Часть 4

— Что с тобою, любезный? сказал странный джентльмен Оливеру.

— Я очень устал и очень голоден, отвечал Оливер, со слезами на глазах. — Я все шел пешком, семь дней был в дороге.

— Семь дней в дороге! сказал юный джентльмен. О, понимаю. Цапля послала? Но, прибавил он, смотря с удивлением на Оливера: — ты, кажется, не знаешь, что такое цапля, дружок?

Оливер смиренно отвечал, что это, кажется, птица.

— О, как же ты прост, дружок! вскричал юный джентльмен. — Цапля — значит судья, и если ты идешь по приказанию цапли, то уже назад не воротишься; надо идти вперед. Ты никогда не был на мельнице?

— На какой мельнице? спросил Оливер.

— На какой мельнице? Ну, на мельнице, которой нужно так мало места, что она может молоть хоть в кружке, и чем тише ветер, тем лучше, потому-что тогда нельзя достать рабочих. Но пойдем, сказал юный джентльмен, ты верно голоден.

Помогши Оливеру встать, юный джентльмен зашел в ближайшую лавку, купил ветчины и хлеба, потом пошел с Оливером в трактир и велел подать себе пива. По приглашению своего таинственного друга, Оливер начал завтракать с большим аппетитом, между-тем, как странный мальчик разсматривал его с большим вниманием.

— В Лондон идешь? сказал наконец странный мальчик, когда Оливер кончил.

— Да-с.

— Есть квартира?

— Нет-с.

— Деньги?

— Нет.

Странный мальчик начал свистать и запустил руки в карманы, сколько было можно.

— Вы живете в Лондоне? спросил Оливер.

— Да, когда я бываю дома, отвечал мальчик: — я думаю, тебе нужно где-нибудь ночевать сегодня?

— Да, я не спал с-тех-пор, как вышел из дому, отвечал Оливер.

— Не реви понапрасну, сказал юный джентльмен: — я должен к вечеру быть в Лондоне, где я знаком с одним почтенным джентльменом; он даром даст тебе квартиру и ничего с тебя не возьмет… то-есть, если знакомый ему джентльмен отрекомендует тебя. А разве он не знает меня? Ну, не совсем — конечно!

Юный джентльмен улыбнулся, желая показать, что последния слова он говорил в насмешку, и допил пиво.

Невозможно было отказаться от такого неожиданного приглашения, тем более, что джентльмен советовал Оливеру не терять напрасно времени. Скоро между ими завязался дружеский и откровенный разговор, из которого Оливер узнал, что имя его друга Джек Докинс, и что он любимец и protégé старого джентльмена, о котором упоминал.

Одежда мистера Докинса ничего не говорила хорошого в пользу его покровителя; но как в откровенном разговоре он признался, что между приятелями он известен под именем «Хитреца», то Оливер старался по возможности составить себе хорошее мнение о старом джентльмене, с которым надеялся вскоре короче познакомиться.

Так-как Джек Докинс не хотел войдти в Лондон прежде наступление ночи, то они достигли Излингтона не ранее одиннадцати часов и вошли в узкую, извилистую улицу, в которой Докинс, ускорив шаги, просил Оливера не отставать от него ни на шаг.

Все внимание Оливера устремлено было на то, чтоб не потерять своего путеводителя; однако он успел бросить беглый взгляд на обе стороны дороги, по которой они шли. Улица была чрезвычайно узка и грязна, воздух заражен каким-то невыносимым запахом. В ней было много маленьких лавок, но казалось, что в них торговлю производили только детскими шляпами, и хотя было уже поздно, однако им часто встречались дети, входившия и выходившия из лавок, или выглядывавшия в окна. Переулки, на каждом шагу пересекавшие улицу, наполнены было бродягами и пьяницами.

Оливер начал уже размышлять о том, не бежать ли ему назад, как вдруг проводник, схватив его за руку, толкнул в отворенные ворота дома, стоявшого на самом конце улицы, и, вошед в корридор, запер за собою дверь.

