Часть 5

— Как твое имя, бездельник? закричал мистер Фенг. — Г. офицер, как его зовут?

Этот вопрос был сделан толстяку в пестром жилете, стоявшему возле стола. Он наклонился к Оливеру и повторил вопрос; но видя, что тот не в состоянии ничего понятьъ, и зная, что молчание его только более раздражит судью и ускорить приговор, сказал на удачу:

— Он говорит, что его имя Том Вайт, ваша милость.

— Он не хочет говорить громко, что ли? спросил Фенг. — Хорошо, хорошо! Где он живет?

— Где может, ваша милость, отвечал полицейский, как-будто предвидя ответ Оливера.

— Есть ли у него родители? спросил Фенг.

— Он говорит, что они давно уже умерли, отвечал полицейский на удачу.

При этом вопросе, Оливер подпал голову, и, взглянув на всех с умоляющим видом, слабым голосом попросил капли воды.

— Вздор! сказал мистер Фенг: — он хочет провести нас.

— Мне кажется, он точно болен, ваша милость, заметил полицейский.

— Я лучше вашего знаю это, сказал мистер Фенг.

— Поддержите его, сказал старый джентльмен, протягивая руки: — он упадет — Оставьте! закричал Фенг: — пусть падает.

Оливер послушался позволения и тяжело упал на пол. Полицейские посмотрели друг на друга, но никто не смел пошевелиться.

— Притворяется, сказал Фенг. — Пусть его лежит; устанет лежать — встанет.

— Чем прикажете кончить дело? громко спросил писарь.

— Его на три месяца в тяжелую работу, отвечал мистер Фенг. — Суд кончен.

Дверь отворили, и хотели уже нести безчувственного мальчика в погреб, как вдруг старик, бедно, но опрятно одетый, вбежал в комнату и подошел к столу.

— Постойте, постоите, не берите его; — ради Бога, постойте! кричал он, задыхаясь.

Хотя суд, подобный этому, имеет полную и ужасную власть над имением, добрым именем, характером и даже жизнию Англичан, подданных её величества, особенно на.участь беднейшого класса; и хотя внутри этих стен каждый день разъигрываются сцены, которые могли бы заставить ангелов плакать кровавыми слезами; но все, что здесь делается, остается тайною для публики, исключая того, что пишут в газетах. Мистер Фенг был чрезвычайно раздражен появлением нежданного посетителя.

— Это что такое? кто это? Вон его! Суд кончен! кричал мистер Фенг.

— Я хочу говорить, кричал вновь пришедший: — меня нельзя выгнать, я все видел. Я хозяин книжной лавки. Мистер Фенг, мы должны меня выслушать. Вы не смеете отказать мне.

Незнакомец говорил правду, говорил смело и решительно; отказать ему было невозможно.

— Приведите его к присяге, ворчал с досадою Фенг. — Ну, что вы хотели сказать?

— Вот что: я видел трех мальчиков, — этого и еще двух других, шедших по другой стороне улицы, в то самое время, когда джентльмен читал. Платок у него вытащил другой мальчик. Я видел это, видел, как этот поступок поразил его. — И добрый книгопродавец разсказал все, до малейшей подробности.

— Зачем же вы не пришли прежде? спросил Фенг, помолчав.

— Мне не на кого было оставить лавку. Все убежали вслед за ним. Я мог уйдти только спустя пять минут.

— Истец читал в это время, не так ли? спросил Фенг.

— Да, отвечал купец: — именно эта книга была у него в руках.

— Эта книга? сказал Фенг. — За нее заплачено?

— Нет, с улыбкою отвечал купец.

— Ах! я совсем забыл об этом, вскричал старый джентльмен.

— Прекрасно! А между-тем жалуетесь на бедного мальчика, сказал Фенг, делая комическое усилие, чтоб казаться тронутым. — Вижу, сударь, что вы завладели книгою самым подозрительным образом, неприносящим вам чести, и можете считать себя счастливым, что владелец её не хочет вас преследовать. Пусть это будет для вас уроком; в другой раз вы подвергнетесь всей строгости законов. Мальчик свободен. Суд кончен!

