Часть 7

— Я? сказала девушка. — Берегись, чтоб этого не случилось в самом деле; тогда тебе будет хуже, Феджин. Повторяю тебе: берегись!..

В словах женщины, дышащих отчаянием и угрозою, есть что-то особенное, чему нельзя противоречить. Жид видел, что напрасно было бы стараться узнать истинную причину гнева мисс Нанси, и, невольно отступив назад несколько шагов, бросил умоляющий и боязненный взгляд на Сайкса, как-бы почитая его одного способным продолжать разговор.

На этот безмолвный призыв, Сайкс, быть-может побуждаемый самолюбием и гордостью, быстро произнес несколько ругательств. Но как ругательства не произвели никакого действия на мисс Нанси, то он придумал другое средство.

— Что это значит? сказал Сайкс. — Чорт меня возьми! знаешь ли кто ты, и что ты?

— О, да, знаю, отвечала девушка с судорожным смехом, качая головою в каком-то безумном, отчаянном равнодушии.

— Так молчи, сказал Сайкс таким же тоном, с каким обращался к своей собаке: — или я заставлю тебя молчать.

Девушка опять захохотала. Бросив быстрый взгляд на Сайкса, она отвернулась от него и кусала себе губы до крови.

— Очень прилично, продолжал Сайкс: — прикидываться кроткой и честолюбивой. Прекрасно сделаться другом ребенка, как ты называешь его…

— Бог свидетель, что буду ему другом! вскричала Нанси. — Я лучше желала бы упасть мертвою на улице, или быть на месте тех несчастных, мимо которых мы проходили сегодня ночью, нежели привести его к Жиду. Он вор, лжец, дьявол, — все, что только есть отвратительного в мир.

— Послушай, Сайкс, сказал Жид умоляющим голосом, обращаясь к нему и показывая на мальчиков: — мы должны говорить немного-скромнее… гораздо-скромнее.

— Скромнее! вскричала девушка, которая становилась ужасною от негодования. — Ты от меня ничего не заслуживаешь, кроме того, что я сказала тебе. — Я служила тебе, когда была ребенком, вдвое моложе Оливера. Я служила тебе двенадцать лет сряду. Ты не знаешь этого? говори: ты не знаешь этого?

— Да, да, сказал Жид, стараясь как-нибудь примириться: — но ведь это твое ремесло…

— Да! отвечала девушка, и слова громким потоком полились из уст её. — Это мое ремесло; холодные, сырые, грязные улицы дом мои, а ты тот злодеи, который давно привязал меня к ним и который будет держать меня день и ночь, день и ночь, пока я не умру!

— Я сделаю, что тебе будет худо! прервал Жид, взбешенный этими упреками: — хуже, нежели теперь, если ты скажешь еще слово.

Девушка не сказала ничего более; по в порыве безумия, терзая свое платье и волосы, бросилась на Жида и, может-быть, достойно отмстила бы ему, еслиб сильные руки Сайкса не удержали её; она вырвалась, — но напрасно, и упала без чувств.

— Теперь она совсем готова, сказал Сайкс, кладя ее в угол. — Она очень сильна, когда вздумает дурачиться.

Жид отер пот с лица и усмехнулся, как бы-довольный-тем, что так счастливо отделался; но и он, и Сайкс, и собака, и мальчики не иначе смотрели на эту сцену, как на очень обыкновенное происшествие.

— Ничего нет хуже, как иметь дело с женщинами! сказал Жид: — Но они ловки и хитры, и нам бы плохо было без них. Чарльс, покажи Оливеру его постель.

— Я думаю, Феджин, ему лучше бы не надевать завтра своего нового платья? спросил Чарлсь Бэтс.

— Конечно нет, отвечал Жид с усмешкою.

Бэтс, восхищенный поручением, взял свечу и повел Оливера в кухню, где были постланы две или три постели, на одной из которых он спал прежде. Там, с неумолкаемым хохотом достал Чарльс старое платье, с которым Оливер так весело разстался у мистера Броунло, и которое тогда купил Феджин; — это и помогло Феджину открыть место его пребывания.