— Ну! кричал голос сверху в ответ на свист Докинса.

— Plummy и Slam! был ответ.

Казалось, слова эти были паролем или сигналом, потому-что свеча блеснула на конце корридора и осветила лицо человека, стоявшого у перил старой лестницы.

— Вас двое, сказал человек, отдаляя свечу и заслоняя свет рукою. — Кто другой?

— Новичок, отвечал Докинс, толкая Оливера вперед.

— Откуда он?

— Из Гренландии. Что, Феджин наверху?

— Да; ступайте. — Свечка исчезла и человек скрылся.

Оливер, одною рукою ощупывая стену, а другою держась за своего спутника, начал с большим трудом подыматься по темной развалившейся лестнице, между-тем, как товарищ его шел так быстро, что, казалось, давно знал ее. Он отпер дверь в комнату и втащил за собою Оливера.

Стены и потолок комнаты были совершенно черны от ветхости и нечистоты. Простой стол стоял перед огнем, а на нем свеча, воткнутая в бутылку, две или три оловянные стопы, кусок масла и тарелка. На очаги был котел, в котором кипело что-то; а возле, с вилкою в руках, старый, сгорбленный Жид, на отвратительное лицо которого падали клочки рыжих, курчавых волос. На нем был грязный фланелевый сюртук без воротника; казалось, все внимание его было разделено между очагом и веревкой, на которой висело несколько шелковых платков. На полу постлано несколько постелей, одна возле другой; а вокруг стола сидели четыре или пять мальчиков, не старее Докинса, куря из длинных глиняных трубок и допивая вино с видом пожилых людей. Все они окружили своего товарища, который сказал шопотом несколько слов Жиду и потом оборотился к Оливеру; то же сделал и Жид с вилкою в руке.

— Вот он, Феджин, сказал Докинс: — мой друг, Оливер Твист.

Жид усмехнулся, и, отвесив низкий поклон Оливеру, протянул ему руку, говоря, что надеется иметь честь покороче с ним познакомиться. Потом мальчики с трубками окружили его и крепко жали ему обе руки, особенно ту, в которой он держал свои маленький узелок. Один джентльмен взял на себя труд спрятать его шапку; другой был так услужлив, что положил руки в его карманы, с тем, чтоб избавить его от труда самому опорожнивать их, когда будет ложиться спать. Может-быть, эти учтивости простирались бы и далее, еслиб вилка Жида не усадила всех по местам.

— Нам очень, очень приятно видеть вас, Оливер, сказал Жид. — Эй, «хитрец»! сними-ка с очага котел и подвинь к огню стул для Оливера. А! ты смотришь на носовые платки, дружок? Их много здесь, не-правда-ли? Нам отдают их для мытья… только, Оливер, только. Ха! ха! ха!

Все воспитанники веселого старого джентльмена громко засмеялись при последних словах его. Оливер съел свою порцию. Жид налил для него стакан воды с ромом, говоря, чтоб он поскорее все выпил, потому-что его дожидаются другие. Оливер исполнил, чего от него требовали, и почти тотчас после этого почувствовал, что его тихо опустили на одну из постелей; он заснул крепким сном.

=== ГЛАВА IX, которая содержит в себе дальнейшие подробности о веселом старом джентльмен и его воспитанниках. === Было уже поздно, когда на другое утро Оливер пробудился от крепкого, долгого сна. В комнате никого не было, кроме старого Жида, который варил кофе для завтрака и что-то насвистывал, мешая кофе железною ложкою. Иногда он вдруг останавливался, прислушиваясь к малейшему шуму внизу; потом снова продолжал насвистывать и мешать кофе.

Хотя Оливер уже не спал, но еще не совершенно проснулся. Есть особенное состояние между сном и пробуждением: вы более пяти минут находитесь в усыплении с открытыми глазами, ощущая все, что происходит вкруг вас, между-тем, как другие ваши чувства находятся в совершенном бездействии. Оливер был именно в таком положении. Он видел Жида полуоткрытыми глазами, слышал его тихий свист и звук ложки по кофеннику, а между-тем не мог пошевельнуться.

