Часть 2

Мистер Гемфильд посмотрел на лица всех, сидевших вокруг стола, и, заметив везде улыбку, решился и сам улыбнуться. Торг кончен, и мистеру Бомблю велено было привести Оливера Твиста тотчас после обеда перед судилище.

В-следствие такого решения, маленькому Оливеру, к неизъяснимому его удивлению, велели выйдти из комнаты и надеть чистое белье. Едва он успел исполнить это приказание, как мистер Бомбль сам принес ему каши и праздничную порцию хлеба. Увидев такую роскошь, Оливер начал жалобно кричать, думая, не без основания, что его хотят убить, потому-что иначе не стали бы кормить так сытно.

— Не плачь, Оливер; ешь и будь благодарен! сказал мистер Бомбль с какою-то торжественностию. — Тебя хотят Отдать в ученье, Оливер.

— В ученье, сударь? сказал ребенок, дрожа.

— Да, Оливер, сказал мистер Бомбль. — Добрый и благодетельный джентльмен хочет заступить тебе место родителей, которых, ты знаешь, нет у тебя. Он выучит тебя, сделает из тебя человека: хоть это и будет стоять приходу три фунта десять шиллингов… три фунта десять шиллингов, Оливер! Всего семьдесят шиллингов! сто-сорок сикспенсов! — И все это для негодяя, для сироты, которого в целом мире никто терпеть не может…

Когда мистер Бомбль, говоривший грозным голосом, остановился, чтоб перевести дыхание, слезы покатились по лицу бедного ребенка; он горько зарыдал.

— Полно! сказал мистер Бомбль, довольный тем, что его красноречие произвело желаемое действие: — полно, Оливер, утри глаза и не плачь в кашу; это очень дурно. — И точно, это было дурно, потому-что в каше уже было довольно слез.

Дорогою, мистер Бомбль растолковал Оливеру, чтоб он смотрел веселее, и если джельтмен спросит его: хочет ли он учиться, чтоб он отвечал «хочу»; оба эти совета мальчик обещал исполнить. Дошедши до места, его заперли в небольшую комнату, где мистер Бомбль велел ожидать его возвращения.

С трепещущим сердцем ждал мальчик более получаса; наконец мистер Бомбль высунул в дверь свою голову и сказал громко:

— Ну, друг мой, Оливер, ступай к джентльмену; потом бросил на ребенка сердитый, угрожающий взгляд, и прошептал: помни же, бездельник, что я говорил тебе!

Оливер простодушно взглянул на мистера Бомбля при этих противоречащих словах; но мистер Бомбль не дал ему сказать ни слова и ввел в смежную комнату, в которую дверь была отворена. Это была большая зала с огромным окном; за письменным столом сидели два старые джентльмена с напудренными головами; один читал газету, а другой пробегал глазами, с помощию черепаховых очков, небольшой пергаментный свиток, лежавший перед ним. Мистер Лимбкинс стоял по одну сторону стола, а мистер Гемфильд, с вымытым лицом, по другую, между-тем, как два или три человека, с грубыми приемами, ходили взад и вперед по комнате.

Старый джентльмен в очках величественно храпел над небольшим пергаментным свитком. Наступило молчание; мистер Бомбль годвел Оливера к столу.

— Вот и мальчик, ваше превосходительство, сказал Бомбль.

Старый джентльмен, читавший газету, поднял на минуту голову и дернул за рукав другого старого даиентльмена, который от того и проснулся.

— А! так это мальчик? сказал старый джентльмен.

— Мальчик, сударь, отвечал мистер Бомбль. — Кланяйся, друг мой.

Оливер поклонился. Устремив глаза на напудренный парик судьи, он удивлялся, думая, не-уже-ли все смотрители родились с белыми головами.

— Ну, сказал старый джентльмен: — так он хочет быть трубочистом?

— Он только и бредит об этом, ваше превосходительство, отвечал Бомбль, давая Оливеру толчок сзади, чтоб он не смел отвечать противного.