— Чорт возьми! вскричал старый джентльмен, выходя наконец из себя. — Чорт возьми! Я…

— Очистить залу! закричал судья. — Слышите!

Это приказание было исполнено, и раздраженного мистера Броунло вывели вон; он шел с книгою в одной руке, с бамбуковою тростью в другой, в совершенном бешенстве и досаде.

Старый джентльмен быстро прошел через двор. Маленький Оливер лежал у ворот, с открытою грудью и висками, окропленными водою; лицо его покрыто было смертною бледностию, судороги искривляли все тело.

— Бедный мальчик! бедный мальчик! сказал мистер Броунло, наклоняясь к нему. — Наймите кто-нибудь карету, ради Бога, скорее!

Карету наняли, и, бережно положив в нее Оливера по одну сторону, старый джентльмен сел по другую.

— Могу ли я ехать с вами? спросил книгопродавец.

— Поезжай, мои друг, сказал мистер Броунло: — я и забыл о тебе. А между-тем у меня все еще твоя несчастная книга. Садись… Бедняжка! нёчего терять времени…

Купец сел в карету; они поехали.

=== ГЛАВА XII. Болезнь Оливера и заботы о нем. Портрет. === Карста остановилась в темной улице близь Пентонвилля. Здесь в доме была приготовлена постель для Оливера; его осторожно положили в нее и неусыпно ухаживали за ним во все время болезни.

Но Оливер долго не мог чувствовать всей доброты новых друзей своих; солнце всходило и закатывалось не один раз, а мальчик все лежал без чувств, задыхаясь от жара горячки, который, как раскаленное железо, жжет медленно и невыносимо. Черви не так быстро точат труп, как её медленный огонь гложет внутренность человека.

Слабый, бледный, худой, он пробудился наконец от того, что ему казалось долгим, безпокойным сном. Сев на кровать, он положил голову на дрожащую руку и с безпокойством посмотрел вокруг.

— Что это за комната? где я? сказал он. — Я не здесь лег спать.

Он произнес эти слова тихим голосом, будучи еще очень слаб; но их услышали, потому-что занавес отдернулся, и старушка, чисто и опрятно одетая, встала со стула, который стоял возле кровати.

— Тише, друг мой, кротко сказала она. — Тебе надо молчать, а не то ты опять захвораешь, и тебе будет хуже, гораздо-хуже. С этими словами старушка тихо опустила на подушку голову Оливера и, откинув его волосы назад, взглянула в лицо так кротко и ласково, что у него на глазах выступили слезы.

— Милый малютка! сказала старушка: — что бы сказала теперь мать твоя, еслиб она сидела возле тебя, как я, и могла бы видеть тебя теперь?

— Может-быть, она и видит меня, прошептал Оливер, складывая рученки. — Может-быть, она сидела возле меня: мне казалось, я чувствовал это.

— Это была горячка, друг мои, сказала старушка.

— Да! задумчиво отвечал Оливер: — небо далеко, и она там так счастлива, что не должна приходить к постели бедного мальчика. Но если б она знала, что я был болен, она пожалела бы обо мне даже и там, потому-что сама была больна прежде, нежели умерла. Она верно ничего обо мне не знает, — прибавил Оливер после минутного молчания: — потому-что, еслиб видела, как они терзали меня, верно сделалась бы печальна; а лицо её всегда казалось мне светлым и счастливым, когда видал я ее во сне.

Старушка ничего не отвечала; но, отерев глаза и очки, лежавшие на одеяле, принесла ему теплого питья, а потом велела заснуть, если он не хочет быть опять болен.

Оливер молчал, потому-что хотел во всем повиноваться доброй старушке, и более потому-что почти совершенно обезсилел, сказав последния слова. Он скоро заснул и был пробужден блеском свечи, при свете которой увидел джентльмена, с большими часами в руках, щупавшого пульс его и сказавшого, что ему гораздо-лучше.

— Тебе теперь гораздо-лучше, дружок? спросил джентльмен.