Когда кофе был готов, Жид снял кофейник и, несколько минут оставаясь в нерешимости, как-бы не зная, что делать, обернулся, и, посмотрев на Оливера, назвал его по имени. Но Оливер не отвечал и казался спящим.

Обезопасив себя с этой стороны, Жид тихо подкрался к двери и запер ее на замок. Потом, показалось Оливеру, вытащил он из-под пола маленький ящик и поставил его на стол. Глаза его заблистали, когда он отворил его. Подвинув к столу старый стул, он сел, и вынул из ящичка богатые золотые часы, осыпанные брильянтами.

— А-га! сказал Жид, пожимая плечами и искривляя лицо ужасною улыбкою. — Ловкие собаки! ловкие собаки! Попались! молодцы! молодцы!..

С такими восклицаниями Жид положил часы на прежнее место. Потом из того же ящика вынул по-крайней-мере полдюжины таких же часов и разсматривал их с таким же удовольствием; потом начал вынимать цепочки, фермуары, браслеты и другия брильянтовые вещи, такой цены и работы, что Оливер от роду ничего подобного не видывал.

Положив на место вещи, Жид вынул другой ящичек, такой маленький, что он умещался на ладони. Положив его на стол, Жид заслонил его рукою, и начал разсматривать долго и выимательно. Наконец, как-бы отчаясь в успехе, отодвинул назад стул, и пробормотал:

— Чудесная вещь казнь! Мертвые никогда не раскаиваются; мертвые никогда не вспоминают старых грехов. А это чудесная вещица для продажи! Пятеро попались, и un один не воротился назад!

При этих словах, блестящие глаза Жида, без цели блуждавшие по комнат, упали на лицо Оливера; глаза мальчика были устремлены на него в безмолвном любопытства, и Жид в то же мгновение понял, что за ним примечают. Он запер ящичек и, схватив нож, лежавший на стол, в бешенстве вскочил с своего места. Члены его дрожали в ужас; Оливер мог приметить, что нож блеснул в воздух.

— Что это значит? сказал Жид. — Зачем ты подсматриваешь за мною? Зачем ты проснулся? Что ты видел? Говори! скорее, скорее, если тебе дорога жизнь!

— Я не мог спать долее, сударь, робко отвечал Оливер: — я очень жал то, что помешал вам, сударь.

— Ты уже проснулся час назад? спросил Жид, сурово глядя на мальчика.

— Нет, нет! уверяю вас, сударь.

— Правда ли? вскричал Жид, смотря с большею яростию на Оливера.

— Клянусь вам, правда, сударь; быстро отвечал Оливер. — Я не просыпался.

— Полно, полно, дружок! сказал Жид, вдруг принимая прежний вид, и будто бы играя ножом. Я ведь знаю. Я только хотел испугать тебя. Ты добрый мальчик. Ха! ха! ты не трус, Оливер, сказал Жид, потирая руки, по все еще с безпокойством смотря на ящик.

— Ты видел эти красивенькие вещицы, дружок? спросил Жид, закрывая рукою ящичек.

— Да, сударь.

— А! вскричал Жид, бледнея. — Они… они мои, Оливер; это мои вещицы. Это моя маленькая собственность, все, что мне остается на старости. Люди зовут меня скупцом, нищим; вот и все.

Оливер подумал, что старик точно должен быть скуп, когда живет в таком гадком месте, имея столько часов; но думая, что быть может привязанность его к «хитрецу» и другим мальчикам слишком дорого ему стоит, только взглянул равнодушно на Жида, и спросил можно ли ему встать.

— Можно, дружок, можно, отвечал старик. Там за дверью стоит ведро воды; принеси его сюда, а я достану тебе кувшин умыться.

Оливер встал, достал ведро, и когда воротился назад, ящичек уже исчез.

