Часть 14

Бомбль отвечал утвердительно.

— Так помни, чему я учила тебя, сказала она. — Говори как-можно-меньше, или ты изменишь нам…

Мистер Бомбль, боязливо осматривавший строение, готов был уже воротиться назад, когда Монкс отворил небольшую дверь, возле которой они стояли, и просил их войдти.

— Входите! вскричал он с нетерпением, топая ногою о пол. — Не держите меня здесь!

Женщина, сначала медлившая, смело вошла без дальнейшого приглашения, и мистер Бомбль против воли последовал за нею, потеряв уже свой гордый вид.

— Какой чорт держал вас там в грязи? сказал Монкс, оборачиваясь и запирая дверь.

— Мы хотели прохладиться… шептал Бомбль, недоверчиво осматриваясь.

— Прохладиться! повторил Монкс. — Весь дождь, который когда-нибудь падал, не зальет адского огня в человеке. Вы не так скоро прохладитесь, уверяю вас.

После такой приятной речи, Монкс быстро оборотился к женщине и остановил на ней свой зверский взгляд — так, что она, боявшаяся немногого в сем свете, потупила глаза в землю.

— Это та женщина? спросил Монкс.

— Гм! Это женщина… отвечал Бомбль, помня приказание жены.

— Вы думаете, что женщины не умеют хранить тайны? прервала мистрисс Бомбль.

— Я знаю, что они всегда хранят одну тайну, пока её не откроют, сказал Монкс насмешливо.

— Какую? спросила тем же тоном мистрисс Бомбль.

— Потерю их доброго имени, отвечал Монкс. — Таким образом, если женщина участвует в тайне, за которую может быть повешена, то я не боюсь её болтовни. Понимаете?

— Нет, отвечала она краснея.

— Не понимаете? спросил Монкс насмешливо. — Впрочем, как вам и понять!..

Грозя и насмехаясь над своими гостями и снова прося их войдти, он прошел через большую, низкую комнату, и готовился взойдти на извилистую лестницу, которая вела в самый верхний этаж, как вдруг ослепительный блеск молнии сверкнул сквозь отверстие, и удар грома потряс все здание.

— Слышите? вскричал он, отступая назад. — Я терпеть не могу итого звука.

Несколько минут он молчал; потом вдруг отнял руки от лица, которое, к ужасу Бомбля, было совсем обезображено и почти черно.

— Эти припадки часто случаются со мною, сказал Монкс, заметив его отчаяние: — особенно во время грозы. Теперь все прошло.

Говоря это, он взошел по лестнице и, быстро затворив ставень у окна комнаты, в которую вела она, повесил к потолку фонарь, который бросил слабый свет на старый стол и три стула, стоявшие возле него.

— Ну, сказал Монкс, когда все трое сели: — чем скорее мы приступим к делу, тем лучше. Женщина ведь знает в чем дело?

Этот вопрос относился к Бомблю, но жена его поспешила сама отвечать.

— Он говорил, что вы были при старухе в ту ночь, как она умерла, и что она сказала вам кое-что…

— О матери и мальчике, о которых вы спрашивали? прервала мистрисс Бомбль. — Да.

— Первый вопрос: какого рода было это известие? спросил Монкс.

— Это второй, заметила женщина. — Первый должен быть: что вы дадите за известие?

— Как же я могу сказать, не зная, какого рода оно? сказал Монкс.

— Вы должны знать это лучше других, отвечала мистрисс Бомбль, не имея недостатка в смелости.

— Гм! сказал Монкс. — Будет ли это стоять денег?

— Может-быть.

— Это что-нибудь из её одежды, сказал настойчиво Монкс. — Что-нибудь из…

— Лучше соглашайтесь, прервала мистрисс Бомбль. — Я вижу теперь, что вы именно тот человек, с которым мне надо говорить.

Мистер Бомбль, непосвященный еще в тайну своей супруги, прислушивался к этому разговору, протянув шею и выпучив глаза на жену и Монкса. Удивление его еще более усилилось, когда последний спросил, какая сумма нужна за открытие тайны.

— Сколько она стоит для вас? спросила женщина так же спокойно, как прежде.