— Да, покорно вас благодарю, сударь, отвечал Оливер.

— Да, знаю, сказал джентльмен: — ты немножко-голоден, не так ли?

— Нет, сударь, отвечал Оливер.

— Гм! сказал джентльмен. Нет? Я и знал, что нет. Он не голоден, мистрисс Бедвин, сказал джентльмен, смотря очень глубокомысленно.

Старушка почтительно наклонила голову, как-бы желая показать этим, что считает доктора всеведущим. Казалось, сам доктор был того же мнения.

— Тебя клонит сон, не так ли, дружок? сказал доктор.

— Нет, сударь, отвечал Оливер.

— Нет? сказал доктор с довольным видом. — Тебя не клонит сон? Ты ведь не чувствуешь жажды?

— Чувствую; мне очень хочется пить, отвечал Оливер.

— Я того и ожидал, мистрисс Бедвин, сказал доктор. — Это очень натурально; ему хочется пить, и очень хорошо. Вы можете давать ему немного чаю и хлеба, только без масла. Не держите его в большом тепле, и берегитесь, чтоб ему не было слишком-холодно, — сделайте милость.

Старушка поклонилась, и доктор вышел.

Оливер скоро опять заснул, и когда пробудился, то было уже около двенадцати часов. Скоро старушка пожелала ему доброй ночи, оставив его под надзором толстой женщины, которая принесла в узелке маленькую библию и большой ночной чепчик. Надев чепчик на голову, а библию положив на стол, и сказав Оливеру, что она пришла сидеть около его постели, подвинула она стул к камину и начала вязать чулок.

Так прошла ночь. Иногда Оливер пробуждался, и, припоминая все, что происходило с ним, долго и пламенно молился. Наконец он заснул тем крепким, спокойным сном, который заставляет забывать страдания и от которого тяжело пробуждаться.

Было уже светло, когда Оливер открыл глаза: он чувствовал себя довольным и счастливым, благополучно вынес кризис, и снова принадлежал свету.

Через три дня он мог уже сидеть на стуле, обложенный подушками, но все еще был слаб. Мистрисс Бедвин часто носила его в свою комнату, усаживала перед камином, сама садилась возле, и, смотря на него, была в таком восхищении, что начинала плакать.

— Вы очень, очень добры ко мне, сударыня, сказал Оливер.

— Полно говорить об этом, дружок, сказала старушка: — тебе пора кушать бульйон; доктор сказал, что мистер Броунло может видеть тебя в это утро, и нам надо смотреть веселее, чтоб и ему было весело. С этими словами, старушка начала разогревать столько бульйону, что им можно было бы накормить триста мальчиков в Доме Призрения.

— Ты верно любишь картины, мои дружок? спросила старушка, видя, что Оливер внимательно устремил глаза на портрет, висевший на стене против стула.

— Не знаю, сударыня, сказал Оливер, не отводя глаз: — я так мало видел картин. Как прекрасно, как кротко лицо этой дамы!

— О! живописцы всегда делают дам прекраснее, нежели как они в-самом-деле; иначе им никто не давал бы работы, сказала старушка. — Человек, который изобрел бы машину снимать лица совершенно-сходно, никогда не имел бы успеха, сказала старушка, смеясь от чистого сердца.

— Чей это портрет? спросил Оливер.

— А право, я и сама не знаю, дружок. Подлинника мы оба не знаем. Кажется, он очень тебе нравится.

— Он так хорош, так хорош…

— Но он верно не пугает тебя? с удивлением спросила старушка, заметив, что Оливер смотрит на портрет с каким-то страхом.

— О, нет, нет. Но глаза её так печальны; кажется, будто они смотрят на меня. Эта дама точно как живая; она будто хочет говорить со мною, но не может.

— Что с тобою, душенька? успокойся! вскричала испуганная старушка. — Ты еще не совсем оправился от болезни. Дай, я поверну твой стул; ты не будешь больше видеть портрета.