Едва он успел вымыться и вылить воду из кувшина за окно, по приказанию Жида, Докинс воротился, вместе с веселым другом, которого Оливер накануне видел курящим, и знал под именем Чарльса Бэтса. Все четверо сели за стол, начали пить кофе и есть пирожки, которые Докинс принес в шляпе.

— Ну, сказал Жид, лукаво взглянув на Оливера, и обращаясь к Докинсу — надеюсь, вы поработали сегодня утром, друзья?

— Славно, отвечал Докинс.

— Как волы, прибавил Бэтс.

— Умницы, умницы! сказал Жид. Что ты принес, «хитрец»?

— Пару бумажников.

— Набитых? спросил Жид, дрожа от ожидания.

— Порядочно, отвечал Докинс, вынимая два бумажника, один зеленый, другой красный.

— Не слишком-то туги, сказал Жид, развертывая их: — но очень чистой и хорошей работы. Хорош мастер, Оливер?

— Очень хороший, сударь, отвечал Оливер. На это Бэтс громко засмеялся, и Оливер смутился, думая, что сказал какую-нибудь глупость.

— А у тебя что, дружок? сказал Жид Бэтсу.

— Тряпки, отвечал Бэтс, вынимая из кармана четыре носовые платка.

— Хорошо, сказал Жид, внимательно разсматривая их: — очень хорошие платки; ты худо заметил их, Бэтс; надо иголкой снять прочь метки; мы выучим этому Оливера. Как ты думаешь, Оливер? а? Ха, ха, ха!

— Если вам угодно, сударь, отвечал Оливер.

— Ты хотел бы делать платки так скоро, как Бэтс? спросил Жид.

— Очень хотелось бы, еслиб вы только научили меня.

Мистеру Бэтсу ответ этот показался так смешон, что он снова захохотал во все горло, расплескавши свой кофе.

— Что за простак! сказал Бэтс, оправляясь от смеха.

Докинс не сказал ни слова, погладил Оливера по голове, прибавив, что его всему научат; между-тем, старик, видя, что Оливер покраснел, переменил разговор, спросив, много ли было народу в это утро при казни. Ответы обоих мальчиков заставляли его удивляться, как они могли найдти время быть везде, будучи столь трудолюбивыми.

Когда кончился завтрак, веселый старик и два мальчика начали играть в очень-занимательную и необыкновенную игру — вот как: веселый старичок, положив в один из карманов своих брюк табакерку, в другой бумажник, а в карман фрака часы; надев цепочку на шею, пристегнув к манишке брильянтовую булавку, и плотно застегнув фрак, положил футляр от часов и платок в карманы, и начал ходить по комнате, постукивая палкою и передразнивая старых джентльменов, которые на каждом шагу встречаются по улицам. Иногда он останавливался у печки, иногда у двери, делая вид, будто смотрит на окна лавок. В это время он боязливо оглядывался кругом, как-бы боясь воров, и поминутно ощупывал карманы, опасаясь, не потерял ли чего-нибудь. Все это делал он так смешно и натурально, что Оливер хохотал до слез. Между-тем, оба мальчика шли вслед за ним и так быстро отскакивали, когда он оборачивался, что невозможно было следовать за их движениями. Наконец, Докинс наступил ему на ногу, между-тем, как Бэтс споткнулся сзади его; и в минуту они с неимоверною быстротою отобрали у него табакерку, бумажник, часы, цепочку, булавку, платок, даже футляр от часов. Если старик чувствовал руку в кармане, тотчас кричал об этом, и тогда игра начиналась снова.

Лишь-только кончилась игра, пришли две молодые дамы повидаться с джентльменами; одну из них звали Бэт, другую Нанси. Длинные волосы их довольно-неопрятно зачесаны назад; чулки и башмаки очень грязные. Они не были красавицами, но имели живой румянец на лице, и веселый, откровенный взгляд. Свободное и приятное обращение их заставило Оливера думать, что они были прекрасные девушки, и в том не было никакого сомнения.

Эти гостьи оставались долго. Одна из них стала жаловаться на холодную погоду; подали вина, и разговор оживился. Наконец Чарльс сказал, что пора идти; вскоре после того, он, вместе с Докинсом и двумя молодыми дамами, вышел; Жид всем им дал денег.