— Снимай новое платье, сказал Чарльс: — я отдам его на сбережение Феджину.

Бедный Оливер неохотно повиновался; Бэтс, взяв новое платье, вышел из кои паты и запер за собою дверь, оставив Оливера в темноте.

Громкий смех Чарльса и голос мисс Бэтси, которая явилась опрыскать водою свою подругу и привести ее в чувство, могли бы помешать сну многих людей, — но только не в положении Оливера: он был утомлен и болен, и скоро заснул крепким сном.

=== ГЛАВА XVII. Мистер Бомбль в Лондоне. === Мистер Бомбль рано утром вышел из Дома Призрения и важно, мерными шагами пошел по улице. Он был в полном цвете гордости смотрителя: его шляпа и Фрак блестели при лучах утреннего солнца, и он с бодрым видом здоровья и силы помахивал тростью. Мистер Бомбль всегда высоко поднимал голову, но в это утро он поднялся выше обыкновенного; в глазах его видно было глубокое размышление, и в приемах какое-то величие, заставлявшия прохожих думать, что он занят чем-нибудь особеино-ваикным.

Мистер Бомбль не останавливался разговаривать с купцами, которые приветливо ему кланялись. Большею-частью он отвечал на поклоны движением руки и не изменял величественной походки до самого хутора, где мистрисс Менн воспитывала бедных детей по поручению приходских властей.

— Чорт возьми этого смотрителя! сказала мистрисс Менн, услышав знакомый стук в садовую калитку. — Кроме его, некому прийдти так рано! — Ах, мистер Бомбль! скажите, это вы? Какой приятный сюрприз! Покорно прошу в залу.

Первые слова сказаны были Сусанне, а радостное восклицание мистеру Бомблю, когда добрая дама отворила садовую калитку и с особенным уважением ввела его в дом.

— Мистрисс Менн, сказал Бомбль, не садясь просто, или бросаясь на стул, как сделал бы простой человек, но тихо и величественно опускаясь: — мистрисс Менн, доброе утро.

— Доброе утро, сударь, отвечала мистрисс Менн со многими улыбками: — все ли вы в добром здоровье?

— По-немножку, отвечал смотритель. — Наша приходская жизнь не ложе, усыпанное розами! мистрисс Менн.

— Правда ваша, мистер Бомбль, истинная правда! сказала дама. И все малютки, воспитанники её, могли бы очень-кстати хором повторить слова её, еслиб только слышали их.

— Приходская жизнь, сударыня, продолжал мистер Еомбль, ударяя палкою по столу: — жизнь забот, безпокойств и неприятностей; но всякое общественное лицо должно иметь завистников.

Мистрисс Менн, не совсем понимая слова смотрителя, с видом участия всплеснула руками и вздохнула.

— Ах! вы можете вздыхать, мистрисс Менн! сказал смотритель.

Видя, что она сделала хорошо, мистрисс Менн вздохнула еще громче, к видимому удовольствию «общественного лица», которое, подавив самодовольную улыбку, взглянуло на шляпу, и сказало:

— Мистрисс Менн, я еду в Лондон.

— Что вы, мистер Бомбль? сказала дама, отступая назад.

— В Лондон, сударыня, продолжал смотритель: — в карете; я и двое бедных, мистрисс Менн. Важные дела принудили общество поручить мне, мистрисс Менн, съездить в суд и изложить все дело. Надеюсь, прибавил мистер Бомбль вставая: — что буду в состоянии вполне убедить судей в правоте нашего я ела и обнаружить их несправедливость.

— О, не будьте к ним слишком-строги! сказала мистрисс Мепн.

— Судьи сами виноваты, сударыня, отвечал мистер Бомбль: — и когда я обнаружу вину их, то им останется только благодарить меня.

В грозном виде и голосе мистера Бомбля было так много решимости и убеждения, когда он произнес эти слова, что мистрисс Менн, казалось, была приведена в ужас. Наконец она сказала:

— Вы едете в карете, сударь? Кажется, прежде всегда посылали бедных на телеге.

— Это когда они больны, мистрисс Менн, сказал смотритель. — Мы возим больных в открытых тележках в дождливую погоду, чтоб они не простудились.