— Может-быть и ничего, — может-быть и двадцать червонцев, отвечал Монкс. — Говорите, я узнаю, что из двух.

— Прибавьте еще пять; дайте мне двадцать-пять золотых, сказала женщина: — и я вам открою все, что знаю; но не прежде.

— Двадцать-пять золотых! вскричал Монкс, отступая назад.

— Я, кажется, говорю понятно, отвечала мистрисс Бомбль. — Эта сумма, кажется, не очень велика.

— Не велика за пустую тайну, которая, может-быть, ни к чему мне не послужит! вскричал с нетерпением Монкс: — и которая хранилась двенадцать лет, или больше.

— Такие тайны, подобно хорошему вину, часто делаются ценнее от времени, отвечала женщина, сохраняя прежнее хладнокровие.

— Но если я заплачу понапрасну? спросил Монкс в нерешимости.

— Вы можете легко взять назад свои деньги: я женщина, одна здесь, без защиты.

— Не одна, мой друг, и не без защиты, сказал мистер Бомбль голосом, дрожавшим от страха: — я здесь! И к-тому же, мистер Монкс не захочет нас обидеть; он знает, что я не мальчишка какой-нибудь, не безсильный; мне нужен только случай, мой друг…

— Ты дурак, сказала мистрисс Бомбль: — и потому молчи, сделай милость.

— Ему бы лучше было совсем отрезать язык, идучи сюда, если он не умеет говорить тише, сказал Монкс. — Так он ваш муж?

— Да, муж! со смехом повторила женщина, избегая ответа.

— Я так и думал; тем лучше. Вот вам.

Говоря это, Монкс вынул из кармана кошелек и, отсчитав двадцать-пять червонных, придвинул их к мистрисс Бомбль.

— Ну, сказал он: — спрячьте их; а когда стихнет этот проклятый гром, разскажите, что знаете.

Когда раскаты грома стихли, Монкс, подняв голову, наклонился, чтоб слушать, что скажет его гостья. Лица всех троих собеседников почти касались друг друга, когда все трое склонились для беседы. Слабый свет фонаря, падавший на них, увеличивал их бледность и придавал им что-то страшное.

— Когда эта женщина, которую мы звали старою Седли, умирала, начала мистрисс Бомбль: — я была с нею одна.

— Никого больше не было? спросил Монкс шопотом. — Ни одной больной на других постелях? никого, кто мог бы слышать, понимать?

— Ни души, отвечала женщина. — Мы были одни; я одна стояла возле умирающей, когда настигла ее смерть.

— Хорошо, сказал Монкс, внимательно смотря-на нее. — Далее.

— Она говорила о молодой женщине, которая, несколько лет назад, произвела на свет дитя не только в той самой комнате, но и на той самой постели, где лежала умирающая.

— Как? сказал Монкс, бледнея.

— Дитя было то самое, о котором вы говорили прошлый вечер, сказала мистрисс Бомбль, обращаясь к мужу.. — Кормилица обокрала его мать.

— При жизни? спросил Монкс.

— По смерти, отвечала женщина с невольным трепетом. — Она украла у тела, когда оно было уже холодно, то, что умирающая мать просила беречь для ребенка.

— И продала? вскричал Монкс: — продала? где? когда? кому? давно ли?

— Когда она сказала мне с большим усилием, что она сделала по, то упала навзничь — и умерла.

— Не сказав более ни слова? вскричал Монкс ужасным голосом. — Это ложь! Я не позволю себя обманывать… Она сказала больше… Я вырву из вас жизнь, но узнаю истину.

— Она не произнесла более ни одного слова, сказала мистрисс Бомбль, ни мало не смутясь (однакожь Бомбль смутился), но судорожно схватила мое платье одною рукою, которая была полусжата, — и когда я увидела, что она умерла, то разжала руку, и нашла в ней клочок грязной бумаги.

— Которая заключала в себе… прервал Монкс, выставляясь вперед.

— Ничего, отвечала женщина: — то было свидетельство от ломбарда.

— О чем? спросил Монкс.

— Когда-нибудь я разскажу вам, сказала мистрисс Бомбль. — Она умерла с клочком бумаги в руке; я взяла эту бумагу и выкупали вещь, заложенную в ломбарде.