— Так он очень хочет быть трубочистом? спросил опять старый джентльмен.

— Если мы отдадим его обучаться другому ремеслу, он верно убежит, ваше превосходительство, отвечал Бомбль.

— А этот человек будет его хозяином? Смотрите же, прошу обходиться с ним ласковее, кормить его, слышите ли? сказал старый джентльмен.

— Ужь когда я сказал да, так да! отвечал с грубостию мистер Гемфильд.

— Ты грубоват, дружок, но кажешься мне честным, прямым человеком, сказал джентльмен, наводя свои очки на будущого хозяина Оливера, которого отвратительное лицо обнаруживало жестокость. Судья был вполовину слеп, вполовину впал ужь в детство, и следственно не мог судить о людях по наружности.

— Надеюсь, так, сударь, сказал мистер Гемфильд, нахмурясь.

— Я и не сомневаюсь в этом, друг мой, отвечал старый джентльмен, опуская очки на нос и смотря через них на чернильницу.

Наступила критическая минута для Оливера. Еслиб чернильница была на том месте, где думал видеть ее старый джентльмен, он тотчас опустил бы в нее перо, подписал бы условие, и Оливера вытолкали б вон. Но надо жь было случиться, чтоб, не видя чернильницы, стоявшей у него под носом, он везде искал ее и никак не мог найдти. В это время взгляд его, упав прямо, встретил бледное, обезображенное ужасом лицо Оливера Твиста, который, не смотря на угрожающие взгляды и толчки Бомбля, смотрел на отвратительную физиономию будущого своего властителя со страхом и ужасом, потому-что не мог ошибаться, подобно полуслепому судье.

Старый джентльмен остановился, положил перо и взглянул сперва на Оливера, потом на мистера Лимбкинса, который старался понюхать табаку с робким и нерешительным видом.

— Мальчик! — сказал старый джентльмен, наклоняясь к нему. Оливер вздрогнул, и это очень извинительно, потому-что слово «мальчик» было сказано с кротостию, которая испугала Оливера. Он задрожал всеми членами и залился слезами.

— Друг мой, сказал старый джентльмен: — ты, кажется, бледен и грустен? Что с тобою?

— Отойдите от него, г. смотритель, сказал другой судья, кладя в сторону газету и с участием выставляя вперед голову. — Скажи нам, мой милый, что с тобою; не бойся.

Оливер упал на колени, и, сложив ручонки, просил, чтоб его опять заперли в темную комнату, чтоб морили его голодом, били его, убили, если им угодно, только не отдавали бы этому ужасному человеку.

— Ну! сказал мастер Бомбль, поднимая кверху глаза и руки с выразительною суровостию: — из всех негодных сирот, ты, Оливер, самый негодный и безстыдный!

— Молчать, смотритель! сказал другой старый джентльмен, когда мистер Бомбль сделал свое замечание.

— Извините, ваше превосходительство, сказал мистер Бомбль, неуверенный вполне, так ли он слышал: — вы мне изволите говорить?

— Да, — молчать!

Мистер Бомбль чуть не одурел от изумления. Смотрителю велят молчать! Да это противно нравственности.

Старый джентльмен в черепаховых очках взглянул на своего товарища, который значительно кивнул головою.

— Мы не подпишем этого условия, сказал старый джентльмен, откладывая в сторону пергаментный свиток.

— Надеюсь, пробормотал, заикаясь, Лимбкинс: — что господа судьи не будут дурного мнения о нас потому только, что этот мальчик…

— Мы собрались здесь не для того, чтоб произносить об вас какое бы то ни было мнение, сказал язвительно другой старый джентльмен. — Возьмите мальчика назад в Дом Призрения и старайтесь обходиться с ним лучше. Кажется, он очень нуждается в хорошем обхождении.

В тот же самый вечер джентльмен в белом жилете положительно утвердил, что Оливер не только будет повешен, но и четвертован на площади. Мистер Бомбль с мрачною таинственностию покачал головою, и выразил свое желание, чтоб Оливер обратился наконец к добру; а мистер Гемфильд заметил, что Оливеру надо обратиться к нему: это однакожь не было одно и то же с мнением смотрителя.