— О! сказала мистрисс Менн.

— Для этих двух наняли карету за самую дешевую цену, сказал мистер Бомбль. — Они оба в очень плохом состоянии, и мы разсчитали, что нам будет двумя фунтами стерлингов выгоднее отвезти их, нежели хоронить здесь; — то-есть, по дороге мы можем подкинуть их в какой-нибудь другой приход, что мы верно и сделаем, если только они, на зло нам, не умрут на дороге. Ха! ха! ха!

Когда мистер Бомбль насмеялся до-сыта, глаза его встретились со шляпою, и он сделался серьёзен.

— Мы забыли о службе, сударыня, сказал он: — вот вам жалованье за месяц.

С этими словами, мистер Бомбль, вынул из бумажника несколько серебряных монет, завернутых в бумагу и, отдав их мистрисс Менн, взял от неё росписку.

— Деньги совсем стерты, сказала воспитательница детей: — но это ничего. Покорно вас благодарю, мистер Бомбль; много вам обязана.

Мистер Бомбль ласково кивнул головою и спросил, как поживают дети.

— Господ с ними! сказала с смущением мистрисс Менн.

— Они так здоровы, как только могут быть, мои голубчики, — все, кроме двоих, которые умерли на прошлой неделе, и маленького Дика.

— Разве этому мальчику нет лучше? спросил мистер Бомбль.

Мистрисс Менн покачала головою.

— Какой это гадкий, больной, скверный приходский мальчишка! гневно сказал мистер Бомбль. — Где он?

— Я приведу его сюда сию-минуту, отвечала мистрисс Менн.

— Дик!

После многих поисков, наконец нашли Дика; обмыв ему лицо под краном и вытерши о платье, мистрисс Менн представила его пред ужасного мистера Бомбля.

Ребенок был худ и бледен; щеки его впали, глаза блестели на-выкате. Бедная приходская одежда, свидетельница его нищеты, тяжело висела на его слабом теле; его детские члены ссохлись и вытянулись, как у старика. Он стоял, дрожа перед взглядом мистера Бомбля, не смея поднять глаз с полу и боясь даже услышать голос смотрителя.

— Разве ты не можешь смотреть прямо на джентльмена, упрямый мальчишка? сказала мистрисс Менн.

Ребенок робко поднял голову и встретил взгляд мистера Бомбля.

— Что с тобой сделалось, приходский Дик? спросил мистер Бомбль с очень-уместною шуткою.

— Ничего, сударь, отвечал ребенок.

Я думаю, что ничего, сказала мистрисс Менн, насмеявшись до-сыта над шуткою мистера Бомбля. — Ты, кажется, ни в чем не нуждаешься?

— Я бы хотел… сказал дрожащим голосом ребенок.

— Что? прервала мистрисс Менн. — Ты, кажется, хочешь сказать, что ты терпишь в чем-нибудь нужду? Ах, негодный!

— Позвольте, мистрисс Менн, позвольте! сказал смотритель, делая знак рукою. — Хотел бы чего?…

— Я бы хотел, прошептал ребенок: — чтоб кто-нибудь написал для меня несколько слов на кусочке бумаги и свернул бы его, и запечатал, и берег бы для меня, когда меня положат в землю.

— Что такое говорит этот мальчик? вскричал мистер Бомбль, немного тронутый жалким видом и голосом ребенка. — Чего-это ты хочешь?

— Я бы хотел, сказал ребенок: — оставить на память бедному Оливеру Твисту и дать знать ему, как часто я вспоминал о нем со слезами и боялся за него, что никто не поможет ему; я хотел бы сказать ему, продолжал ребенок, сжавши маленькие рученки и говоря с жаром: — что я рад был умереть, будучи еще очень молод; еслиб я жил долее и сделался стариком, моя маленькая сестра, которая на небе, могла бы позабыть меня и разлюбить, а я был бы так счастлив вместе с нею.

Мистер Бомбль оглядел малютку с ног до головы с невыразимым удивлением, и потом, обратясь к надзирательнице, сказал:

— Они все поют одно и то же. Этот негодный Оливер испортил их!