— Где же теперь эта вещь? быстро спросил Монкс,

— Здесь, отвечала женщина. И, как-бы довольная тем, что можег избавиться от тягости, она поспешно бросила на стол кошелек, который Монкс отпер дрожащими руками. В нем лежал маленький золотой браслет, в котором были два локона волос и обручальное кольцо чистого золота.

— На нем вырезано имя Агнесы, сказала женщина. — Тут оставлено место для фамилии, а потом следует число и год; ребенок родился после этого числа. Я разъискала это.

— И тут все? сказал Монкс, разсмотрев вещи внимательно.

— Все, отвечала мистрисс Бомбль.

Мистер Бомбль вздохнул свободнее, обрадованный тем, что все кончено, и что деньги останутся у них.

— Я ничего более не знаю и не хочу знать, сказала его супруга, обращаясь к Монксу после краткого молчания. — Но могу ли сделать вам два вопроса?

— Можете, сказал Монкс с некоторым удивлением: — но буду ли я отвечать на них — это другой вопрос.

— И того три, заметил мистер Бомбль, стараясь усмехнуться.

— Это ли вы ожидали узнать от меня? спросила его супруга.

— Это, отвечал Монкс. — Другой вопрос?

— Что вы хотите делать? Не может ли это повредить мне?

— Никогда, никому, сказал Монкс. — Смотрите; но не двигайтесь с места, если вам дорога жизнь.

С этими словами он вдруг отодвинул стол в сторону и, подавив на полу железную пружину, отбросил огромную опускную дверь, которая открылась у самых ног Бомбля и заставила его отскочить на несколько шагов.

— Смотрите вниз, сказал Монкс, опуская фонарь в углубление. — Не бойтесь. Я мог бы опустить вас туда в то время, как вы сидели, еслиб захотел.

Ободренная этим, мистрисс Бомбль подошла к отверстию; муж последовал её примеру. Мутная вода, усиленная дождем, быстро текла внизу, разбиваясь о каменья. То были остатки водяной мельницы.

— Если сюда бросить тело человека, где оно будет завтра утром? спросил Монкс, оборачивая фонарь в равные стороны.

— В двенадцати милях по течению реки, разбитое в дребезги, отвечал Бомбль отступая.

Монкс вынул из-за пазухи сверток, который он получил от мистрисс Бомбль и, привязав к нему тяжесть, бросил в глубину. Что-то стукнуло внизу. Вода крутилась но-прежнему…

Все трое посмотрели друг на друга и вздохнули свободнее.

— Кончено! сказал Монкс, опуская дверь. — Если море иногда выдает мертвых, то не выдает серебра и золота. Теперь нам больше нечего говорят; мы можем кончить свою приятную беседу.

— Во всяком случае… с важностью заметил мистер Бомбль.

— Покрепче держите свой язычок, сказал Монкс с угрожающим видом. — За жену вашу я не боюсь.

— Можете положиться на меня, молодой человек, отвечал мистер Бомбль, кланяясь чуть не до земли.

— Радуюсь за вас, заметил Монкс. — Зажгите фонарь и убирайтесь отсюда как-можно-скорее.

К-счастию Бомбля, разговор кончился; иначе он продолжая кланяться, непременно слетел бы с лестницы. Он зажег фонарь и, держа его в руке, молча сошел вниз с женою. Монкс шел сзади, прислушиваясь к шуму дождя и журчанию воды.

Они тихонько прошли нижнюю комнату; Монкс вздрагивал при каждой тени, а мистер Бомбль все осматривался, нет ли где опускных дверей. Дверь, к которой они подошли, была тихо отперта для них Монксом, и супруги, простившись с своим таинственным знакомцем, пошли домой.

По уходе их, Монкс, боявшийся оставаться один, позвал мальчика, который был спрятан где-то внизу и, велев ему идти вперед с фонарем, возвратился в прежнюю комнату.

=== ГЛАВА XXXVIII о том, что происходило, между Жидом и Монксом. === Был вечер, когда Уилльям Сайкс, пробудясь от сна, громко спросил который час.