Но воображение Оливера по-прежнему рисовало ему милое лицо: он не хотел однако безпокоить добрую старушку и весело улыбнулся, когда она взглянула на него. Обрадованная мистрисс Бедвин начала приготовлять ему бульйон и хлеб и когда он позавтракал, послышался тихий стук в дверь. — Войдите, сказала старушка. То был мистер Броунло.

Старый джентльмен быстро вошел в комнату, но когда надел очки и ближе взглянул на Оливера, лицо его переменилось. Оливер похудел и ослаб от болезни, и напрасно старался встать, из почтения к своему благодетелю: он снова упал на стул. А как, надо сказать правду, у мистера Броунло было сердце, в котором могли бы поместиться шесть сердец обыкновенных старых джентльменов, то, по какому-то гидравлическому процессу, который мы не умеем объяснить слезы показались из. глаз его.

— Бедный мальчик! бедный мальчик! сказал мистер Броунло. Я сегодня что-то не так здоров, мистрисс Бедвин. Кажется, я простудился.

— О, верно нет, сударь.

— Не знаю, мистрисс Бедвин, не знаю. Ну, как ты себя чувствуешь?

— Очень хорошо, сударь, отвечал Оливер. — Не знаю, как мне благодарить вас за вашу доброту ко мне.

— Бедный мальчик! печально сказал мистер Броунло. — Кормили ли вы его, мистрисс Бедвин?

— Он сейчас кушал бульйон.

— Две рюмки портвейну более подкрепили бы его; не так ли, Том Вайт? а?

— Мое имя Оливер, сударь, отвечал мальчик, глядя на него с удивлением.

— Оливер? сказал мистер Броунло: — Оливер? Оливер Вайт? а?

— Нет, сударь — Твист, Оливер Твист.

— Странное имя! сказал старый джентльмен: — зачем же ты сказал судье, что твое имя Вайт?

— Я никогда не говорил этого, сударь.

Это так мало походило на правду, что старый джентльмен несколько сердито взглянул на Оливера. Но невозможно было не верить ему: все черты лица подтверждали истину слов его.

— Тут должна быть какая-нибудь ошибка, сказал мистер Броунло. И, вспомнив сходство Оливера с каким-то знакомым лицом, он все еще не сводил с него глаз.

— Надеюсь, вы не сердитесь на меня, сударь? спросил Оливер, робко подымая глаза.

— Нет, нет, отвечал старый джентльмен. — Боже мой! что это? Мистрисс Бедвин, посмотире, посмотрите!

И, говоря это, он показывал то на лицо мальчика, то на портрет, висевший над его головою. В них было живое сходство: глаза, голова, рот, — все черты лица были те же. Даже самое выражение лица было так схоже, что мистер Броунло не мог удержать своего изумления.

Оливер не знал причины такого внезапного восклицания; он испугался, и будучи еще очень слаб, снова впал в безпамятство.

=== ГЛАВА XIII. Жид и друзья его. === Когда Докинс и достойный друг его Чарльс Бэтс, похитив собственность почтенного джентльмена, погнались за Оливером, то они поступили, как мы уже имели случай заметить, самым похвальным и приличным образом в отношении к самим-себе; и так-как свобода всего дороже истинному Англичанину, то прошу читателя заметить, что этот поступок должен возвысить их в мнении всех истинных патриотов: он лучшее доказательство того, как они заботилось о своей безопасности, стараясь вполне соблюсти закон самосохранения, который философы полагают источником всех действий и явлений природы.

И так, два мальчика бежали во всю мочь по узким улицам и переулкам, наконец решились остановиться на перекрестке и перевести дух. Здесь Чарльс не мог удержаться от радостного восклицания, и, захохотав во все горло, бросился к двери и отворил ее в полном восхищении.

— Что с тобою? спросил Докинс.

— Ха! ха! ха!

— Перестань орать! сказал Докинс, с безпокойством осматриваясь кругом: — ты хочешь, чтоб нас схватили.

— Не могу удержаться от смеха, сказал Чарльс. — Как он бежал, прятался за углами, оглядывался назад, а мы бежали сзади с платком в кармане! И он снова принялся хохотать.