— Не верю ушам своим! сказала мистрисс Менн, всплеснув руками и коварно смотря на Дика.. — Я никогда еще не видывала такого дерзкого мальчишки!

— Уведите его прочь, сударыня! сказал повелительно Бомбль. — Я должен донести об этом Обществу.

— Надеюсь, джентльмены поймут, что я тут ни в чем невиновата? сказала мистрисс Менн жалобным голосом.

— Поймут, сударыня; они узнают всю истину, сказал важно мистер Бомбль. — Скорее уведите его прочь, я не могу видеть его.

Дика тотчас увели и заперли в чулан; а мистер Бомбль вскоре ушел приготовляться к отъезду.

На другое утро в шесть часов, мистер Бомбль, заменив свою треугольную шляпу круглою и надев синюю шинель с воротником, поместился наверху почтовой кареты с двумя несчастными, с которыми наконец и прибыл благополучно в Лондон, не встречая никаких препятствий, кроме тех, которые происходили от болезни двух бедняков, безпрестанно жаловавшихся на холод таким странным образом, что у самого мистера Бомбля, как он после разсказывал, стукались друг-об-друга зубы, и он чувствовал себя как-будто в лихорадке, хотя был завернут в шинель.

Вечером, избавившись от этих безпокойных людей, мистер Бомбль остановился в доме, возле которого приставала почтовая карета, и спросил для своего скромного обеда бифштекса, устриц и портеру. Поставив стакан пуншу на стол, он подвинул стул к огню и расположился читать газету.

Первая статья, на которой остановились глаза мистера Бомбля, было следующее объявление:

«Пять гиней награждения!

„В прошедший четверк, вечером, маленький мальчик, Оливер Твист, убежал, или был увезен из дома в Пентонвиле, и с-тех-пор об нем ничего не слышно; вышеозначенное награждение будет дано всякому, кто даст какое-нибудь известие, могущее повести к отъисканию вышеупомянутого Оливера Твиста, или знает что-нибудь о его происхождении, в котором, по многим причинам, объявитель принимает живейшее участие“.

За тем последовало описание одежды Оливера, лица его, разсказ о том, как он был найден, как исчез, и после всего этого стояли имя и адрес мистера Броунло.

Мистер Бомбль выпучил глаза, тихо и осторожно прочел объявление три раза сряду, и через пять минут очутился у Пентонвиля, оставив нетронутым стакан пуншу.

— Дома мистер Броунло? спросил мистер Бомбль у девушки, которая отперла дверь.

На этот вопрос девушка уклончиво отвечала:

— Не знаю-с. Откуда вы?

Едва мистер Бомбль успел произнести имя Оливера, как мистрисс Бедвип, слушавшая у дверей залы, побежала к нему на встречу.

— Пожалуйте, пожалуйте! сказала старушка. — Я знала, что мы услышим о нем. Бедняжка! Я знала, я была уверена в этом. Я давно это предсказывала.

Говоря эти слова, добрая старушка бросилась опять назад в залу и, сев на софу, залилась слезами. Служанка, которая была не так чувствительна, побежала на-верх и скоро возвратилась, прося мистера Бомбля за нею следовать, что он и исполнил.

Он вошел в маленький кабинет, где сидели мистер Броунло и друг его мистер Гримвиг, перед бутылками и стаканами. Последний джентльмен внимательно оглядел его и вдруг вскричал:

— Смотритель, приходский смотритель, или я съем мою голову!

— Прошу вас, не прерывайте нас теперь, сказал мистер Броунло. — Садитесь.

Мистер Бомбль сел, совершенно потерявшись от странного приветствия мистера Гримвига. Мистер Броунло подвинул лампу так, что можно было видеть малейшее изменение лица смотрителя, и сказал с нетерпением:

— Вы, вероятно, пришли сюда по случаю объявления?

— Точно так-с, отвечал мистер Бомбль.

— Вы ведь смотритель, не так ли? спросил мистер Гримвиг.

— Я смотритель богоугодных заведении, с достоинством заметил мистер Бомбль.

— Я это тотчас узнал, шепнул мистер Гримвиг своему другу. — Его длинный сюртук сшит в деревне; он по всему похож на смотрителя.

