопившись в черные тучи, готовились разразиться дождем и громом, когда мистер Бомбль с супругою, вышед из большой городской улицы, направили путь свой к маленькой колонии из нескольких разбросанных домиков, в одной миле от города, на болотистой почв по берегу речки.

Оба они покрыты были старыми, темными плащами, которые, защищая их от дождя, в то же время скрывали от глаз любопытных; муж нес фонарь, в котором не видно было огня, и шел впереди по грязи, показывая путь жене. Они шли в глубоком молчании; изредка мистер Бомбль уменьшал шаги и оборачивал голову, чтоб удостовериться, следует ли за ним его спутница, и потом снова шел скорее к назначенному месту.

Это место было давно известно, как пристанище людей, которые, под предлогом работы, жили там, занимаясь грабежом и разбоями. То было собрание низменных лачужек, на-скоро построенных большею частью из старого корабельного леса и разбросанных в безпорядке вдоль берега реки. Несколько лодок, вытащенных на берег, могло бы обнаруживать промысел жителей; но один взгляд на принадлежности рыбаков показывал, что это ремесло было только благовидным предлогом.

В средине группы хижин, недалеко от реки, стояло большое строение, прежде служившее Фабрикою, и вероятно доставлявшее работу жителям. Но оно давно превратилось в развалины. Мыши, черви, сырость ослабили и погноили столбы, его поддерживавшие, и большая часть строения погрузилась в окружавшее ее болото, между-тем, как другая, нависши над рекою, казалось, ждала случая обвалиться в нее.

Перед этим строением остановилась достойная чета, между-тем, как дождь начал идти сильнее и вдали слышались глухие перекаты грома.

— Это должно быть здесь где-нибудь, сказал Бомбль, смотря на клочок бумаги.

— Здесь! закричал голос сверху.

Бомбль поднял голову и увидел незнакомца, смотревшого из второго этажа.

— Постойте немного, говорил он: — я тотчас сойду к вам. С этим словом голова исчезла.

— Это тот самый человек? спросила мистера Бомбля его супруга.