Часть 3

И дерзость эта во всей силе представилась мистеру Бомблю, который застучал палкою в пол и покраснел от негодования.

— Ну, сказал гробовщик: — я ни-ког-да не…

— Никогда, сударь, никогда! вскричал смотритель: — и никто бы этого не сделал. Но она теперь умерла; нам надо хоронить ее, и чем скорее, тем лучше.

Говоря таким образом, мистер Бомбль в досаде надел шляпу задом наперед, и вышел из лавки.

— Что это он так сердит сегодня? даже забыл спросить о тебе, Оливер, сказал мистер Соверберри, провожая глазами смотрителя, переходившого через улицу.

— Да, сударь, отвечал Оливер, который во все это время сидел спрятавшись, и дрожа всем телом при грозном голосе Бомбля.

— Ну! сказал мистер Соверберри, взявшись за шляпу: — чем скорее, тем лучше. Ноа, побудь в лавке. Оливер, надевай шапку, ступай за мной. Оливер повиновался и пошел вслед за своим хозяином.

Несколько времени шли они по самым шумным и многолюдным улицам города; потом поворотили в узкий, грязный переулок, и остановились, ища глазами дом, который им был нужен.

Дома по обе стороны стояли огромные, высокие, но очень-старые, и лица, изредка высовывавшияся из окоп, показывали бедность жителей. У некоторых домов внизу сделаны места для лавок; но все лавки крепко заперты, и только верхние этажи, казалось, были обитаемы. Другие, полусгнившие от времени, поддерживались деревянными столбами, упертыми в стены.

У отворенной двери, где остановились Оливер и его хозяин, не было ни колокольчика, ни молотка. Вошед в темный корридор, и ведя за собою Оливера, гробовщик поднялся но лестнице и, остановившись у двери, начал стучать кулаком.

Девочка лет тринадцати или четырнадцати отворила дверь. С первого взгляда во внутренность комнаты, гробовщик узнал то место, которого искал. Он вошел; вслед за ним вошел и Оливер,

В комнате не было огня; мужчина стоял лицом к камину. Старушка сидела возле него на низенькой скамейке. Несколько оборванных ребятишек играли в другом углу, а на полу, прямо против двери, лежало что-то, покрытое старым одеялом. Оливер вздрогнул, взглянув на все его окружавшее, и крепче прижался к хозяину: он чувствовал, что под одеялом был труп.

Лицо мужчины было худо и бледно; волосы и борода его поседели, глаза налились кровью. Лицо старухи было покрыто морщинами; два оставшиеся зуба торчали вверх; проницательные глаза ярко блестели. Оливеру страшно стало смотреть на нее и на мужчину; оба они пугали его.

— Никто не смей подходить к ней! сказал мужчина, вдруг вскакивая, когда гробовщик подошел к телу. Назад, если тебе дорога жизнь! Назад!

— Э, полно, друг! сказал гробовщик, привыкший видеть нищету во всех возможных формах.

— Повторяю тебе, сказал мужчина, сжимая руки и в неистовстве топая ногами: — я не хочу зарывать ее в землю. Ей не будет там покойно. Черви станут терзать ее, — а она ужь и так растерзана!

Гробовщик ничего не отвечал, но; вынув веревку из кармана, наклонился к телу.

— О! сказал несчастный, заливаясь слезами и падая к ногам умершей. На колени, все на колени пред него… Выслушайте меня. Она умерла с голоду. Я до тех пор не знал, как сильна болезнь её, пока горячка не овладела ею… Кости просвечивались сквозь её тело. Здесь не было ни огня, ни свечи; она умерла в темноте — в темноте… Она не могла даже видеть типа детей своих, хоть мы и слышали, как она называла их по именам. Для неё сбирал я милостыню по улицам, и меня посадили в тюрьму. Когда я возвратился, она умерла. Сердце мое облилось кровью, потому-что они уморили ее голодом. Клянусь Богом, который видел все это — они уморили ее голодом! Мужчина схватил себя за голову и громко рыдая катался по полу с открытыми глазами, с пеною у рта.