— Вот, дружок, сказал Жид: — чудесная жизнь, не так ли? Они ушли на целый день.

— Ужь кончили они свою работу? спросил Оливер.

— Да, сказал Жид. — Разве, может-быть, по дороге им встретится какая-нибудь работа; они верно от неё не откажутся. Бери с них пример, дружок, бери с них пример, продолжал Жид, постукивая кулаком но столу: — делай все, что они скажут тебе, и во всяком случае спрашивай у них совета; особенно у «хитреца». Он будет великим человеком, и тебя может сделать тоже великим человеком, лишь только слушай его. Что? мой платок висит из кармана, дружок? спросил Жид, вдруг останавливаясь.

— Висит, сударь, отвечал Оливер.

— Попробуй, не можешь ли ты выдернуть его так, чтоб я не почувствовал. Ты видел, как мы играли поутру.

Оливер схватился за карман одною рукою, подражая Докинсу, а другою вдруг вытащил платок.

— Выдернул? спросил Жид.

— Выдернул, сударь, сказал Оливер, показывая платок.

— О, да ты проворный молодец, дружок! сказал веселый старик, гладя по голове Оливера. — Я никогда не видывал такого умника. Вот тебе шиллинг. Если ты будешь успевать в этом, то сj-временем сделаешься великим человеком. Теперь поди сюда, я покажу тебе как снимать метки с платков.

Оливер удивлялся, каким образом он может сделаться великим человеком, вытаскивая в игре платок из кармана старого джентльмена; но разсудив, что Жид, будучи гораздо старше его, должен знать это лучше, молча подошел за ним к столу и скоро прилежно занялся новою наукою.

=== ГЛАВА X. Оливер короче знакомится с характером общества, в которое вступил, и приобретает большую опытность. === Несколько дней Оливер оставался в комнат Жида, снимая метки с платков (которых каждый день приносили множество), и иногда принимая участие в игре выше описанной, в которую Жид и два мальчика играли непременно каждое утро. Наконец ему захотелось подышать чистым воздухом; он стал настойчивее просить старика позволить ему идти на работу с двумя другими товарищами.

Оливер часто замечал строгую нравственность старика. Когда Чарльс или «хитрец» возвращались вечером домой с пустыми руками, он с жаром изъяснял все их пороки, происходящие от праздности и лености, и принуждал их к деятельной жизни, отсылая спать без ужина. Один раз он разсердился до того, что запер их внизу на целую ночь.

Наконец, однажды утром, Оливер получил позволение идти на работу. Работы с платками не было уже два или три дня, и обеды становились хуже и хуже. Вероятно, эти причины понудили старого джентльмена изъявить свое согласие; он отпустил Оливера, вверив его надзору Чарльса и друга его Докинса.

Три мальчика вышли вместе: «хитрец» по обыкновению, с отогнутыми рукавами и шляпою на бок; Чарльс положив в карман руки, а Оливер между ими, не понимая, куда они идут и какого рода ремеслу начнут учить его.

Они шли лениво и тихо; Оливер скоро начал думать, что его товарищи хотят обмануть старого джентльмена, и вовсе не пойдут на работу. «Хитрец» имел дурную привычку снимать по дороге шапки с маленьких мальчиков и бросать вверх, а Чарльс Бэтс, должно быть, не имея никакого понятия о правах собственности, брал с лотков яблоки, и тоже бросал их в карманы свои, которые были так вместительны, что наполнялись без счету. Все это не нравилось Оливеру; он хотел уже воротиться назад, как внезапная перемена с «хитрецом» привлекла на себя его внимание.

Только-что выходили они из улицы, когда Докинс вдруг остановился, и, положив на губы палец, осторожно отозвал назад своего товарища.

— Что с вами? спросил Оливер.

— Тише! отвечал Докинс: — видишь ты этого старого филина около книжной лавки?

— Старого джентльмена? спросил Оливер. — Вижу.