Комната, где он сделал этот вопрос, была не из тех, в которых мы видели его до нападения на Чертзей, хотя находилась в той же части города и недалеко от прежней его. квартиры. Она освещалась одним окном, выходившим на кровлю; недостаток одежды, мёбели и бледное, изнуренное лицо Сайкса показывали, что он терпел нужду.

Разбойник лежал на кровати, завернувшись в свой белый сюртук, служивший ему вместо одеяла. На лицо его, покрытое смертною бледностию, надвинут был колпак, и черная, небритая борода висела клочьями. Собака сидела у постели, не сводя глаз с своего хозяина; — повременам, слыша шум на улице, она поднимала уши и ворчала. У окна, занятая починкою старого жилета разбойника, сидела женщина, столь бледная и истомленная продолжительным бдением и нуждою, что в ней едва было можно узнать Нанса; она отвечала на вопрос Сайкса:

— Недавно било семь. Как ты чувствуешь себя, Биль?

— Слаб как вода, отвечал Сайкс с зверским взглядом. — Подай мне руку; помоги как-нибудь встать с этой проклятой постели.

Болезнь не уменьшила злости Сайкса; в то время, как девушка поднимала его и вела к стулу, он проклинал её неловкость и даже ударил ее.

— Ты все ревешь? спросил Сайкс. — Перестань выть. Слышишь?

— Слышу, отвечала девушка, отворачивая лицо и усиливаясь смеяться. — С чего ты взял это?.. Ты не будешь жесток со мной, Сайкс?

— Не буду?вскричал Сайкс. — А от-чего?

— Столько ночей, сказала девушка дрожащим голосом: — я ходила за тобою, берегла тебя, как-будто ты был дитя мое. Ты верно не поступил бы со мною как теперь, еслиб вспомнил об этом? не правда ли?

— Конечно, конечно, сказал Сайкс. — Чорт возьми, ты опять плачешь!

— Это ничего, сказала девушка, падая на стул. — Не обращай на это внимания; все пройдет.

— Что пройдет? спросил Сайкс диким голосом. — Ты опять сходишь с ума. Встань, не смей являться ко мне с бабьими причудами.

Во всякое другое время эти слова произвели бы свое действие; но девушка, будучи слишком слаба и. истощена, опустила голову на спинку стула и лишилась чувств прежде, нежели Сайкс успел произнести свои угрозы. Не зная, что делать, Сайкс начал звать на помощь.

— Что там? что случилось? спросил Жид, выглядывая.

— Помоги ей, сказал Сайкс с нетерпением: — да не стой здесь, выпучив глаза.

С криком удивления Феджин поспешил на помощь к девушке, между-тем, как Докинс, или «хитрец», вошедший в комнату вслед за своим почтенным другом, поспешно положил на пол узел, выхватил бутылку У Чарльса Бэтса, откупорил ее зубами, и лил из неё на лицо больной.

— Возьми мехи, Чарльс, и дай ей чистого воздуха, сказал Докинс. — Три ей руки, Феджин, а Биль пусть распустит шнуровку.

Все это производилось с большою поспешностию; Бэтса особенно занимало его дело. Девушка понемногу начала приходить в чувство, и, подвинув стул к постели, спрятала лицо в подушки, между — тем, как Сайкс с удивлением смотрел на гостей своих.

— Какой злой ветер занес вас сюда? спросил он у Феджина.

— Не злой ветер, друг, отвечал Жид: — злой ветер никому не приносит добра, а я принес тебе кое-что, чему ты порадуешься. Ну, «хитрец», развяжи увел; дай Билю все, что мы сегодня купили.

Повинуясь Феджину, Докинс развязал свой огромный узел и поочереди начал передавать все, что там было, Бэтсу, который развешал все на стол.

— Вот паштет из кроликов, Биль! вскричал он: — приготовленный на славу. Вот чудесное мясо, сахар и отличнейшее вино.

— А! сказал Жид, с самодовольствием потирая руки: — теперь ты здоров?

— Здоров! вскричал Сайкс: — я успел бы двадцать раз умереть и никто из вас не зашел бы ко мне, побродяги!

— Слышите?сказал Жид, пожимая плечами. — Не мыли принесли ему эти чудесные вещи?