В следующее утро, публика еще раз была извещена объявлением, что Оливер Твист опять отпускается в ученье, и что пять фунтов будут выплачены немедленно тому, кто только возьмет его к себе.

=== ГЛАВА IV. Оливер и ступает в свет. === В знатных фамилиях Англии, если молодому человеку не удастся достать себе выгодного места, его обыкновенно отдают в морскую службу. Человеколюбивое Общество, в подражание столь мудрому и спасительному примеру, держало совет о том, — не отдать ли и Оливера Твиста на какой-нибудь купеческий корабль, отходящий в какой-нибудь подозрительный порт. Может-быть, шкипер, развеселясь после обеда, или засечет его до смерти, или сдавит его в железных веригах, — что, как известно, составляет любимое и обыкновенное препровождение времени у джентльменов этого класса. Чем легче и выгоднее казалось это средство обществу, тем скорее оно решило, что единственное средство оказать истинное благодеяние Оливеру состояло в том, чтоб немедленно угнать его в море.

Мистер Бомбль отправлен был найдти какого-нибудь капитана, которому был нужен юнга; он уже возвращался в Дом, чтоб сообщить Обществу следствия своего поручения, как вдруг у ворот встретил мистера Соверберри, приходского гробовщика.

Мистер Соверберри был высокий, худощавый человек, в черном изношенном платье, в черных заштопанных чулках и в черных же башмаках. Лицо его создано было так, что никогда не могло улыбаться; он ходил всегда на цыпочках. Взгляд его просиял, когда он подошел к мистеру Бомблю и дружески пожал ему руку.

— Я только-что снял мерку с двух женщин, умерших прошлою ночью, сказал гробовой мастер.

— Вы составите себе Состояние, мистер Соверберри, сказал смотритель, запуская два пальца в табакерку гробовщика, сделанную в виде маленького гроба. — Я вам говорю, что вы составите себе состояние, повторил мистер Бомбль, дружески ударяя гробовщика по плечу тростью.

— Вы думаете? сказал гробовщик тоном полусомнения, полуубеждения. — Цены, назначаемые Обществом, слишком малы, мистер Бомбль.

— Да ведь и гробы ваши очень-малы! отвечал смотритель с каким-то диким смехом.

Мистеру Соверберри это понравилось, и он долго хохотал без умолку. — Да, да, мистер Бомбль, сказал он наконец: — без сомнения, со введением новой системы кормить, гробы стали уже ниже обыкновенного; но нам нужно же соблюдать какия-нибудь выгоды, мистер Бомбль. Хорошее дерево дорого, сударь; а железные ручки привозят сюда ведь по каналу из Бирминэма.

— Конечно, сказал мистер Бомбль: — во всякой торговле есть свои соображения; барыши всегда позволительны.

— Конечно, конечно! отвечал гробовщик: — и что я за дурак, чтоб стал упускать барыши здесь. Хе! хе! хе!

— Именно, сказал мистер Бомбль.

— Хоть и должно сказать правду, продолжал гробовщик: — мне встречаются иногда важные препятствия; у вас умирает много людей, пришедших в Дом Призрения прямо с улицы; а два или три вершка очень много для меня значат, особенно когда на руках целое семейство.

Мистер Соверберри говорил это с возрастающим негодованием обиженного человека. Мистер Бомбль, почувствовав, что разговор не клонится к чести Общества, старался переменить его; вдруг пришел ему на ум Оливер Твист.

— Кстати, сказал мистер Бомбль: — не знаете ли вы кого-нибудь, кому нужен бы был мальчик, приходское дитя? И какия условия, мистер Соверберри, — какия условия!

Мистер Бомбль поднял трость к объявлению, висевшему над ним, и сделал сильное ударение на словах «пять фунтов», которые были написаны огромными римскими цифрами на воротах.