— Пусть он идет, сказал «хитрец».

— Первый опыт, заметил Чарльс Бэтс.

Оливер с изумлением смотрел то на того, то на другого, но не смел делать вопросов, потому-что оба мальчика тихо перешли через дорогу и начали вертеться около старого джентльмена, который обратил на себя их внимание. Оливер сделал несколько шагов за ними, и не зная идти ли вперед, или бежать назад, стоял в безмолвной нерешимости.

Старый джентльмен был весьма почтенной наружности, с напудренною головою, в золотых очках, в зеленом фраке с черным бархатным воротником и в белых брюках, с бамбуковою тростью под мышкой. Он взял книгу из лавки и читал так громко, как-будто был у себя дома. Занятый чтением, не видел он ни библиотеки, мы улицы, ни мальчиков, — словом, ничего, кроме книги.

Каков же был ужас и отчаяние Оливера, когда он, стоя в нескольких шагах, увидел, как Докинс опустил руку в карман старого джентльмена, и, вынув оттуда платок, передал его Чарльсу; потом оба они пустились бежать и «крылись за углом!

В одну минуту значение носовых платков, часов, брильятов и Жида открылось пред глазами Оливера. Кровь охладела в его жилах; он стоял, не помня сам себя, и потом, сам не зная, что делает, бросился бежать со всех ног.

Все это произошло в одну минуту, и в то время, как Оливер бросился бежать, старый джентльмен, опустив руку в карман и не нашед там платка, вдруг обернулся. Он увидел бегущого мальчика, тотчас заключил из этого, что нашел мошенника, и закричав: „держите вора!“ побежал за ним, с книгою в руках.

Но не один старый джентльмен поднял крик. Докинс и Чарльс, чтоб избежать общого внимания, зашли в первые вороты за углом. Услышав крик и увидев бегущого Оливера, они проворно выбежали, и крича: „держите вора!“ пустились догонять его. как честные люди.

Конечно, Оливер был воспитан философами; но он не был еще теоретически знаком с их превосходною аксиомою, что самосохранение — первый закон природы. Незнание этого еще более устрашало его, и он летел как ветер, преследуемый старым джентльменом и двумя мальчиками.

„Держите вора! держите вора!“ эти звуки производят волшебное действие. Купец оставляет свою лавку, извощик карету, мясник бросает свою ношу, булочник свою корзину, молочница кувшины, почтальйон свои пакеты, школьник свои книги, дитя свой мячик. Все бегут, смешавшись, толкая друг друга, сбивая с ног, крича, бранясь, сзывая собак и изумляя прохожих: улицы, переулки повторяют их крики.

„Держите вора! держите вора!“ Этот крик повторяется сотнею голосов, и толпа все более и более увеличивается. Все бегут, перескакивают через грязь спотыкаются о камни: — окна отворяются, народ бежит, и все повторяет: „держите вора! держите вора!“

„Держите вора! держите вора!“ В людях есть какая-то страсть охотиться. Несчастный мальчик, изнемогающий от усталости, с ужасом во взоре, с отчаянием в лице, собирает» последние силы. чтоб убежать от своих преследователей; пот градом, катится с лица его: но его преследуют, настигают; крик раздается громче и громче: «держите! держите!»

Наконец он настигнут. Ловкий удар сшиб его с ног. Он упал на землю: толпа окружила его; всякий хочет взглянуть на вора. Посторонитесь! — Дайте ему отдохнуть! — Вот еще! Стоит он этого! — Где джентльмен? — Вот он идет. — Дайте место джентльмену. — Этот мальчик, сударь? — Да.

Оливер лежал уже покрытый грязью и пылью, с кровью у рта, дико смотря на окружавших его, когда старый джентльмен был втолкнут в середину толпы и начал его допрашивать.

— Да, сказал кротко джентльмен: — я боюсь, что это он.

— Боитесь! ворчала толпа. — Бот хорошо!