— Что скажет Феджин? спросил наконец Докинс.

— Как что?

— А что? Сказал Докинс.

— Ну, что же он может сказать нам? спросил Чарльс, вдруг потеряв всю веселость: — что он может сказать?

«Хитрец» начал свистать, и, сняв шляпу, почесал затылок.

— Что ты думаешь? спросил Чарльс.

Докинс не отвечал ни слова, но, снова надев шляпу, поднял длинные фалды фрака и пошел домой. Чарльс печально пошел сзади. Стук шагов их заставил вздрогнуть старого Жида, который сидел перед огнем с куском хлеба в одной руке и перочинным ножом в другой. На его бледном лице появилась предательская улыбка, когда он приставил ухо к двери и начал прислушиваться.

— Кто же это? проворчал Жид, изменяясь в лице. — Их только двое! Где жь третий?

Шаги приближались; дверь тихо отворилась; Докинс с Чарльсом вошли и заперли ее за собою.

— Где Оливер? спросил в бешенстве Жид с угрожающим видом: — где он?

Маленькие плуты смотрели на своего начальника, как-бы испугавшись его гнева; потом взглянули друг на друга, но не отвечали ни слова.

— Где жь он? спросил Жид, схватывая Докинса за воротник и сжимая его: — говори, или я задушу тебя!

Феджин был так страшен, что Чарльс, видя свою очередь быть задавлену, пал на колени и поднял громкие, продолжительный рев.

— Будешь ли ты говорить? закричал в бешенстве Жид.

— Ну, он попался на крючок, вот и все, сказал с досадою Докинс. — Пустите меня, слышите ли? — Высвободившись из своего огромного фрака, он оставил его в руках старого Жида и, схватив со стола вилку, пустил ее ему в жилет.

Но Жид с легкостию, которой невозможно было от него ожидать, отскочил назад и, схватив бутылку, готов был бросить ее в голову своего противника. В это время Чарльс, ужасно закричав, обратил на себя его внимание, и бутылка полетела в этого джентльмена.

— Что у вас за шум? сказал грубый голос. — Кто это бросил в меня? Хорошо, что в меня попало только пиво, а то бы я дал знать себя… Я никак не думал, что адский, проклятый, богатый Жид станет лить что-нибудь кроме воды. Что у вас тут, Феджин? Чорт возьми, я весь забрызган пивом. Войди сюда; что ты стоишь за дверьми, или стыдишься своего барина? Сюда!

Человек, говоривший эти слова, казался не старее тридцати-пяти лет. Он был в черном бархатном фраке, в толстых суконных брюках, в светлых башмаках и серых чулках, выказывавших пару огромных ног. На голове его надета черная шляпа; вкруг шеи обвязан грязный толковый платок с длинными концами, которыми этот человек утирал лицо: на галстухе красовалось широкое, грубое лицо с небритою бородою, двумя блестящими глазами, из которых один был окружен красивыми цветами радуги, следствием недавно-полученного удара.

— Войди же, слышишь ты? ворчал этот молодец. Белая, мохнатая собака, с мордою расцарапанною и избитою во многих местах, вошла в комнату.

— Зачем ты не вошел прежде? Ты, кажется, гордишься тем, что не признаешь меня перед чужими? Ложись!

За этим приказанием последовал удар ногою, который оттолкнул собаку в другой угол комнаты. Но, казалось, она привыкла к такому обращению, свернулась в углу, тихо и поминутно открывая и закрывая болезненные глаза свои, будто осматривала комнату.

— Что ты развозился? Ты обижаешь детей, жадное, ненасытное животное? Я удивляюсь, как они не убьют тебя. На их месте я давно отправил бы тебя на тот свет, или продал бы кому-нибудь, чтоб тебя как урода держали в банке.

— Тише, тише, мистер Сайкс! сказал Жид, дрожа всем телом: — не говорите так громко.

— Ты разве не знаешь моего имени?

— Да, да, Биль Сайкс, сказал Жид с смирением. — Вы, кажется, разсердились, Биль?