— Он точно не дурны, заметил Сайкс, смягченный при взгляде на стол: — но для чего же вы бросили меня больного, как-будто бы я был этой собакой? Прогони ее, Чарльс!

— Я никогда не видывал такой чудесной собаки, вскричал Бэтс, прогоняя ее. — Чует дичину, как старуха на рынке!

— Молчать! сказал Сайкс, и собака, ворча, спряталась под кровать. — Ну, что ты скажешь о себе, старый пень?

— Я на неделю отлучался из Лондона, отвечал Жид.

— А что случилось после той ночи, когда ты оставил меня здесь, как мышь в западне? спросил Сайкс.

— Я не мог помочь тебе, Биль, отвечал Жид. — Не могу, объяснить этого при всех; но клянусь честью, не мог ничего сделать.

— Чем клянешься? спросил с отвращением Сайкс.

— Не сердись же… с покорностью сказал Жид.

— Ты должен оставить мне денег, как будешь уходить, сказал Сайкс.

— У меня нет с собой ничего.

— Так дома есть. Откуда хочешь достань.

— Хорошо, хорошо, сказал Жид со вздохом: — я пришлю «хитреца».

— Не смей этого делать! возразил Сайкс. — «Хитрец» слишком хитер, и пожалуй забудет прийдти, или собьется с дорога, если ты пошлешь его. Нанси пойдет за тобою.

Скоро Жид разстался с своим достойным другом и возвратился домой в сопровождении мальчиков и Нанси, между-тем, как Сайкс заснул, ожидая её возвращения.

Пришед в жилище Жида, они нашли там Тоби Кракита и Читлинга, оканчивавших пятнадцатую партию в пикет. Читлинг проигрывал уже пятнадцатый раз. Кракит казался смущенным, что его застали за игрой с человеком, которого он превосходить званием и умственными способностями; он взял шляпу и ушел.

Мальчики, кивнув головою Нанси, последовали его примеру. Жид остался с нею наедине.

— Ну, сказал он: — я достану, что просил Сайкс. Вот ключ от маленького ящика, в котором держу вещи, приносимые мальчиками. Я никогда не запираю своих денег, потому что-нечего запирать, — ха! ха! ха! — нечего запирать! Это плохая торговля, Нанси; но я люблю видеть около себя молодежь, и все сношу. Тс! сказал он, вдруг пряча ключ: — кто это? Послушай-ка.

Девушка, сидевшая у стола с сложенными на груди руками, не обращала никакого внимания на слова Жида, пока не услышала голоса вновь-прибывшого человека. В-минуту она сорвала с себя шляпу и платок и бросила их под стол. Когда Жид возвратился, она стала жаловаться на нестерпимый жар с таким утомленным видом, что его никак нельзя было согласить с её прежнею безпокойною деятельностию,

— Ба! шептал Жид: — это человек, которого я ожидал. Не говори ни слова об деньгах, Нанси, пока он здесь. Он не останется долго.

Положив свой изсохший палец на губы, Жид пошел навстречу гостю и столкнулся с ним в дверях.

То был Монкс.

— Она из моих, сказал Жид, замечая, что Монкс остановился в нерешимости, заметив незнакомое лицо. — Сиди, Нанси.

Девушка подвинулась ближе к столу и, бросив беглый взгляд на Монкса, закрыла глаза; но когда Монкс обратился к Жиду, она взглянула на него еще раз быстро, во проницательно.

— Есть новости? спросил Жид.

— Большия.

— И… и… хорошия? спросил заикаясь Жид.

— Не совсем дурные, отвечал Монкс с усмешкою. — Слушай.

Девушка крепче прижалась к столу и не шевелилась, хотя видела, что Монкс показывал на нее. Жид, опасаясь, может-быть, чтоб она не спросила денег, показал на верх, и вывел Монкса в комнаты.

— Однакож не в ту проклятую яму, где мы были прежде? говорил Монкс. Жид захохотал, и ответ его не достиг до ушей девушки.

Прежде, нежели затих звук их шагов, девушка сбросила с себя башмаки и, едва переводя дыхание, стала прислушиваться у двери. Когда же все смолкло, она ускользнула из комнаты, быстро вбежала по лестнице исчезла в темноте.