— Именно, сказал гробовщик, взяв Бомбля за петлю фрака: — я давно хотел поговорить с вами об этом. Знаете… Ах! какия у вас прекрасные пуговицы, мистер Бомбль! я прежде никогда не замечал их.

— Да, прекрасные пуговицы, сказал смотритель, глядя с самодовольствием на огромные медные пуговицы, украшавшия фрак его. — Герб тот же, что и на приходской печати: «благодетельный Самаритянин, помогающий больному и ограбленному человеку». Я получил от общества это в подарок на новый год, мистер Соверберри. Как теперь помню, в первый раз надел я этот фрак, чтоб присутствовать при изследовании дела того купца, который умер в полночь у ворот.

— Да, помню, сказал гробовщик. — Присяжные решили «умер-де от холода и от нужды в необходимых потребностях жизни». Так, кажется?

Мистер Бомбль утвердительно кивнул головою.

— Кажется, еще они составили особое донесение, сказал гробовщик: — прибавив, что если бы дежурный…

— Нет, нет! вздор, пустяки! прервал сердито смотритель. — Еслиб Общество слушало все бредни этих дураков присяжных, ему довольно было бы дела.

— Без сомнения! сказал гробовщик.

— Присяжные, сказал мистер Бомбль, крепко сжавши трость, — это он обыкновенно делывал, когда сердился: — присяжные не что иное, как грубые, дерзкия, безсмысленные твари.

— Именно так, сказал гробовщик.

— В них не более философии и политической экономии, как в этом, сказал смотритель, сжав свой кулак.

— Не более, повторил гробовщик.

— Я презираю их! сказал смотритель, вдруг покраснев.

— И я также! прибавил гробовщик.

— Я желал бы, чтоб один из них попался к нам в Дом на неделю или на две, сказал смотритель: — наши постановления скоро бы навели его на разум.

— Оставим их! отвечал гробовщик. И он улыбнулся, стараясь смягчить возрастающее негодование раздраженного приходского чиновника.

Мистер Бомбль снял шляпу, вынул из неё носовой платок, стер с лица пот, выступивший от раздражения, надел опять шляпу, и, обращаясь к гробовщику, сказал смягченным голосом:

— Ну, что же вы скажете… о мальчике?

— О! отвечал гробовщик: — ведь вы знаете, мистер Бомбль, что я многим жертвую для бедных.

— Гм! сказал мистер Бомбль. — Ну, так что жь?

— Ну, так вот видите, в чем дело, отвечал гробовщик: — мне кажется, если я так много делаю для бедных, то имею право и от них брать столько, сколько могу, мистер Бомбль. И так… итак… мне кажется, я возьму к себе этого мальчика.

Мистер Бомбль схватил гробовщика за руку и ввел его в дом. Мистер Соверберри около пяти минут переговаривал с Обществом; наконец положено, чтоб Оливер отправился к нему в тот же вечер «по собственному желанию», — ""раза, которая, по мнению прихода, значила: если хозяин находит, что может заставлять мальчика работать, не издерживая на него много нищи, то может держать его у себя сколько ему угодно и делать с ним что хочет.

В тот же вечер, маленького Оливера представили «джентльменам» и сказали, что он тотчас должен идти к гробовому мастеру; если же он будет показывать недовольный вид, или когда-нибудь приидет назад, то будет отправлен в море, где его утопят, или разобьют ему голову. Оливер обнаружил так мало испуга, что члены в один голос назвали его маленьким негодяем, и велели Бомблю вывести его вон.

Хоть и очень натурально, что Общество более всех в свете должно было почувствовать благородное изумление и ужас при малейшем признаке нечувствительности в ком бы то ни было, а тем более при таком важном случае; однакож дело в том, что у Оливера не было недостатка в чувствительности; напротив, он был слишком-чувствителен, и только дурное обхождение привело его в какое-то странное, безчувственное состояние. Он в глубоком молчании выслушал известие о своем назначении, и когда положили ему на руки багаж его, — который не трудно было нести, потому-что весь он заключался в пакете из серой бумаги в полфута длиною и в три вершка глубиною, — надвинул на глаза шайку, и, еще раз прицепившись к фалдам сюртука мистера Бомбля, пошел на новую сцену страдания.