— Ты сам, кажется, сошел с ума, старый скряга! вскричал Сайкс.

Жид дернул его за рукав, и указал на мальчиков.

Сайкс показал вид, что делает петлю, и потом наклонил голову на левое плечо; знак этот Жид понимал очень хорошо. Потом он спросил себе вина. — Смотри только, не положи в него яду! сказал Сайкс, кладя шляпу на стол.

Это сказано было в шутку; но если бы говоривший мог видеть ужасный взгляд, с которым Жид закусил губу, наливая вино, то мог бы подумать, что предупреждение не было излишним.

Проглотив три или четыре стакана вина, Сайкс решился выслушать разсказ мальчиков о том, как взяли Оливера, — разсказ с большими прибавлениями и изменениями.

— Я боюсь, сказал Жид: — он может разсказать кое-что, и нам будет плохо. Пожалуй, доберутся и до других, и тогда, я думаю, тебе будет хуже, чем мне.

Сайкс вздрогнул и вдруг оборотился, дико смотря на Жида; но плечи старика поднялись выше ушей, и глаза были устремлены на противоположную стену.

Наступило продолжительное молчание. Все члены этой честной компании казались погруженными в размышления, не исключая и собаки, которая, оскалив зубы, готова была вцепиться в ноги первому джентльмену, которого встретит на улице.

— Кому-нибудь надо узнать, что происходило в полиции, сказал Сайкс, вдруг смягчая голос.

Жид кивнул головою.

— Если он не оправдался и его заперли, то бояться нечего; он прийдет назад, сказал Сайкс: — и тогда за ним нужно присматривать.

Жид опять кивнул головою.

Польза такого поступка была очевидна; но, к-несчастию, тут встретилось важное препятствие; Докинс, Чарльс Бэтс, Феджин и Сайкс имели такое глубокое отвращение от полиции, что ни за что в свет не соглашались идти туда.

Трудно определить, долго ли бы они сидели, в нерешительности смотря друг на друга, еслиб приход двух дам, которых Оливер уже видел один раз, не оживил разговора.

— Чудесно! сказал Жид: — Бэт пойдет; не так ли, милая?

— Куда? спросила она.

— Только в полицию, моя красавица, сказал ласково Жид.

Дама не сказала решительно, что она не хочет идти, но просила, если можно, избавить ее от этого поручения.

Жид нахмурился и отворотился от этой дамы, которая была в красном платье, зеленых башмаках и желтой шляпке, к другой.

— Ну, милая Нанси, что вы скажете?

— Что этому не бывать; нечего и думать об этом, Феджин, отвечала Нанси.

— Что это значит? спросил Сайкс, сердито смотря на нее.

— Я сказала, Биль, кокетливо отвечала дама.

— Тебе лучше всего идти, заметил Сайкс: — тебя там никто не знает.

— А как я не хочу идти, то все равно, знают меня там, или нет.

— Она пойдет, Феджин, сказал Сайкс.

— Нет, она не пойдет, Феджин, вскричала Нанси.

— Пойдет! сказал Сайкс.

И Сайкс был прав. Просьбами, угрозами, обещаниями ее склонили наконец исполнить поручение. Она надела чистый белый передник, накрыла папильйотки соломенною шляпкою — все это достали из ящиков Жида — и хотела идти.

— Подожди немного, сказал Жид, вынимая маленькую покрытую корзинку. — Возьми это в одну руку; так будет приличнее.

— А в другую руку дай ей ключ от дверей, сказал Сайкс.

— Да, да, отвечал Жид, навешивая большой ключ на руку Нанси. — Вот так: хорошо, очень хорошо, прибавил он, потирая руки.

— О, брат мой! мой бедный, милый, драгоценный брат! вскричала Нанси, заливаясь слезами. — Что с ним сделалось? Куда они девали его? Сжальтесь надо мною, господа-джентльмены: скажите, не видели ли вы моего брата; умоляю вас, господа-джентльмены…

Произнеся эти слова самым плачевным голосом, к величайшему восхищению слушателей, мисс Нанси с улыбкою поклонилась и исчезла.