С четверть часа комната оставалась пустою; девушка возвратилась так же незаметно, как исчезла, и вслед за нею послышались шаги двух человек. Монкс вышел на улицу, а Жид вошел в комнату за деньгами; в это время девушка надевала шляпу и платок, как-бы сбираясь идти.

— Нанси! вскричал Жид, ставя свечу на стол и отступая назад: — как ты бледна!

— Бледна? повторила девушка, заслоняя глаза рукою.

— Ужасно! сказал Жид. — Что с тобою сделалось?

— Ничего; я сидела здесь Бог-знает сколько времени, отвечала девушка. — Мне пора идти.

Сопровождая тяжелым вздохом каждую монету, Жид отсчитал их несколько ей в руку, и они разстались, не говоря ни слова.

Вышед на улицу, девушка села у порога и несколько минут, казалось, не могла опомниться, не могла идти далее. Вдруг она встала, бросилась в сторону, противоположную той, где ожидал ее Сайкс, ускорила шаги, и наконец побежала. Утомившись совершенно, она остановилась, чтоб перевести дыхание, и приходя в отчаяние от невозможности исполнить какое-то намерение, залилась слезами.

Слезы ли подкрепили ее, или она почувствовала всю безнадежность своего состояния, только она повернулась назад и, бросившись бежать почти с такою же быстротою, как бежала прежде, скоро достигла до места, где оставила разбойника.

Если какое-нибудь волнение и изменило ей, когда она вошла к Сайксу, то он ничего не заметил; спросив, принесла ли она деньги и получив утвердительный ответ, он опустил голову на подушку и погрузился в прежний сон.

=== ГЛАВА XXXIX. Странное свидание. === К счастию для девушки, деньги, полученные от Жида, заставили Сайкса на несколько времени вовсе забыть о её существовании. Волнение её, и мука, предшественники смелого, отчаянного намерения, изменили бы ей в глазах человека более осторожного и проницательного. Но к концу дня, безпокойство её усилилось, и когда наступила ночь, щеки её были так бледны, а глаза блестели таким огнем, что даже Сайкс изумился.

Будучи еще слаб от горячки, он лежал на постели, прихлебывая воду с ромом, и в четвертый раз толкнул стакан к Нанси, чтоб она снова налила его, — когда заметил её бледность.

— Что с тобой? сказал он поднимаясь и устремив на нее глаза. — Ты похожа на труп.

— Что со мною? повторила девушка. — Ничего; что ты так на меня смотришь?

— О чем ты думаешь? спросил Сайкс, схватывая её руку.

— О многом, Биль, отвечала девушка, вздрагивая и закрывая глаза руками. — Но, Боже мой! что тебе до этого?

Притворная веселость, с которою произнесены были последния слова, сделали на Сайкса сильнейшее впечатление, нежели её дикий, безсмысленный взгляд.

— Знаешь, что я скажу тебе? начал Сайкс. — Если у тебя начинаются припадки горячки, то берегись. Ты не заставишь меня… Нет, чорт возьми! ты этого не сделаешь!

— Чего? спросила девушка.

— Три месяца назад я отправил одну на тот свет от-того, что у неё начиналась такая же горячка.

После этих слов, Сайкс осушил стакан до капли и спросил себе лекарства. Девушка с легкостию вскочила с своего места, налила ложку и дала ему выпить.

— Теперь, сказал разбойник: — сядь возле меня и положи сюда голову, а не то, я так изменю тебе лицо, что ты и сама не узнаешь его.

Девушка повиновалась, и Сайкс, схватив её руку, упал на подушку, оборотясь к ней лицом. Глаза его закрылись, рука опустилась; он уже спал как убитый.

— Наконец опиум возъимел свое действие! шептала девушка, вставая. — Но, может-быть, ужь поздно…

Она проворно накинула шляпку и платок, боязливо осмотрелась кругом, поцаловала разбойника, и, тихо отворив дверь, вышла из дому.