Несколько времени мистер Бомбль безмолвный тащил за собою Оливера, держа голову вверх, как обыкновенно держат ее смотрители. Было очень ветрено; полы сюртука Бомбля, распахиваясь, совершенно закрывало собою маленького Оливера, открывая пестрый жилет и полосатые панталоны смотрителя. Когда они подходили к месту своего назначения, мистер Бомбль подумал, не оглянуться ли ему, чтоб посмотреть, в порядке ли мальчик и может ли достойно представиться своему новому хозяину. Он оглянулся с снисходительным видом покровительства.

— Оливер! сказал мистер Бомбль.

— Чего изволите? отвечал Оливер тихим, дрожащим голосом.

— Что ты закрыл глаза шапкою? держи голову выше.

Оливер сделал что ему приказывали, и в глазах его остановилась слеза, когда он взглянул на своего спутника. Мистер Бомбль грозно посмотрел на него, — слеза скатилась по щеке. За нею последовала другая, и другая… Ребенок хотел превозмочь себя, но напрасно; вырвав другую руку свою из руки Бомбля, он закрыл обеими руками лицо, и плакал до-тех-пор, пока слезы не потекли между его сухими, исхудавшими пальцами.

— Ну! вскричал мистер Бомбль, вдруг останавливаясь и коварно смотря на своего маленького спутника: — ну, из всех неблагодарнейших и безсовестнейших ребят, которых я когда-либо видел, ты, Оливер…

— Нет, нет! сказал Оливер рыдая и прижимаясь к руке, державшей известную трость: — нет, нет, сударь; я буду умен; право, буду умен! Я еще очень мал; я так — так…

— Что так? спросил с удивлением мистер Бомбль.

— Так одинок, сударь, совершенно одинок, вскричал ребенок. — Все ненавидят меня… Ради Бога, прошу вас, не сердитесь… не сердитесь на меня. И ребенок крепко ударил себя в грудь, со слезами горького отчаяния взглянув в лицо своему спутнику.

Мистер Бомбль встретил жалостный, умоляющий взгляд Оливера с каким-то удивлением, кашлянул три или четыре раза и, пробормотав что-то об «этом несносном кашле», сказал Оливеру, чтоб он вытер глаза и был хорошим мальчиком; потом снова взял его за руку и продолжал путь в молчании.

Гробовщик только-что запер ставни своей лавки, и при свете сальной свечи записывал в книгу новью приходы, когда вошел мистер Бомбль.

— А-га! сказал гробовщик, смотря из-за книги: — это вы, мистер Бомбль?

— Именно я, мистер Соверберри, отвечал смотритель. — Вот, я привел вам мальчика. Оливер поклонился.

— О! так это мальчик, — а? сказал гробовщик, подымая свечу над головою, чтоб с ног до головы осветить Оливера. — Мистрисс Соверберри! подите сюда на минутку, друг мой!

Мистрисс Соверберри выползла из маленькой комнаты позади лавки. Это была низенькая, худенькая, сгорбленная женщина с лицом мегеры.

— Друг мой, сказал равнодушно мистер Соверберри: — вот мальчик из Дома Призрения; я говорил тебе о нем.

— Как! это? сказала жена гробовщика: — да какой он маленький!

— Ну, что жь за беда, отвечал мистер Бомбль, смотря на Оливера, как-будто это была его вина, что он не был выше: — правда, он не велик; но он выростет, мистрисс Соверберри, непременно выростет.

— Ах! я уверена, что при нашей пище он непременно выростет! отвечала с какою-то язвительностию эта женщина. — Для меня все приходские дети равны, потому-что держать их стоит гораздо дороже, нежели сколько они сами стоят. Ну, ступай вниз! С этим словом, жена гробовщика отперла боковую дверь и втолкнула Оливера в сырой, темный погреб, прозванный «кухнею». Там сидела девушка в башмаках без подошв, синих, изодранных чулках, которые нельзя ужь было более чинить.