Мистер Броунло кивнул головою, чтоб как-нибудь заставить молчать своего друга, и продолжал:

— Вы знаете, где теперь находится этот бедный мальчик?

— Менее, нежели кто-нибудь другой, отвечал мистер Бомбль.

— Ну, так что же вы об нем знаете? спросил старый джентльмен. — Говорите, пожалуйста, что вы знаете об нем?

— Вы верно не знаете об нем ничего хорошого, а? с едкостью спросил мистер Гримвиг.

Мистер Бомбль покачал головою.

— Видите? сказал мистер Гримвиг, смотря с торжествующим видом на своего друга.

Мистер Броунло недоверчиво взглянул в лицо Бомблю и просил его как-можно-скорее сообщить все, касающееся до Оливера.

Мистер Бомбль положил свою шляпу, разстегнул сюртук, сложил руки, опустил голову и после нескольких минут размышления начал разсказ.

Скучно было бы передавать все слова смотрителя; но сущность их состояла в том, что Оливер был найденыш, рожденный от низких и преступных родителей, — найденыш, который с самого рождения показывал грубые склонности к обману, неблагодарности и хитрости, и который в том доме, где родился, где его воспитывали, хотел убить беззащитного мальчика, и ночью убежал из дома своего хозяина. В доказательство же своего смотрительского звания, мистер Бомбль положил на стол бумаги, которые он привез в город, и опять сложив руки, ожидал ответа мистер Броунло.

— Я боюсь, что все это в-самом-деле правда, печально сказал старый джентльмен, просмотрев бумаги. Цена, назначенная мною за известие не слишком велика, но я с радостью дал бы вам втрое более денег, если б мог услышать о мальчике что-нибудь лучшее.

Очень вероятно, что если б мистер Бомбль получил это известие прежде, то мог бы дать своему разсказу совсем другой оборот. Теперь ужь было слишком поздно; и так, он только покачал головою и, спрятав пять гиней, вышел.

Мистер Броунло прошелся по комнате, до такой степени разстроенный разсказом смотрителя, что сам мистер Гримвиг боялся сердить его. Наконец он остановился и громко позвонил в колокольчик.

— Мистрисс Бедвин, сказал мистер Броунло, когда явилась домоправительница: — Оливер обманщик.

— Быть не может, сударь! быть не может! с жаром сказала старушка.

— Я говорю вам, что да! резко возразил старый джентльмен. Что вы мне разсказываете „быть не может“? Мы сейчас только узнали, что он от самого рождения был негодным, хитрым мальчиком.

— Я никогда не поверю этому, сударь, спокойно отвечала старушка.

— Вы, старухи, ничему не верите, кроме докторов и сказок! ворчал мистер Гримвиг. — Я давно это знал. Почему вы сначала не хотели меня слушаться? потому-что у него была горячка? а? Он был интересен? а? Интересен!.. И мистер Гримвиг сделал пресмешную гримасу.

— Он был милое, кроткое, благородное дитя, сударь, возразила мистрисс Бедвин с негодованием. — Я умею различать детей, сударь; я ходила за ними сорок лет; а тем, которые не имеют об них никакого понятия, по моему мнению, лучше бы молчать.

Это была колкая насмешка над мистером Гримвигом, который был холостяком; однако он ничего не отвечал и только улыбнулся. Между-тем, старушка качала головою и, поправив передник, готовилась начать новую речь, но мистер Броунло остановил ее.

— Молчите! сказал старый джентльмен с притворным гневом. — Никогда не произносите при мне имени этого мальчика: я запрещаю вам. Никогда, никогда, ни в каком случае! Вы можете идти к себе в комнату, мистрисс Бедвин.

Мистер Броунло был скучен весь вечер. Оливер также плакал, думая о своих добрых друзьях, а он еще не знал, что они об нем слышали!