Ночной сторож кричал половину десятого в темном переулке, чрез который шла она. Многие лавки были уже затворены; нетерпение её усиливалось. Она бросилась бегом по узким улицам, сбивая всех с дороги и не обращая внимания на экипажи.

— Сумасшедшая! говорили прохожие, смотря ей вслед.

Когда она достигла богатейшей части города, улицы были почти пусты, и появление её возбудило какое-то общее любопытство. Некоторые ускорили шаги, чтоб видеть куда идет она; другие опережали ее и оборачивались, удивленные её поспешностию; но все отставали мало-по-малу, и когда она достигла до места своего назначения, то была уже совершенно одна.

Она остановилась перед красивым домом, недалеко от Гайд-Парка. Когда блеск фонаря у подъезда осветил лицо её, часы пробили одиннадцать. Несколько минут она стоила в нерешимости; но эти звуки решили ее сомнение и она вошла в прихожую. Швейцара не было. С недоверчивостию осмотрелась она кругом, и хотела уже взойдти на лестницу.

— Кого тебе здесь нужно? спросила наскоро-одетая служанка, выглянув в дверь.

— Даму, которая здесь остановилась, отвечала девушка.

— Даму? был ответ, сопровождавшийся презрительным взглядом. — Какую даму?

— Мисс Мели, сказала Нанси.

Женщина, вышедшая в это время из своей комнаты, отвечала одним недоверчивым взглядом и позвала человека, чтоб отвечать ей. Нанси повторила ему свою просьбу.

— Как же о тебе доложить? твое имя? спросил он.

— Не нужно знать его, отвечала Нанси.

— Что тебе до неё за надобность?

— Мне надо только видеть мисс Мели, отвечала девушка.

— Вздор! сказал слуга, толкая ее к двери: — пошла вон!

— Я не выйду отсюда, сказала девушка. — Не-уже-ли между вами не найдется человека, который исполнил бы просьбу такого несчастного существа, как я?

Эти слова произвели свое действие на повара, который стоял тут вместе с другими слугами.

— Сделай чего она просит, Джозеф, сказал он.

— Зачем? Не-ужь-ли ты думаешь, что барышня приймет такую женщину?

Этот намек на сомнительное состояние Нанси возбудил благородное негодование в четырех служанках, которые с жаром заметили, что она стыд для их пола, и сильно настаивали на том, чтоб ее бросить в канал.

— Делайте со мною, что хотите, сказала девушка, снова обращаясь в слугам: — но прежде исполните мою просьбу, прошу вас ради самого Бога…

Добрый повар вступился за нее и убедил других доложить о ней.

— Что же сказать? спросил человек, входя на лестницу.

— Что молодая женщина непременно хочет говорить наедине с мисс Мели, сказала Нанси: — она с первых слов узнает, что её не обманывают.

Человек побежал наверх, а Нанси, бледная, едва переводя дыхание, прислушивалась к оскорбительным насмешкам целомудренных служанок; эти насмешки еще более увеличились, когда человек возвратился и просил ее идти на верх.

Не обращая на них внимания, Нанси, дрожащая, последовала и слугою в небольшую приемную, освещенную одной лампой; слуга, оставив ее здесь одну, удалился.

Вся жизнь девушки протекла на улицах и в самых отвратительных пристанищах Лондона; но в ней еще оставалось чувство, свойственное женщинам; услышав легкую походку у двери, и подумав о той разительной противоположности, которая должна ей теперь представиться, она почти пала под чувством своего стыда и не смела поднять глаз.

Но врагом этих благородных чувств была гордость, — порок, столь же свойственный самым низким существам, как и самым добродетельным. Даже презренная спутница воров и грабителей, позор своего пола, отвергнутая обществом и светом, она была так горда, что не могла чем-нибудь изменить чувству, которое мирило ее с прошедшим.

Она подняла голову и, увидев пред собой молодую, прекрасную девушку, снова опустила глаза и с притворным равнодушием сказала:

— К вам доступ очень труден, сударыня. Другая верно ушла бы на моем месте; вы пожалели бы об этом после.

— Я очень жалею, если кто-нибудь обидел тебя, отвечала Роза. — Но полно об этом; говоря, зачем ты хотела меня видеть?