— Шарлотта, сказала мистрисс Соверберри, которая также сошла вниз за Оливером: — дай этому мальчику куски холодного, которые были отложены для Трипа: он с утра не приходил домой, так может и без них обойдтись. Этот без церемонии съест их; не так ли, мальчик?

Оливер, которого глаза заблистали при слове «съест», и который дрожал от нетерпения скорее поглотить все, что бы ему ни дали, отвечала утвердительно. Перед ним поставили тарелку с брошенными, застывшими кусками.

Я желал бы, чтоб какой-нибудь хорошо-откормленный философ, внутри которого яства и питье обратились в желчь, которого кровь — лед, а сердце — медь, посмотрел, как Оливер Твист бросился на то вкусное мясо, которого не хотела есть даже собака, — чтоб он был свидетелем алчности, с какою мальчик раздирал куски по частям со всею дикостию голода, — и более всего желал бы я, чтоб этот философ испытал на себе угощение такого рода…

— Ну! сказала жена гробовщика, когда Оливер кончил свой ужин, на который она смотрела с безмолвным ужасом и с зловещим предчувствием его будущого аппетита: — кончил ли ты?

Так-как ужь более нёчего было есть, то Оливер отвечал утвердительно.

— Ступай за мною! сказала мистрисс Соверберри, взяв тусклую и грязную лампу, и входя наверх по лестнице: — твоя постель под лавкою. Надеюсь, ты не боишься спать между гробами! Впрочем, боишься или нет — все равно, потому-что больше спать тебе негде. Пошел же; не ждать же тебя здесь целую ночь.

Оливер не медлил более и смиренно последовал за своею новою хозяйкою.

=== ГЛАВА V. Оливер знакомится с своим новым обществом, и идя в первый раз на похороны, составляет невыгодное мнение о ремесле своего хозяина. === Оставшись один в лавке гробовщика, Оливер поставил лампу на деревянную скамью и робко огляделся вокруг с чувством ужаса и отчаяния, которое легко было бы понять и людям, несравненно его старшим. Недоконченный гроб на черных подставах, стоявший посредине лавки, так страшно напоминал ему о смерти, что холодная дрожь пронимала мальчика всякий раз, когда глаза его устремлялись по этому направлению. Ему все казалось, что какой-то страшный образ тихо поднимал голову и пугал его. Длинный ряд некрашеных досок, правильно прислоненных к стене, при бледном свете, казались страшными, недвижными призраками. Гробовые дощечки, деревянные стружки, блестящие гвозди, ножки и обрезки черного сукна валялись по полу. В лавке было душно, воздух заражен был запахом гробов. Волосяной тюфяк, брошенный на пол для Оливера, похож был на гроб.

Но не одни эти чувства безпокоили Оливера. Он был один в незнакомом месте; у него не было друзей, которых он мог бы беречь и которые могли бы беречь его. Тоска о разлуке с близкими сердцу не развлекала его мыслей; горесть при воспоминании о милом, знакомом образе, не тяготила его сердца. Не смотря на это, сердце его было полно, и, падая на свою бедную постель, Оливер желал, чтоб она превратилась в гроб, чтоб его спокойно зарыли на приходском кладбище, где такая высокая трава тихо вилась бы над его головою, и звуки старого, глухого колокола изредка оглашали бы сон его.

Утром, Оливера разбудил громкий стук в дверь лавки, который повторился с новою силою прежде, нежели он успел схватить свое платье; лишь только он начал отпирать замок, голос послышался снова и ноги снова застучали в дверь.

— Отпирай же! кричал голос, принадлежавший ногам, которые стучали в дверь.

— Тотчас! отвечал Оливер, поворачивая ключ в замке.

— Ты, кажется, новый мальчик? спросил голос сквозь замочную скважину.

— Точно так, отвечал Оливер.

— Сколько тебе лет?

— Десять, отвечал Оливер.