=== ГЛАВА XVIII, О том, как Оливер проводит время в обществе своих почтенных друзей. === На другой день около полудня, когда Докинс и Чарльс Бэтс ушли из дому, Феджин прочитал Оливеру длинную речь о том, как нехорошо быть неблагодарным и бегать от общества друзей, которые так много о нем безпокоились, не щади трудов и издержек, чтоб только найдти его. Феджин заметил Оливеру, что он умер бы с голоду, если б не был им призрен, и разсказал целую историю об одном мальчике, который, забыв его благодеянии и обнаружив желание войдти в сношения с полициею, однажды утром был повешен. Феджин не скрывал, что он был участником этого злодейства, но со слезами на глазах говорил, что недостойное поведение мальчика привело его к необходимости пасть жертвою полиции, для совершенной безопасности его (Феджина) и избранных его друзей. Феджин, в-заключение, представил все неудобства быть повешенным, и с большим участием и ласкою изъявил свою надежду, что он никогда не будет принужден подвергать Оливера Твиста такой неприятной казни.

Кровь застыла в жилах маленького Оливера, когда он слушал Жида, хотя не совсем понимал угрозы, которые делал ему злодей. Он понял, что самому безпристрастному судье трудно отличить невинного от виновного, когда они живут в одном обществе. Робко подняв глаза, он встретил испытующий взгляд Жида, побледнел и задрожал всеми членами.

Жид адски усмехнулся и, гладя Оливера по голове, сказал, что они будут друзьями, если он будет молчалив и прилежен; потом, взяв шляпу и надев старый сюртук, вышел и запер за собою дверь.

Так Оливер оставался целый день, так проводил он многие дни, не видя никого с раннего утра до полуночи, думая безпрестанно о добрых друзьях своих с тоскою и отчаянием. Через неделю, Жид оставил дверь в комнату отворенною, и он мог свободно блуждать вокруг дома.

Место это было чрезвычайно-грязно; комнаты верхнего этажа оклеены обоями, хотя почерневшими от времени, однако сохранявшими еще остатки прежнего богатства; это заставило Оливера подумать, что давно, когда еще не родился старый Жид, дом этот принадлежал добрым людям и, быть может, был так же красив и весел, как теперь ужасен и мрачен.

Пауки раскинули паутины в углах и по потолку; часто, в то время, как Оливер тихо прохаживался но комнате, мышь пробегала по полу, и испуганная пряталась в свою пору. Кроме этого, здесь не видно и не слышно было ни одного живого существа. Часто, когда смеркалось, Оливер, уставши блуждать из комнаты в комнату, прислонялся к углу корридора, откуда была дверь на улицу, чтоб быть как-можно-ближе к людям, и целые часы оставался в таком положении, до возвращения Жида и мальчиков.

Во всех комнатах ветхие ставни были накрепко заперты, и запоры, скреплявшие их, были крепко вбиты в дерево; свет мог проходить только сквозь круглое отверстие, сделанное вверху, и делал комнату еще мрачнее, еще ужаснее. Из одного только окна на чердаке Оливер мог видеть крыши домов, и он в задумчивости по несколько часов сряду смотрел на них.

Однажды Докинс и Чарльс Бэтс вечером должны были идти куда-то; первый из них, вздумав заняться туалетом, велел Оливеру помогать ему.

Оливер обрадовался, что мог быть полезен; он считал себя счастливым, что мог видеть лица, хоть и дурных людей, и услышать человеческий голос. Он стал на колено, между-тем, как Докинс сел на стол и приказал ему чистить свои сапоги.

Было ли то чувство свободы и независимости, которое могло пробудиться в разумном животном, когда оно небрежно сидело на столе, куря трубку и болтая ногами, между-тем, как ему чистили сапоги, а оно само не побезпокоилось даже снять их; или хороший табак смягчил чувства Докинса, или крепкое пиво, — только он вдруг сделался необыкновенно-ласков. Несколько минут задумчиво смотрел он на Оливера; потом, подняв голову и вздохнув, сказал Бэтсу;

— Как жаль, что он не плут!

— Ах! сказал Чарльс Бэтс: — он не знает, что для него полезно.

Докинс опять вздохнул и начал снова курить; Чарльс Бэтс тоже. Несколько минут они курили молча.

— Мне кажется, ты даже не знаешь, что такое плут? спросил печально Докинс.