Этот кроткий ответ, приятный голос и ласковое обхождение удивили девушку; она залилась слезами.

— О, еслиб было больше людей, похожих на вас, сударыня, было бы меньше подобных мне! сказала она, закрывая лицо руками.

— Сядь, сказала тронутая Роза. — Если ты бедна, и_аи несчастлива, я постараюсь помочь тебе. Садись.

— Позвольте мне стоять, сказала девушка, все еще плача. — Не говорите со мною так кротко и ласково, пока не узнаете меня… Но становится поздно… Эта дверь заперта?

— Да, сказала Роза с недоверчивостию. — Но зачем…

— Затем, что я хочу предать свою жизнь и жизнь других в ваши руки. Я та самая девушка, которая отвела маленького Оливера назад к старому Жиду, в тот вечер, как этот мальчик вышел из дома в Пентонвилле.

— Ты?.. сказала Роза.

— Я, отвечала девушка. — Вы видите перед собою самое презренное создание, которое живет с разбойниками и которое никогда не впало лучшей жизни, никогда не слыхало ласковых слов. Я моложе, нежели вы думаете, но я изнурена страданиями; беднейшая женщина отступает назад, встречаясь со мною на улице.

— Ужасно! вскричала Роза, невольно вздрагивая.

— Со словами благодарите Бога, сударыня, продолжала девушка: — что вы имели друзей, которые берегли я лелеяли вас с детства; что вы никогда не были среди нищеты и разврата, никогда не знали голода и холода, как знала я все это от самой колыбели…

— Бедная! сказала растроганная Роза. — Мне жаль тебя.

— Да благословит вас Бог за вашу доброту! продолжала девушка. — Еслиб вы знали, чем я бываю иногда, вы пожалели бы обо из. Но я тихонько ушла от тех, которые убили бы меня, если бы проведали, что я здесь. Вы знаете человека, которого зовут Монксом?

— Нет.

— Он знает вас и знает, что вы здесь; я подслушала его слова, и потому нашла вас.

— Я никогда не слышала такого имени, сказала Роза.

— Я думаю, что между вами он называется другим именем, продолжала девушка. — Несколько времени назад, скоро после того, как вы взяли к себе Оливера, я, подозревая этого человека, подслушала в темноте его разговор с Жидом. Из слов их я узнала, что Монкс нечаянно увидел Оливера с двумя из наших мальчиков в тот день, как мы в первый раз потеряли его, и нашел, что он тот самый мальчик, которого он давно искал, не знаю, для чего. Монкс обещал, если он возвратится, заплатить Жиду известную сумму, и дать еще более, если он успеет сделать из Оливера мошенника.

— Зачем же это? спросила Роза.

— Он увидел мою тень на стене, когда я подслушивала их, отв0чала девушка: — и немногие могли бы скрыться за моем месте. Но я скрылась, и не видела его до вчерашней ночи.

— Что же случилось вчера?

— Вчера ночью он пришел опять. Опять они пошли наверх, и я, сделав так, чтоб тень мне не изменила, опять стала подслушивать у двери. Первые слова Монкса, которые я разслушала, были: «и так, единственные свидетельства мальчика лежат на дне реки, а старая колдунья, которая взяла их от его матери, гниет в гробу». Потом они смеялись и толковали о том, как все успешно кончилось. Монкс, говоря о мальчике, сказал, что хотя теперь у него в безопасности деньги молодого чертёнка, но он лучше хотел бы получить их иначе; что как хорошо было бы исполнить волю отца, влача мальчика из одной тюрьмы в другую, а потом сбыть его с рук; что это мог легко сделать Жид, с большою для себя выгодою…

— Боже мой! сказала Роза.

— Правда, отвечала девушка. — Он говорил с клятвами, к которым я привыкла, но которые для вас незнакомы; он говорил, что если б мог отнять жизнь у мальчика, не подвергая себя опасности, то отнял бы; но как он не может этого сделать, то будет встречать его на каждом шагу в жизни и вредить ему, если он воспользуется правами своего рождения. «Одним словом, Феджин», сказал он: «хоть ты и Жид, но верно никогда не разставлял никому таких сетей, какия разставил я своему младшему братцу, Оливеру».