Испуганные дети громко кричали; но старуха, которая во все это время была так спокойна, что ее можно было почесть глухою, молча погрозила им, и, сняв галстух у мужчины, который все еще лежал без чувств на полу, подошла к гробовщику.

— Это дочь моя, сказала старуха, указывая на труп с каким-то ужасающим хладнокровием. — Господи, Господи! не странно ли, что я, её мать, теперь здорова и весела, а она лежит здесь холодная и бездыханная? Господи, Господи! как подумаешь, — все на свете игрушки, — все игрушки!

И несчастное создание бормотало что-то и хохотало ужасным смехом, когда гробовщик оборотился, чтоб выйдти.

— Постоите, постойте! сказала шопотом старуха: — вы похороните ее завтра, или после завтра, или ночью? Ведь мне надо провожать ее. Пришлите мне широкий плащ — теплый… Теперь холодно… У нас будет также и вино? Ничего: пришлите хлеба, только кусок хлеба, да кружку воды. У нас будет хлеб? сказала она дико, хватаясь за платье гробовщика, который все подвигался к двери.

— Да, да, сказал гробовщик: — непременно; все будет, что вам угодно. Он освободился кое-как от старухи, и вместе с Оливером бросился из комнаты.

На другой день (до-тех-пор несчастные питались куском хлеба и сыру, которые оставил им мистер Бомбль), Оливер с хозяином опять возвратились в жилище нищеты, где уже дожидался их мистер Бомбль с четырьмя человеками из Дома Призрения, которые должны были играть роль носильщиков. Старый черный плащ наброшен на старуху и мужчину; носильщики взвалили себе на плеча заколоченный гроб и вынесли его на улицу.

— Ну, старушка, не отставай! шепнул Совербсрри: — мы опоздаем; священник не станет ждать. Ребята, скорее!

Носильщики удвоили шаги. Мистер Бомбль и Соверберри шли впереди; Оливер бежал с боку.

Однако не было никакой надобности спешить, как думал мистер Соверберри, потому-что когда они достигли кладбища, заросшого крапивою, священника еще не было, и церковный староста не знал, скоро ли вздумается ему пожаловать. В ожидании поставили гроб у края могилы; могильщики стали поодаль, а мальчишки, которых похороны привлекли на кладбище, весело играли в прятки между памятниками, или скакали взад и вперед через гроб. Мистера, Соверберри и Бомбль, будучи короткими приятелями церковного старосты, присели к его камину, и стали читать газету.

Наконец, через час или более, мистер Бомбль, мистер Соверберри и староста побежали к могиле; вслед за ними явился пастор, падевая по дороге свое облачение. Мистер Бомбль дал по щелчку двум или трем мальчишкам, и почтенный пастор, прочитав отходной столько, сколько успел в четыре минуты, опять убежал назад.

— Ну, сказал Соверберри могильщикам: — зарывайте.

Это нетрудно было сделать: могила была уже так полна, что самый верхний гроб был не более, как на три фута от поверхности земли. Могильщик набросал землю, утоптал ее ногами, положил заступ на плечо, и ушел, сопровождаемый мальчиками, которые громко роптали, что похороны так скоро кончились.

— Пойдем, дружок! сказал Бомбль, ударяя по плечу мужчины: — хотят запирать церковь.

Мужчина, который, стоя у могилы, не трогался с места, вздрогнул, поднял голову, взглянул на Бомбля, сделал несколько шагов вперед, и без чувств упал на землю. Безумная старуха была занята своею горестию, что у неё отняли плащ, и ни на что не обращала внимания. Приведя несчастного в чувство холодною водою, все разошлись в разные стороны.

— Ну, Оливер, сказал Соверберри, возвращаясь домой: — нравится ли тебе?

— Нравится, покорно вас благодарю, сударь… сказал Оливер с нерешительностию. — Не слишком нравится, сударь…

— Ничего, братец, привыкнешь современен! сказал Соверберри.

Оливер подумал, много ли времени нужно было мистеру Соверберри, чтоб привыкнуть к этому; но побоялся спросить и возвратился в лавку, думая о том, что он видел и слышал.