— Бедняжка! сказал джентльмен. — Он ушибся…

— Я поймал его, сударь, сказал высокий, грубый детина, выступая вперед: я ударил его в зубы: — я поймал его, сударь.

Он снял шляпу с усмешкою, надеясь получить что-нибудь за труды; по старый джентльмен взглянул на него с отвращением, с безпокойством поглядел вокруг, как-будто сам хотел бежать: может-быть он и сделал бы это, еслиб полицейский офицер (полицейские в таких случаях обыкновенно приходят после всех) не протеснился сквозь толпу и не схватил Оливера за воротник.

— Ну, вставай! сказал он сердито.

— Еи-Богу, это не я сделал, сударь. Два другие мальчика, сказал Оливер, жалобно сжавши руки и смотря кругом: — они здесь где-нибудь.

— Нет, их нет здесь, сказал полицейский. Он думал, что говорил иронически, но в-самом-деле сказал правду, потому-что Чарльс и Докинс давно уже ускользнули. — Ну, ну, вставай!

— Оставьте его, с состраданием сказал старый джентльмен.

— Нет-с, отвечал полицейский, таща Оливера за воротник. — Вставай, дьяволенок!

Оливер едва мог стоять на ногах; полицейский тащил его за воротник по улицам. Джентльмен шел возле, а большая часть толпы, забегая вперед, оборачивалась, смотря на Оливера. Мальчишки в торжестве кричали и визжали, потом разошлись но домам.

=== ГЛАВА XI. Краткий очерк английского полицейского правосудия. === Оливера отвели в полицию. Толпа шла вслед за ним через три или четыре улицы, и разошлась, когда его ввели на грязный двор, где был храм правосудия. Здесь они встретили человека с усами на лице и связкою ключей в руках.

— Что там приключилось? заботливо спросил он.

— Поймали охотника, отвечал человек, приведший Оливера.

— Вы принадлежите к числу тех, которых ограбили, сударь? спросил человек с ключом.

— Да, отвечал старый джентльмен. — Но я не совсем уверен в том, что этот мальчик вытащил у меня платок. Я… я лучше бы хотел оставить это дело.

— Нельзя-с; вам нужно идти к господину-судье; его-милость тотчас будет. Ну, дружок, ступай-ка сюда!

С этим словом Оливера втолкнули в дверь, и заперли в каменный погреб.

Погреб был чрезвычайно-нечист, потому-что тогда был понедельник, и туг с субботы содержались шесть пьяниц, запертые на воскресенье.

Старый джентльмен печально взглянул в-след за Оливером, когда дверь заперлась на ключ, и со вздохом посмотрел на книгу, которая была невинною причиною стольких неприятностей.

— В лице этого мальчика есть что-то трогательное и привлекательное, сказал старый джентльмен сам-себя, тихо отходя в сторону и ударяя себя книгою по подбородку. — Не-уже-ли он вор? Он кажется мне… Кстати! вскричал старый джентльмен вдруг, останавливаясь и смотря на небо: — Боже мой, где я прежде видел это лицо?

Подумав несколько минут, старый джентльмен в прежней меланхолии вошел в одну из комнат дома, и, удалившись в угол, начал перебирать в памяти знакомые лица, закрытые темною завесою нескольких лет. — Нет, сказал он, качая головою: — это мечта.

По скоро он опять возвратился к воспоминаниям. Ему трудно было припомнить людей, давно забытых. Тут были лица друзей и врагов, смешанных с толпою; тут были лица молодых и цветущих девушек, которые сделались теперь старухами; тут были другия, которых могила сделала трофеями смерти; воображение, презирая власть её, одевало их в прежнюю свежесть и красоту, возвращало назад и блеск глаз, и светлую улыбку, и вдохнув душу, вызывало их из могил, представляя в новом блеске, как небожителей.

Но старый джентльмен не мог припомнить ни одного лица, похожого на Оливера, и с глубоким вздохом снова начал перебирать былое.

Легкий удар по плечу вывел его из задумчивости; человек с ключами просил его пожаловать в суд. Он проворно закрыл книгу, и тотчас явился перед лицо знаменитого мистера Фенга.