— Так я тотчас прибью тебя, как войду, сказал голос: — посмотри, если не сдержу своего слова, негодный мальчишка! И, сказав это обязательное обещание, голос начал свистать.

Оливер слишком-часто испытал следствие подобных слов, и потому дрожащею рукою отпер дверь.

Секуиду или две смотрел он на улицу, и вдоль улицы, и поперег дороги, думая, что незнакомец, говоривший с ним через замочную скважину, отошел на несколько шагов; но он не видел никого, кроме толстого мальчика из богадельни, сидевшого против дома и доедавшого кусок хлеба с маслом, который он резал на куски и потом ел с большим проворством.

— Извините, сударь, сказал наконец Оливер, видя, что никто более не показывается: — вы стучали?

— Да, я стучал, отвечал мальчик из богадельни.

— Вам нужен гроб, сударь? спросил простодушно Оливер.

На это мальчик из богадельни взглянул зверски, и сказал Оливеру, что он скоро дождется себе гроба, если станет насмехаться над старшими.

— Ты верно не знаешь, кто я, мальчишка? сказал в заключение мальчик из богадельни, сходя между-тем с порога.

— Нет, сударь, отвечал Оливер.

— Я мистер Ноа Клейполь, сказал мальчик из богадельни: — и ты в моем распоряжении. Отворяй ставни, грубиян! С этими словами мистер Клейполь дал толчок Оливеру и с важностью вошел в лавку. Трудно для мальчика с большой головою, узкими глазами и безобразным лицом казаться важным в каком бы то ни было случае; но это покажется еще труднее, если прибавить красный нос и желтые глаза.

Оливер отворил ставни. Скоро пришел мистер Соверберри и вслед за ним явилась мистрисс Соверберри; Оливер последовал за Ноа к завтраку.

— Подвинься ближе к огню, Ноа, сказала Шарлотта: — я оставила тебе чудесный кусочик от хозяйского завтрака. Оливер, запри дверь за мистером Ноа, да возьми куски, которые я положила на крышку миски. Вот твой чай; возьми его на сундук и пей там, да скорее; а потом пошел в лавку. Слышишь?

— Слышишь ты, мальчишка? сказал Ноа Клейполь.

— Полно, Ноа! сказала Шарлотта: — какой ты сердитый! Оставь его.

— Оставить! сказал Ноа. — Да его и так все оставили. Ни мать, ни отец об нем не заботятся; его пустили на открытую дорогу. Не так ли, Шарлотта? Ха! ха! ха!

— Ох ты, веселая душа! сказала Шарлотта, помирая со смеху вместе с Ноа. Потом оба они презрительно посмотрели на бедного Оливера, который сидел на сундуке в холодном углу комнаты и ел остатки, которые нарочно были для него отложены.

Ноа был мальчик из богадельни, но не из Дома Призрения. Он не был дитятею случая: мать его была прачка, а отец пьяный солдат, отставленный с деревянною ногою и с пенсионом в два пенса. Деревенские мальчишки часто честили Ноа на улицах «богадельнею» и другими почетными названиями; но Ноа сносил все безответно. Теперь же, когда судьба послала ему безъименного сироту, которого всякий мог обижать безнаказанно, он был очень этим доволен. Вот прекрасная пища для размышления! Вы видите тут, как везде одинакова человеческая натура, как прекрасные качества одинаково являются и в знаменитом лорде и в грязном мальчишке богадельни…

Оливер уже более трех недель жил у гробовщика. Мистер и мистрисс Соверберри, заперев лавку, ужинали в своей маленькой комнате; вдруг мистер Соверберри, робко взглянув на жену, сказал:

— Друг мой… Он хотел продолжать, но мистрисс Соверберри так неласково посмотрела, что он вдруг остановился.

— Ну? сказала мистрисс Совсррбери сердито.

— Ничего, мой друг, ничего… сказал мистер Соверберри,

— У, дурак! сказала мистрисс Соверберри.