=== ГЛАВА VI. Оливер, раздраженный словами Ноа, удивляет его. === Спустя месяц, Оливер совершенно ознакомился с своим новым званием. В это время повальная болезнь свирепствовала в городе, или, говоря языком купцов, «курс на гробы возвысился», так-что Оливер имел много случаев сделаться опытнее. Старожилы никогда еще не слыхивали о такой болезни, которая особенно была гибельна для детей, и похороны, в которых участвовал Оливер, в длинном траурном плащ, случались почти каждый день, к неописанному удивлению и печали матерей города. Хозяин всюду брал с собою Оливера, чтоб приучить его сохранять неизменное хладнокровие и удерживать чувства, как прилично хорошему гробовщику, и Оливер имел много случаев заметить удивительную покорность судьбе о твердость духа людей, безропотно сносивших потери.

Когда случалось, что Соверберри должен был хоронить богатую даму или джентльмена, окруженного безчисленным множеством племянников и племянниц, неутешных во время его болезни, и немогших удержать своей горести даже при посторонних, Оливер замечал, что, оставшись одни, они были довольны и веселы, как-будто ни в чем не бывали. Мужья также сносили потери жен своих с самым героическом спокойствием; и жены, в свою очередь, надевая траур но мужьям, старались казаться в нем как-можно-интереснее, забывая на время невозвратимую потерю. Замечательно было и то, что дамы и джентльмены, бывшие в припадке страшного отчаяния во время церемонии, приходили в чувство, когда возвращались домой, и за чаем уже совершенно успокоивались. Видеть все это чрезвычайно-забавно и поучительно; Оливер смотрел на все с величайшим удивлением.

Не могу сказать, подействовали ль эти примеры на Оливера Твиста, но только несколько месяцев он терпеливо сносил обиды Ноа Клейполя, который каждый день обходился с ним хуже и хуже, завидуя, что Оливер успел заслужить любовь хозяина. Шарлотта обходилась с ним дурно, потому-что Ноа его ненавидел; а мистрисс Соверберри была непримиримым врагом его, потому-что мистер Соверберри хотел быть его другом: таким образом, с одной стороны, трое этих добрых людей, а с другой похороны, поставляли Оливера между двумя огнями.

Теперь я должен перейдти к важному обстоятельству в жизни Оливера, которое имело большое влияние на будущую судьбу его и поступки.

Однажды Оливер и Ноа сошли в кухню к обеду; Шарлотту зачем-то вызвали, и голодный, злой Ноа вздумал мучать бедного Оливера.

Для исполнения этой невинной забавы, Ноа положил ноги на скатерть и стал рвать Оливера за волосы и за уши, ругая его как только мог. Все это, однакожь, не произвело того, чего желал Ноа; Оливер молчал; Ноа-мучитель придумал новое средство, которое иногда употребляют люди, гораздо его поумнее.

— Мальчишка, сказал он: — где твоя мать?

— Она умерла, отвечал Оливер: — не смей мне ничего говорить об ней!

Краска покрыла лицо Оливера, когда он произнес эти слова; он тяжело дышал, и Поа ждал, скоро ли он начнет кричать. С этою надеждою он продолжал:

— А от-чего умерла она?

— От горести, как сказала мне наша старая кормилица, отвечал Оливер, говоря более сам с собою, нежели отвечая на вопросы Ноа: — мне кажется, я понимаю, каково умирать таким образом…

— Толь-де-роль, лоль-лоль, сказал Ноа, заметя слезу, скатившуюся по щеке Оливера: — кто заставляет тебя хныкать?

— Не ты, отвечал Оливер, поспешно отирая слезу: — не думай этого.

— Не я? насмешливо спросил Ноа.

— Да, не ты, сурово отвечал Оливер. — Молчи, ни слова более об ней, или тебе будет плохо!

— Плохо! вскричал Ноа. Это что такое? Твоя мать! А она была недурна собою, о… И он выразительно покачал головою.

— Знаешь что, мальчишка, продолжал Ноа, ободренный молчанием Оливера: — теперь ужь нельзя помочь старому, да и прежде ведь ты не мог бы помочь; мне жаль тебя, все мы жалеем о тебе… Знаешь, твоя мать была негодная женщина.