— Она прекрасная девушка! сказал Жид, обращаясь к своим друзьям и качая головою, как-бы советуя им брать с неё пример.

— Делает честь своему полу, сказал Сайкс, наливая стакан и ударяя по столу своим огромным кулаком. — Пью за её здоровье и желаю, чтоб все были на нее похожи!

Между-тем, Нанси продолжала путь свой и, не смотря на маленькую природную робость, происходившую от непривычки ходить по улицам одной, без провожатого, достигла в совершенной безопасности управы благочиния.

Вошед во двор, она тихо постучала ключом у одной из дверей тюрьмы и начала прислушиваться, — никто не отвечал. Она стала кашлять и снова прислушивалась, — прежнее молчание. Наконец она решилась спросить.

— Нолли, дружок! шептала Нанси нежным голосом: — Нолли!

Но тут не было никого, кроме несчастного преступника, который был взят за то, что играл на флейте, и который, как виновный против общества, был отослан мистером Фенгом в исправительный дом на один месяц с приличным и забавным замечанием, чтоб он дул лучше в мельницу, нежели в флейту, принося тем обществу пользу. Несчастный не отвечал ни слова, будучи занят потерею флейты, которую конфисковали в пользу бедных. Нанси перешла к следующей двери, и опять начала стучаться.

— Ну! кричал слабый, хриплый голос.

— Нет ли здесь маленького мальчика? спросила Нанси, рыдая.

— Нет, отвечал голос: — Бог избавил.

Тут был шестидесяти-пяти-летний бродяга, которого посадили в тюрьму за то, что он не играл на флейте, или, говоря другими словами, просил милостыню на улицах и ничего не работал.

Но как никто из преступников ничего не знал об Оливере, то Нанси решилась обратиться к полицейскому офицеру в пестром жилете, и с плачем, с жалобами спросила о своем милом братце.

— У меня нет его, милая, сказал полицейский.

— Где же он? спросила Нанси с отчаянием.

— Его взял с собою джентльмен.

— Какой джентльмен? О, Боже мой! какой джентльмен? вскричала Нанси.

Полицейский разсказал глубоко-опечаленной сестре, что Оливер был взят больной в полицию и выпущен оттуда по ходатайству свидетеля, который доказал невинность Оливера; что истец взял его к себе в дом близь Пентонвилля, потому-что он слышал, как джентльмен приказал кучеру туда ехать.

В ужасном состоянии неизвестности, молодая женщина вышла из дверей и побежала к жилищу Жида.

Едва Сайкс выслушал её разсказ, как тотчас позвал свою белую собаку, и, надев шляпу, вышел из комнаты, не говоря ни слова.

— Мы должны узнать, где он теперь, друзья мои; его надо найдти, сказал Жид, сильно встревоженный — Нанси, мне непременно надо найдти его: верю тебя во всем, милая, и докажу это. Постой, постой, прибавил Жид, дрожащею, рукою отпирая ящик: — вот вам деньги, друзья мои. З-запру сегодня на ночь эту лачугу: вы знаете, где найдти меня. Не медлите здесь ни минуты!

С этими словами он проводил их за дверь, запер ее на замок, вынул ящичек, который, открывал перед Оливером, и проворно начал прятать часы и брильянты под платье.

Удар в дверь ужаснул его. — Кто там? вскричал он голосом отчаяния.

— Я! отвечал голос Докинса.

— Что тебе надо? вскричал с нетерпением Жид.

— Нанси спрашивает, куда привести его потом: сюда, или в другое место, знаешь? спросил Докинс.

— Да, отвечал Жид; где бы она ни нашла его. Найдите его, найдите его непременно. Ужь потом я знаю, что с ним делать.

Мальчик пробормотал какой-то ответ, и сошел с лестницы.

— Он не успеет нам ничего сделать, сказал Жид, продолжая свое занятие: — если и откроет наше убежище своим новым друзьям.