— Нет, я ничего, мой друг, сказал с покорностью мистер Соверберри: — я думал, что ты не хочешь слушать меня, мой друг. Я только хотел сказать…

— Сделайте милость, не говорите мне о том, что вы хотели сказать, прервала мистрисс Соверберри. — Я здесь ничто; прошу вас, не советуйтесь со мною; я совсем не хочу знать ваших секретов. И сказав это, мистрисс Соверберри засмеялась истерическим смехом, который угрожал опасными последствиями.

— Но, мой друг, сказал Соверберри: — я хотел знать твое мнение…

— Пожалуйста, не спрашивайте меня, отвечала мистрисс Соверберри: — спросите кого-нибудь другого. Здесь последовал другой залп истерического смеха, который очень испугал мистера Соверберри. Это очень-обыкновенное и опытами дознанное супружеское обхождение чрезвычайно-действительно. Оно в одно время заставило мистера Соверберри просить как особенной милости, чтоб мисстрисс Соверберри выслушала то, что она давно хотела услышать, и после кратких переговоров, продолжавшихся около трех четвертей часа, она наконец дала свое позволение.

— Я хотел сказать об маленьком Твисте, мой друг, сказал мистер Соверберри. Он очень миловидный мальчик, мой друг.

— Иначе и не может быть: он, кажется, довольно ест, заметила она.

— В выражении лица его есть какая-то меланхолия, мой друг, продолжал мистер Соверберри: — это очень интересно. Он был бы прекрасным плакальщиком, мои друг.

Мистрисс Соверберри взглянула с выражением значительного удивления. Мистер Соверберри заметил это, и, не дав времени супруге своей что-нибудь заметить, продолжал:

— Я не хочу сделать его совершенным, мой друг, но только так, для практики. К-тому же, прекрасно будет, если все плакальщики будут под рост. Уверяю тебя, это будет прекрасно.

Мистрисс Соверберри была поражена новостью этой мысли; но, чтоб не унизить своего достоинства, она спросила мужа, от-чего эта мысль не приходила ему прежде в голову. Они решили, чтоб Оливера посвятить во все таинства искусства, и с этою целью, мистер Соверберри решился взять его с собою в первый же раз, как потребуются его услуги.

Случай не замедлил представиться; на другой день, полчаса спустя после завтрака, мистер Бомбль вошел в лавку, и, взяв палку под мышку, вынул огромный кожаный бумажник, из которого, взяв небольшой листок, протянул его к Соверберри.

— А-га! сказал гробовщик, смотря на него с веселым лицом: — нужен гроб, а?

— Во-первых гроб, а потом приходские похороны, отвечал мистер Бомбль, перелистывая бумажник.

— Бейтон? сказал гробовщик, смотря сначала на листок бумаги и потом на Бомбля: — я никогда прежде не слыхивал такого имени.

Бомбль покачал головою. — Упрямый народ, мистер Соверберри, ужасно-упрямый! сказал он: — да еще и горды.

— Горды? вскричал с усмешкою мистер Соверберри. — Ужь это слишком!

— О, это прискорбно! отвечал смотритель: — очень прискорбно, мистер Соверберри!

— Да, да, повторил гробовщик.

— Мы узнали об них только прошлую ночь, сказал смотритель: — и может-быть, никогда бы не узнали, еслиб женщина, которая живет в одном доме с ними, не просила комитет прислать приходского медика посмотреть женщину, которой сделалось хуже. Он ушел куда-то на обед; но его помощник, ловкий малый, в ту же минуту послал им лекарства в черной бутылке.

— А! он слишком поторопился… сказал гробовщик.

— Именно поторопился, сказал смотритель. — Но каковы жь были последствия? какова неблагодарность этих глупцов, сударь! Муж прислал сказать, что это лекарство не годится для болезни его жены, и что она не приймет его — что она не приймет его, — а? Полезное, крепкое, спасительное лекарство, которое давали с большим успехом на прошлой неделе двум мужикам и лодочнику, которое им послали даром, в бутылке, — и он смел прислать его назад, смел сказать, что она его не приймет!