— Что? спросил Оливер, вскакивая.

— Она была негодная женщина, холодно отвечал Ноа: — и хорошо сделала, мальчишка, что умерла; иначе ей пришлось бы сидеть в тюрьме, или быть повешенной, или что-нибудь подобное… А? но так ли?

Бледный от ярости, Оливер задрожал, опрокинул стул и стол, схватил Ноа за горло, ударил его так, что у того зашатались зубы, и, собрав последние силы, бросил его об пол.

Минуту назад, мальчик казался кротким, тихим, робким созданием; теперь он обнаружил свою силу; жестокое оскорбление умершей матери превратило кровь его в огонь. Грудь его волновалась, стан выпрямился, глаза заблистали; он весь переменился и грозно стоял над испуганным обидчиком, который лежал у ног его, дрожа всем телом.

— Он убьет меня! кричал Ноа: — Шарлотта! он убьет меня! Помогите! помогите! Оливер сошел с ума! Шар-лот-та!

На крик Ноа прибежали Шарлотта и мистрисс Соверберри, кричавшия еще громче; Шарлотта бросилась в кухню, а мистрисс Соверберри стояла на лестнице, в полной уверенности, что её жизнь в опасности.

— Ах ты мерзавец! вскричала Шарлотта, схватывая Оливера со всею силою, в которой она не уступала любому мужчине. — Неблагодарный, гад-кий ма-ль-чишка! И при каждом слове Шарлотта давала Оливеру пощечину изо всей силы, сопровождая их криками о помощи.

Рука Шарлотты в полном смысле могла назваться тяжелою; однако, не смотря на это, мистрисс Соверберри бросилась в кухню, и, помогая держать Оливера одною рукою, другою царапала ему лицо, между-тем, как Ноа, поднявшись на ноги, бил его сзади.

Однакожь, это не могло продолжаться вечно. Когда все трое утомились и не могли более бить Оливера, его заперли в погреб. Мистрисс Соверберри упала на стул и залилась слезами.

— Боже мой, ей дурно! сказала Шарлотта. — Воды, воды, Ноа! скорее!

— Ах, Шарлотта, сказала мистрисс Соверберри, между-тем, как Ноа лил ей воду на голову и плечи. — Ах, Шарлотта, какое счастие, что нас не зарезали сонных!

— Да, сударыня, точно счастье. Надеюсь, что теперь хозяин не будет уже брать к себе этих подлых тварей, которые так ужь и родятся мошенниками и злодеями. Бедный Ноа! Он был весь избит, когда я пришла сюда.

— Бедняжка! сказала мистрисс Соверберри, смотря на него с сожалением.

Ноа, у которого верхняя пуговица жилета была наравне с головою Оливера, натирал глаза, стараясь выдавить несколько слез, и хныкая во все горло.

— Что делать! вскричала мистрисс Соверберри. — Мужа нет дома, в доме нет ни одного мужчины, а он в одну минуту может выбить дверь.

— Ах, Боже мой! Я, право, не знаю, сударыня, сказала Шарлотта: — по-крайней-мере пошлите за полицией.

— Или за солдатами, прибавил Ноа.

— Нет, нет, сказала мистрисс Соверберри, вспомнив о старом друге Оливера: — сбегай к мистеру Бомблю, Ноа, и проси его прийдти сюда не медля ни минуты. Беги, хоть без шапки, только скорее! Ты можешь приложить нож к подбитому глазу и держать его по дороге.

Ноа, не отвечая ни слова, бросился со всех ног, и прохожие дивовались, видя мальчика, бежавшого по улицам без шапки, с ножом у глаза.

=== ГЛАВА VII. Что за тем последовало. === Ноа Клейполь бежал во весь дух, и остановился только у ворот Дома Призрения. Собрав здесь достаточное число слез, и приняв самый жалкий вид, он постучался у двери. Старик, отворивший ему, в изумлении отскочил назад.

— Что, брат, с тобою? сказал старик.

— Мистер Бомбль! мистер Бомбль! кричал Ноа с притворным отчаянием, так громко, что даже сам мистер Бомбль, забыв все свое достоинство, выскочил ему на встречу с треугольною шляпою в руке.