=== ГЛАВА XIV о том, что случилось с Оливером у мистера Броунло. Предсказание Гримвига. === Оливер скоро очнулся от обморока, в который ввергло его внезапное восклицание мистера Броунло. Старый джентльмен и мистрисс Бедвин в разговорах с мим никогда не упоминали о картине, а старались его занимать веселыми разсказами. Он был еще очень слаб и не мог бы сойдти к завтраку; но когда на другой день его принесли в комнату ключницы, глаза его прямо обратились на стену, в надежде опять взглянуть на лицо прекрасной дамы. Но ожидание его было напрасно: — портрет сняли.

— Ах! сказала ключница: — ужь его нет.

— Вижу, со вздохом отвечал Оливер: — зачем его сняли?

— Его сняли, дружок, потому-что мистер Броунло сказал, будто он безпокоит тебя и может помешать твоему выздоровлению.

— О нет, он нисколько не безпокоит меня, сударыня, сказал Оливер. — Я любил смотреть на него; я очень любил ого.

— Хорошо, хорошо! весело сказала старушка: — выздоравливай поскорее, и портрет опять повесят, обещаю тебе это; а теперь поговорим о чем нибудь другом.

Вот все, что Оливер мог узнать о портрете; и как старушка с такою заботливостью ходила заним во время его болезни, то он, боясь безпокоить ее распросами, внимательно слушал её разсказы о доброй и прекрасной её дочери, которая была замужем за добрым и прекрасным человеком и жила в деревне; о сыне, который был писарем у богатого купца в Вестиндии, и который также был прекрасный молодой человек; он четыре раза в год писал домой такия почтительные письма, что слезы текли из глаз её. Пока старушка исчисляла все добрые качества своих детей и достоинства своего доброго мужа, который, бедный, умер двадцати-шести лет, наступало время, делать чай; а после чаю она учила Оливера играть в пикет; наконец, маленький больной ужинал и ложился спать.

Прекрасны были дни выздоровления Оливера. Все было так тихо, чисто и в порядке; все были так добры и ласковы, что после шума и безпокойств, среди которых он всегда жил, ему казалось, что он в раю. Едва он был в состоянии надеть платье, как мистер Броунло сделал ему новую пару, новую шапку и новые башмаки. Когда Оливеру сказали, что он может делать что хочет с своим старым платьем, то он подарил его служанке, которая была всегда с ним ласкова, просил продать платье какому-нибудь Жиду, а деньги взять себе. Она тотчас исполнила это, и когда Оливер увидел из окна, как Жид положил платье его в мешок и ушел, то он пришел в восхищение, что ему не прийдется более носить его.

Однажды вечером, когда Оливер сидел, разговаривая с мистрисс Бедвин, пришли сказать, что мистер Броунло зовет его к себе в кабинет.

— Скорее вымой руки и дай мне причесать тебя, сказала мистрисс Бедвин. Если б мы знали, что тебя позовут, то надели бы чистенький воротничок.

Оливер сделал все, что приказывала ему старушка, и одев его, она не могла удержаться, чтоб опять не полюбоваться на своего фаворита.

Ободренный Оливер постучал у двери кабинета, и когда мистер Броунло позволил ему войдти, он увидел себя в маленькой комнатке, заставленной книгами, с окном, выходившим в сад. Перед окном стоял стол, возле которого сидел мистер Броунло и читал что-то. Увидев Оливера, он, отложив книгу, велел ему подойти к столу и сесть. Оливер повиновался, удивляясь, где найдти столько людей, чтоб прочитать столько книг, которые, казалось, написаны были для того, чтоб сделать свет умнее.

— Много книг, не так ли, дружок? сказал мистер Броунло, заметя, с каким любопытством Оливер смотрел на шкапы, достававшие от полу до потолка.

— Очень-много, сударь, отвечал Оливер: — я никогда не видывал столько.

— Ты прочтешь их, если будешь вести себя хорошо, кротко сказал старый джентльмен: — и это будет нравиться тебе более, нежели смотреть на переплеты, хоть иногда обертки и составляют лучшее достоинство книги.

— Я думаю, они должны быть очень тяжелы, сказал Оливер, показывая на огромные волюмы с богатою позолотою.