— Это, кажется, во… то-есть вы, не так ли? спросил Оливер с упреком.

— Да, отвечал Докинс. — И я горжусь этим, и Феджин, и Сайкс, и Нанси, и Бэтс, и даже собака, — мы все гордимся своим званием. Ты можешь составить себе состояние, разбогатеть…

— Не хочу, робко отвечал Оливер. — Я бы желал только, чтоб меня выпустили отсюда. Я… я бы лучше хотел уйдти.

— А Феджин не хочет этого! сказал Чарльс.

Оливер очень-хорошо знал это; он не сказал более ни слова, тяжело вздохнул и продолжал свое занятие.

— У идти? вскричал Докинс: — оставить своих друзей?

Этот разговор не продолжался долее, потому-что вслед за

Жидом вошли Бэтси и джентльмен, которого Оливер никогда еще не видывал, но которого Докинс называл Том Читлинг.

Мистер Читлинг казался старее Докинса: ему было восьмнадцать лет; но по его обращению видно было, что он считал себя гораздо ниже Докинса в их искусстве- У него были маленькие, узкие глаза и лицо, изрытое оспою. Он носил меховую шапку, темную куртку, серые панталоны и передник. Все это платье невозможно было даже чинить, но он извинялся тем, что не более часа как получил свободу, и что целые шесть недель не имел времени заняться туалетом. Он прибавил, что во все это время у него капли не было во рту, и что однако он вышел сух из воды.

— Как ты думаешь, Оливер, откуда пришел джентльмен? спросил Жид, между-тем, как мальчики принесли бутылку с водкой.

— Я… я не знаю, сударь, отвечал Оливер.

— Кто это? спросил Том Читлинг, бросив испытующий взгляд на Оливера.

— Мой новый приятель, отвечал Жид.

— О, так он очень счастлив! сказал Том с значительным взглядом. — Не безпокойся о том, откуда я пришел, дружок; ты сам скоро найдешь туда дорогу.

Все мальчики захохотали и, пошептавшись с Жидом, вышли.

Феджин и новый гость, переговорив между собою особо, придвинули стулья к огню, и Жид, приказав Оливеру сесть возле него, завел разговор, очень занимательный для слушателей. Он говорил о выгодах их звания, об успехах Докинса, о любезности Чарльса Бэтса и о своем ласковом обхождении. Наконец, эти предметы истощились, мисс Бэтси ушла, и все легли спать.

С этого дня, Оливер редко оставался один, но все был в обществе двух мальчиков, которые всякий день играли с Жидом в старую игру. Иногда старик разсказывал им истории о том, как он жил, когда был еще молод, и разсказывал так смешно, так занимательно, что даже Оливер хохотал от души.

Одним словом, старый Жид заманил мальчика в свои сети. Уединением и скукою доведя его до такого состояния, что тот готов был броситься всюду, лишь бы выйдти из этого ужасного места, он медленно вливал теперь в его душу яд, — который, как он надеяся, должен был очернить и изменить ее.

=== ГЛАВА XIX. План. === Была бурная, темная, холодная ночь, когда Жид, плотно застегнув сюртук вкруг изсохшого своего тела и подняв воротник, чтоб закрыть лицо, вышел из своей берлоги. Заперев за собою дверь, он остановился на лестниц, начал прислушиваться и быстро выбежал на улицу.

На углу он опять остановился, боязливо огляделся кругом, перешел на другую сторону и пошел далее.

Грязь покрывала каменья, и черный, густой туман висел над улицами; дождь лил ливмя; ночь была темпа как душа Жида; ужасный старик крался ощупью, как адский призрак среди бунтующей природы.

Видно было, что Жид хорошо знал дорогу, не смотря на темноту ночи и узкия, извилистые улицы, которые проходил он. На конце одной из них блестел фонарь; не доходя до него, Жид постучался у ворот дома, и сказав несколько слов человеку, который отворил ему дверь, вошел наверх.

Послышался лай собаки, когда он схватился за ручку двери, и чей-to голос спросил: „кто там?“

— Я, Биль, я, мой друг, сказал Жид, выглядывая в дверь.