— О, мистер Бомбль! сказал Ноа: — Оливер, сударь, Оливер…

— Что? что? прервал мистер Бомбль, и удовольствие заблистало в его металлических глазах. — Не убежал ли? не убежал? нет, Ноа?

— Нет, сударь, нет, не убежал, но сделался злодеем, отвечал Ноа. — Он хотел убить меня, сударь, потом хотел убить Шарлотту и хозяйку. О! это ужасно, ужасно! И Ноа кривлялся как только мог, стараясь показать Бомблю, что он не забыл еще побои Оливера Твиста.

Когда Ноа увидел, что разсказ его поразил мистера Бомбля, то старался воспользоваться этим, описывая все ужасы громче и громче; когда же заметил джентльмена в белом жилете, проходившого мимо, то принял самый трагический тон, желая привлечь и возбудить негодование высокопочтенного джентльмена.

Не трудно было привлечь это внимание: сделав несколько шагов, джентльмен с досадою обернулся, чтоб увидеть, кто смеет так громко кричать, и, подошел к мистеру Бомблю, спросил о причине.

— Это бедный мальчик, отвечал мистер Бомбль: — который был почти убит, совсем убит маленьким Твистом.

— Во-о-т что! вскричал джентльмен в белом жилете, вдруг останавливаясь. — Я знал это! У меня было странное предчувствие с первого взгляда, что этот мальчишка-дикарь будет повешен.

— Он хотел также убить служанку, сказал мистер Бомбль, бледнея, как мертвец.

— И хозяйку, прибавил Ноа.

— И хозяина также; ты ведь, кажется, сказал, Ноа, что и хозяина? спросил мистер Бомбль.

— Нет, его не было дома; а то он убил бы и хозяина, отвечал Ноа. Он сказал, что хочет…

— А! он сказал, что хочет, не так ли, мой друг? спросил джентльмен в белом жилете.

— Да, сударь, отвечал Ноа: — и хозяйка приказала просить, не может ли мистер Бомбль пожаловать к нам, пока хозяина нет дома.

— Сейчас, дружок, сейчас, сказал джентльмен в белом жилете, лукаво усмехаясь, и гладя по голове Ноа, который по-крайней-мере был тремя вершками выше его. — Ты добрый мальчик, очень добрый мальчик. Вот тебе пенс; Бомбль, возьмите с собою трость, и не щадите…

— Не бойтесь, отвечал смотритель, постукивая тростью.

— Скажите Соверберри, чтоб он также не щадил его. Без толчков и побоев вы из него ничего не сделаете, сказал джентльмен в белом жилете.

— Постараюсь, отвечал смотритель. Надев шляпу и взяв трость, мистер Бомбль с Ноа бегом отправились к лавке гробовщика.

В доме гробовщика ход дел нисколько не изменился, потомучто не возвратился еще мистер Соверберри, а Оливер продолжал стучать ногами в дверь погреба. Ожесточение его, как разсказывали мистрисс Соверберри и Шарлотта, было так ужасно, что мистер Бомбль, не отворяя двери, почел за нужное вступить с ним в переговоры. С этим намерением он ударил в дверь, и, приложив губы к замочной скважине, сказал громко и выразительно:

— Оливер!

— Выпустите меня! отвечал Оливер изнутри.

— Узнаёшь ли ты мой голос, Оливер? сказал мистер Бомбль.

— Да, отвечал Оливер.

— И ты не боишься его? И ты не дрожишь в то время, когда я говорю с тобой? сказал мистер Бомбль.

— Нет! храбро отвечал Оливер.

Такие ответы, совсем непохожие на те, которые мистер Бомбль привык прежде слышать, привели его в смущение. Он отошел от двери, вытянулся во весь рост, и в безмолвном изумлении посмотрел на присутствовавших.

— О, мистер Бомбль, он верно сошел с ума! сказала мистрисс Соверберри. — Ни один мальчик в полном уме не посмел бы так говорить с вами.

— Причиной этого не сумасшествие, отвечал мистер Бомбль, после нескольких минут глубокого размышления: — а пища.