Судейская комната была обширная зала, оклеенная обоями. Мистер Фенг сидел за столом на одном конце, а у двери была род деревянной скамьи, у которой стоял Оливер, дрожа от страха.

Мистер Фенг был невысокого роста, с малым количеством волос, которые он зачесывал с боков и сзади на лоб. Лицо его было сердито и красно.

Старый джентльмен почтительно поклонился, по обыкновению подошел к судье и, отдавая карточку, сказал: — Вот мой адрес. Потом отступил на два шага, и, сделав другой, учтивый поклон, отошел в сторону, ожидая вопросов.

В тот день мистеру Фенгу дали порядочный нагоняй за нерадение; он был в самом дурном расположении духа; читая газету, он с досадою взглянул на джентльмена и спросил: — Кто ты такой?

Старый джентльмен с удивлением показал на свою карточку.

— Г. офицер! сказал мистер Фенг, бросая на пол карту вместе с газетою: — кто этот негодяй?

— Мое имя, сударь, Броунло, сказал старый джентльмен, говоря как прилично джентльмену. — Позвольте мне узнать имя судьи, который, спрятавшись за столом, смеет обижать благородного человека. Сказав это, мистер Броунло осмотрелся кругом, как-бы ища кого-нибудь, кто бы мог ему отвечать.

— Г. офицер, закричал мистер Фенг: — кто привел этого негодяя?

— Его никто не привел, ваша милость, отвечал полицейский. — Он жалуется только на мальчика, ваша милость.

Его милость очень-хорошо знала это; но, внимательно оглядев мистера Броунло с ног до головы, она сказала: — Жалуется на мальчика? Привести его к присяге.

— Прежде, нежели я произнесу присягу, позвольте сказать вам, что я еще не совершенно уверен…

— Молчать, сударь! сказал мистер Фенг, перебив его.

— Не замолчу, сударь! отвечал старый джентльмен.

— Молчать сию же минуту, или я велю вас выгнать отсюда! сказал мистер Фенг. — Вы дерзкий, непочтительный человек! Как вы смеете спорить со мною?

— Что? вскричал старый джентльмен краснея.

— Привести его к присяге! сказал Фенг писарю. — Я ничего более не хочу слышать. К присяге его!

Негодование мистера Броунло возрастало более и более; но, разсудив, что упрямством можно повредить мальчику, он скрыл свои чувства и произнес присягу.

— Ну, сказал Фенг: — на что вы жалуетесь? Что хотите сказать мне?

Мистер Броунло начал: — Я стоял у книжной лавки…

— Молчать, сударь! сказал мистер Фенг. — Полицейский! где полицейский? Приведите его к присяге. Ну, как было дело, полицейский?

Полицейский с должным смирением разсказал, как все случилось, как он объискал Оливера и ничего не нашел у него.

— Есть против него какие-нибудь свидетели? спросил мистер Фенг.

— Никаких, ваша милость, отвечал полицейский.

Мистер Фенг помолчал несколько минут, и потом, обращаясь к истцу, сказал сердитым голосом:

— Вы хотите обвинить этого мальчика, или нет? Вас приводили к присяге. Если вы будете молчать и не дадите никаких свидетельств, я накажу вас за неуважение к суду; я…

Чем хотел наказать он, никто не знает, потому-что в это время писарь и тюремщик начали очень-громко кашлять, а писарь сверх того уронил тяжелую книгу на пол.

После многих обидных восклицаний, прерываемый на каждом слове, мистер Броуыло кончил разсказ свой объявлением, что он побежал за мальчиком потому только, что увидел его бегущим, и надеялся, что судья окажет ему правосудие.

— Он много вытерпел, сказал в заключение старый джентльмен: — я боюсь, что он очень болен; он весь избит.

— О, да! сказал с усмешкою мистер Фенг. — Подойди сюда, мальчишка; как твое имя?

Оливер хотел отвечать, но не мог. Он был бледен, как смерть; ему казалось, что все вертится кругом его.