— Ну, входи, сказал Сайкс. — Молчать, ты, животное! Разве ты не узнаешь чорта потому только, что он надел сюртук?

В-самом-деле, собака, казалось, обманута была одеждою Феджина, потому-что когда Жид разстегнулся и сбросил сюртук на стул, она пошла в угол, махая хвостом.

— Ну? сказал Сайкс.

— Ну, мой друг, сказал Жид: — Ах! Нанси?

Последния слова Жид произнес с какого-то робостию; но „та робость тотчас разсеялась, когда Нанси сняла ноги с камина, отодвинула свои стул и просила Феджина сесть ближе к огню.

— Холодно, Нанси, сказал Жид, грея руки у огня.

— У тебя на сердце еще холоднее, сказал Сайкс. — Дай ему пить, Нанси, чорт его возьми, — да скорее! Можно сделаться больным, глядя как дрожит этот старый ворон, точно будто гадкий призрак, вставший из могилы.

Нанси тотчас принесла бутылку из шкапа, в котором было много бутылок, и Сайкс, налив стакан водки, подал Жиду.

— Довольно, довольно, Биль, сказал Жид, подняв стакан к губам и потом поставя его на стол.

— Как! ты боишься пить? вскричал Сайкс, устремив глаза на Жида. — Уф!

Он схватил стакан и, выплеснув оттуда остатки в камин, налил его снова.

Пока Сайкс наливал стакан, Жид осматривал комнату, не из любопытства, потому-что видел ее не в первый раз, но по врожденной недоверчивости и боязни.

— Ну, сказал Сайкс: — теперь я готов.

— К делу? спросил Жид.

— К делу! отвечал Сайкс: — говори, что ты хотел сказать.

— Как бы забраться в Чертзей, Биль? сказал Жид тихим голосом, подвигая стул.

— Да. Ну, так что же? спросил Сайкс.

— Ты знаешь, что я хочу сказать, дружище, сказал Жид. — Он ведь знает, что я хочу сказать, Нанси? а?

— Нет, он не знает, с усмешкою молвил Сайкс: — или не хочет знать, что все равно. Говори же, и называй вещи настоящими их именами. Что ты сидишь и мигаешь мне, чорт возьми! Говори!

— Тише, Биль, тише! сказал Жид: — нас могут услышать, приятель, могут услышать.

— Пусть слушают! сказал Сайкс: — я не боюсь. — Но как, в-самом-деде, Сайкс боялся, то вдруг понизил голос и приутих.

— Я ведь только остерег тебя, сказал Жид. — Ну, так когда же ты думаешь забраться в Чертзей, Биль? Славная добыча, друзья, славная добыча! сказал Жид, потирая руки и моргая глазами.

— Совсем нет! холодно сказал Сайкс.

— Совсем не хочешь идти? спросил Жид, отодвигая стул.

— Совсем не хочу, повторил Сайкс: — до-тех-пор, пока это не будет безопасно.

— Так вы до-сих-пор не могли ничего приготовить? прошептал Жид, бледнея от гнева. — Не говори мне ни слова больше…

— Нет, я буду говорить тебе, возразил Сайкс. — Как ты смеешь мне приказывать? Я говорю тебе, что Тоби Кракит там вчера всю ночь напрасно старался заманить слуг в свою петлю.

— Ты хочешь сказать, Биль, сказал Жид, смягчаясь по мере того, как тот горячился: — что он не успел выманить из дома ни одного из двух слуг?

— Да, я это и хочу тебе сказать, отвечал Сайкс. — Старая госпожа держит их у себя более двадцати лет, и если бы ты давал им пятьсот фунтов, они не согласились бы помогать нам.

— Но я надеюсь, заметил Жид: — что с женщинами легче было сладить?

— Еще хуже, отвечал Сайкс.

— Как! не-уже-ли даже хитрый Тоби Кракит не мог ничего сделать? недоверчиво спросил Жид. — Ведь это женщины, Биль!

— Нет, даже хитрый Тоби Кракит ни в чем не успел, отвечал Сайкс. — Он говорит, что носил накладные усы и пестрый жилет все время, как там забавлялся, но все напрасно.