— Что? вскричала мистрисс Соверберри.

— Пища, сударыня, пища! отвечал Бомбль, выходя из себя.

— Вы слишком много кормили его. Вы возбудили в нем острый ум и душу, которые совсем не кстати человеку в его положении. Зачем этим людям душа? Довольно, что мы оставляем им живое тело. Если бы вы не давали ему есть ничего, кроме каши, этого бы не случилось.

— Вот каково быть добрым! вскричала мистрисс Соверберри, смотря на кухню..

Доброта мистрисс Соверберри к Оливеру состояла в том, что она позволяла ему есть все остатки, которых никто уже не хотел есть; она невинно подверглась обвинению мистера Бомбля, хотя не была виновна ни делом, ни словом, ни мыслию.

— Единственное средство теперь, сказал мистер Бомбль, когда она опять опустила глаза в землю: — один день поморить его голодом, а потом выпустить, и не давать ему есть ничего, кроме каши. Он происходит от дурной фамилии, мистрисс Соверберри. Кормилица и доктор не даром говорили, что его мать столько вытерпела в жизни, что другая на её месте умерла бы гораздо ранее.

В это время Оливер, никому непозволявший говорить о своей матери, начал стучать с новою, ужасною силою. Соверберри возвратился, и когда ему разсказали преступление Оливера со всеми прикрасами, он отпер дверь погреба и вытащил оттуда маленького бунтовщика за ворот.

Платье Оливера было все изорвано от ударов; лицо исцарапано и окровавлено; волосы выщипаны во многих местах. Румянец досады не исчез еще с лица его, когда его выпустили из темницы; он подошел к Ноа и безстрашно взглянул на него.

— Ну, молодец! вот тебе! сказал мистер Соверберри, давая Оливеру пощечину.

— Он осмелился бранить мою мать! отвечал Оливер.

— Ну, что жь такое? сказал мистрисс Соверберри. — Она заслуживала это, — заслуживала, может-быть, еще хуже!

— Неправда! сказал Оливер.

— Заслуживала! сказала мистрисс Соверберри.

— Вздор! сказал Оливер.

Мистрисс Соверберри залилась слезами.

Эти слезы поколебали мистера Соверберри. Если бы он медлил еще минуту наказать Оливера, то был бы в глазах каждого опытного читателя, сколько-нибудь знакомого с условиями семейной жизни, злым, безчеловечным мужем, презренною тварью, жалким подражанием человеку, и обладал бы многими другими непохвальными качествами. Однакожь надо отдать ему справедливость: он готов был, сколько позволяла возможность, пощадить пальчика, может-быть именно потому-что его жена не любила его. Но ручьи слез не дали ему времени размыслить; он дал Оливеру удар палкою, который обрадовал даже мистрисс Совсрберри и мистера Бомбля; потом запер его в чулан, вместе с кружкою воды и куском хлеба; а вечером, мистрисс Соверберри, после многих замечаний не слишком лестных для памяти его матери, вывела его оттуда, и велела идти спать вниз. Ноа и Шарлотта преследовали его насмешками и бранью.

Только оставшись один, в тишине и безмолвии ночи, в мрачной лавке гробовщика, Оливер дал полную волю тем чувствам, которые должны были возбудиться в ребенке от всего, что он вынес в этот день. Он слушал насмешки с видом презрения; вытерпел побои без крика, потому-что чувствовал в сердце какую-то гордость, подкреплявшую его. Но теперь, когда никто не мог уже ни видеть, ни слышать его, он упал на колени и, закрыв лицо руками, плакал теми слезами, которые святы пред Богом, и которыми редко плачут дети.

Оливер долго стоял в одном положении. Свеча уже догорала, когда он встал на ноги, и, робко осмотревшись вокруг, стад внимательно прислушиваться; потом тихо отпер дверь и выглянул на улицу.

Ночь была темная и холодная. Звезды казались мальчику более обыкновенного удаленными от земли; ветру не было, и мрачные тени, отбрасываемые деревьями на землю, при этой тишине казались страшными призраками. Он тихо запер дверь, при слабом свете потухавшей свечи завязал в платок все свои пожитки, и сел на скамейку, ожидая утра.

С первым лучом света, проникшим сквозь ставни, Оливер встал и снова отпер дверь. Один взгляд кругом, одна минута нерешимости, — он запер дверь за собою и очутился на середине улицы, поглядел направо, налево, не зная куда бежать; по вспомнил, что видел ваггоны, и решился идти в-след за ними.

Далее припомнил он, что по этой дороге в первый раз шел он за Бомблем, когда тот вел его в Дом Призрения из деревни. Дорога шла мимо знакомой ему хижины; сердце его сильно забилось, и он готоеъ был воротиться назад. Но ужь поздно.

Он подошел к хутору, где жила мистрисс Менн. На хуторе незаметно было никакого движения. Оливер остановился и посмотрел в сад. Ребенок лежал на одной из маленьких скамеек; когда Оливер подошел, тот поднял бледное лицо свое и Оливер узнал в нем одного из прежних своих товарищей.

Оливер рад был, что мог увидеться с ним перед своим бегством, потому-что любил его; их несколько раз били вместе, морили голодом и запирали в один чулан,

— Тише, Дик! сказал Оливер, когда мальчик подбежал к решетке и просунул изсохшие руки, чтоб обнять его. — Встал ли еще кто-нибудь у вас?

— Никто, кроме меня, отвечал ребенок.

— Не говори, что ты видел меня, Дик, сказал Оливер. — Я убежал. Меня били и терзали, Дик, и я иду искать счастия где-нибудь подальше, где-нибудь… Как ты бледен!

— Я слышал, как доктор сказал им, что я умираю, отвечал ребенок с легкою улыбкою. — Я очень рад, что вижу тебя; но не останавливайся здесь; беги.

— Я пришел только взглянуть на тебя, отвечал Оливер: — мы еще увидимся, Дик, я уверен в этом. Ты будешь весел и счастлив?

— Да, когда умру, отвечал ребенок: — но не прежде. Я знаю, Оливер, что доктор говорит правду, потому-что я так часто вижу во сне небо и ангелов, и кроткия лица, которых никогда не встречаю, пробуждаясь. Поцалуй меня, сказал ребенок, обвив руками шею Оливера. — Прощай, друг! Бог с тобою!

Это благословение из уст ребенка было первое, которое до-сих-пор слышал Оливер, и, не смотря на все страдания и горести, которые перенес после, он никогда не забывал его.

=== ГЛАВА VIII. Оливер идет в Лондон, и встречает на дороге странного молодого джентльмена. === Оливер достиг до того места, где оканчивалась тропинка, и вышел на большую дорогу. Было восемь часов, и хотя он отошел уже пять миль от города, но бежал до самого полдня, прячась в кустах и за деревьями, и все еще боясь преследования. Тогда он сел отдохнуть около поверстного столба, и в первый раз начал думать о том, куда идти, как жить.

На камне, у которого сидел он, крупными буквами написано было, что до Лондона остается еще семьдесят миль. Имя Лондона взволновало все его мысли. Лондон! такое огромное место! Никто, даже сам мистер Бомбль, не найдет его там. Еще в Доме Призрения он часто слышал от стариков, что не нужно много ума тому, кто хочет жить в Лондоне, что для этого есть такия средства, которых деревенским простякам никогда и в голову не приходило. Но это место было дико для бездомного мальчика, который, будучи лишен посторонней помощи, должен умереть на улице. Подумав обо всем этом, Оливер вскочил на ноги, и снова пустился в путь.

Он прошел уже более четырех миль, как вдруг вспомнил, сколько ему надобно идти еще, чтоб достигнуть цели. При этой мысли, он пошел тихо, думая, как бы ему лучше тут поступить. В его котомке был кусок хлеба, толстая рубаха и пара чулок, а в кармане один пенс, подарок Соверберри после похорон, где он получил более, нежели ожидал. — Чистая рубаха, думал Оливер: — очень полезная вещь, и пара чулок тоже хороша, и пенс пригоден; но всего этого мало, чтоб пройдти шестьдесят-пять миль пешком, зимою. Однакожь эти мысли не долго безпокоили Оливера; взвалив котомку на плечи, он пошел далее.

В этот день Оливер прошел двадцать мыль, и во все время но ел ничего, кроме ломтя черствого хлеба и поды, которую выпрашивал себе по дороге. По наступлении ночи, он, забившись в рожь, решился проспать до утра. Сначала ему было страшно, потому-что ветер сильно дул и он прозяб, был голоден и совершенно один. Но, утомленный дорогою, он скоро заснул, забыв все свое горе.

Проснувшись на другое утро, он почувствовал холод и такой голод, что должен был променять свой пенс на маленький хлеб, проходя чрез деревню; но не успел он пройдти двенадцати миль, как снова наступила ночь; он утомился до крайности, колени его подгибались, ноги дрожали. Другая ночь, проведенная на открытом воздухе, повредила ему, и когда, на следующее утро, он собрался-было в путь, то едва мог передвигать ноги.

Оливер остановился у почтовой кареты, и просил пассажиров взять его с собою; но никто не обращал на него внимания; нашлись даже люди, которые предлагали ему за пол-пенса пробежать до следующого пригорка. Бедный Оливер попробовал-было несколько времени бежать за каретою, но утомленный остановился и не мог догнать ее. Пассажир, увидев, что Оливер остановился, положил пол-пенса в карман, говоря, что это ленивая собака, которая и гроша не стоит. Карета покатилась далее, оставив за собою только облако пыли.

В некоторых деревнях прибиты были объявления о представлении в полицию бродяг; это так напугало Оливера, что он решился бежать изо всей силы. В других деревнях, он останавливался около трактиров, и жалобно смотрел на прохожих; но трактирщицы всегда прогоняли его, думая, что это вор. Иные выпускали на него своих собак, и бедный Оливер нигде не находил пристанища.

Таким образом, Оливеру пришлось бы кончить жизнь подобно своей матери, или, что все равно, упасть мертвым на дороге, еслиб судьба не послала ему доброго старика и благотворительной старухи. Старик дал ему хлеба и сыру, а старуха, у которой внучек был в море, сжалилась над бедным сиротою и дала ему все, что могла, да сверх того наделила его кроткими словами утешения и такими слезами сострадания, что они запали в душу Оливера глубже, нежели все претерпенные им мучения.

Рано утром, в седьмой день после бегства, Оливер вошел в маленький городок Барнет. Ставни у домов были еще заперты, улицы пусты, нигде не видно ни души. Солнце всходило во всей красе своей; но блеск его давал только живее чувствовать мальчику одиночество, когда, покрытый пылью и потом, с израненными ногами, он сел на пороге какого-то дома.

Мало по-малу ставни начали отворяться, занавески отдергивались, и народ показывался на улицах. Иные останавливались посмотреть на Оливера, другие оглядывались на него; но никто не подошел к нему, никто не спросил, как он здесь очутился. Он боялся просить милостыни, и молча сидел на пороге.

Ему казалось удивительным это множество публичных домов (в Барнете каждый дом непременно трактир, большой или малый) и он начал внимательно смотреть на проезжих, как вдруг заметил, что мальчик, который за минуту прошел мимо его, воротился назад, и внимательно разсматривал его с другой стороны дороги. Сначала он не обращал на это никакого внимания; но мальчик так долго оставался в одном положении, что Оливер поднял голову и устремил на него вопрошающий взгляд. Мальчик перешел через дорогу и, подошед к Оливеру, сказал:

— Что с тобою, любезный?

Сделавший этот вопрос маленькому беглецу, был почти одних с ним лет, но казался Оливеру чем-то странным. У него был вздернутый нос, узкий лоб, какое-то смешное выражение лица; ко всему этому он был весь перепачкан, и имел ухватки и приемы взрослого человека. Низенький рост, кривые ноги и узкие отвратительные глаза были существенными его приметами. Шляпа его была так легко надета на голову, что могла слететь при малейшем дуновении ветерка, еслиб он поминутно не поправлял ее. На нем был фрак взрослого человека, достававший до пяток. Он отогнул обшлага, чтоб освободить руки и положить их в карманы; сапоги блюхеровские; вид важный и гордый.