Часть 1

Роман г-на Диккинса (Boz).

=== ГЛАВА I. Место, где родился Оливер, и что случилось при его рождении. === Между многими публичными зданиями одного известного города, об имени которого разные причины заставляют меня умалчивать, и который, однакожь, я не хочу называть никаким вымышленным именем, стоял Дом Призрения Бедных. В этом доме родился — не буду называть ни дня, ни числа, потому-что это нисколько не занимательно для читателя, — родился слабый смертный, которого имя написано в заглавии моего романа. Долгое время после того, как он введен был в этот мир забот и горестей приходским медиком, не знали еще, нужно ли будет давать ребенку какое-нибудь имя, и будет ли он жив; однакожь, подумав, подождав, дали имя, и ребенок остался жив; в противном случае, вероятно, эти записки никогда не явились бы в свет; а еслиб и явились, то разве не более, как на двух страничках, которые за то представляли бы образцовую биографию, какой не бывало в литературах всех возможных веков и народов. Хоть я вовсе не держусь того мнения, что родиться в доме призрения — величайшее блого для всякого существа, однакожь замечу, что для Оливера Твиста это обстоятельство точно было счастием. Как бы то ни было, но Оливеру сначала очень-трудно было дышать, хотя привычка и сделала это необходимостью для нашего существования. Несколько времени он лежал без движения на шерстяной постеле, в борьбе между жизнью и смертью; перевес, казалось, был на стороне последней. Еслиб, в-течение этого краткого периода, Оливер был окружен попечительными бабушками, заботливыми тетушками, опытными нянюшками да глубокомысленными докторами, то нет никакого сомнения, что он неизбежно отправился бы на тот свет. Но как, к-счастию, при нем никого не было, кроме бедной старухи, которая почти ничего не видала от частого употребления пива, да приходского медика, который лечил «по контракту», то Оливер и природа восторжествовали: после некоторой борьбы, Оливер вздохнул, чихнул и закричал так громко, как только может закричать ребенок, живший на свете три с половиною минуты.

Когда Оливер подал первый знак своего существования, ветхое одеяло, покрывавшее железную кровать, зашевелилось; бледное лицо молодой женщины с усилием приподнялось с подушки и слабый, дрожащий голос произнес слова: «дайте мне взглянуть на него — и умереть…»

Медик сидел лицом к огню, стараясь как-нибудь согреть руки; но когда молодая женщина заговорила, он встал, подошел к её изголовью и сказал с кротостью, которой, по-видимому, нельзя было от него ожидать:

— О, вам еще не нужно говорить о смерти!

— Нет, нет! сохрани ее Господи"! сказала кормилица, проворно пряча в карман бутылку из зеленого стекла, содержание которой она с видимым удовольствием потягивала в углу. — Сохрани ее Господи! еслиб она пожила на свете с-моё, сударь, да имела бы тринадцать человек детей, из которых все померли бы, кроме двоих, да пробыла бы здесь в доме со мною, то не говорила бы этого… Подумаешь, право, что значит быть матерью. Ну, на, смотри; вот твое дитя!

Казалось, эта утешительная мысль произвела свое действие. Больная опустила голову и протянула руки к ребенку.

Медик передал его в руки матери. Она страстно прильнула холодными, побелевшими устами к головке дитяти, провела руками по своему лицу, дико взглянула вокруг, вздрогнула, упала навзничь — и умерла. Ей грели грудь, руки, виски; но кровь уже навсегда застыла. Говорили о надежде и утешении: все это давно уже было для неё муждо.

— Все кончено, мистрисс Тингомми! сказал наконец медик.

— Ах, бедняжечка! сказала кормилица, поднимая пробку от зеленой бутылки, которую она уронила на подушку, принимая дитя. — Бедняжечка!

— Ты, кормилица, не присылай за мной, если ребенок будет кричать, сказал медик, натягивая перчатки. — Он верно будет безпокойный. Ты в таком случае дай ему немного каши. Медик надел шляпу, и, остановись у изголовья умершей, прибавил: — Она была очень недурна собой; откуда она пришла?

— Ее принесли сюда прошлою ночью, отвечала старуха, — дозорные. Оли подняли ее с улицы; должно-быть, она издалека пришла, потому-что башмаки были у неё все изношены в лохмотья; но откуда шла она и куда, никто не знает.

Медик наклонился к телу и поднял левую руку умершей. — Старая песня! сказал он, качая головою: — обручального кольца нет. Прощайте! доброй ночи!

И джентльмен ушел обедать; а кормилица, приложившись еще раз к зеленой бутылке, села на низенькую скамейку к огню и начала одевать ребенка"

Превосходное доказательство того, как много значит платье, представлял собою Оливер Твист. Завернутый в пеленки, которые служили ему единственною одеждою, он мог быть дитятею вельможи или нищого; незнакомцу трудно было бы определить его положение в обществе. Но теперь" когда его обернули выбойчатым одеялом, пожелтевшим от времени, теперь он был уже приходский мальчик, сирота Дома Призрения, — бедняк, полумертвый, одинокий страдалец, брошенный в мир, всем чуждый и никем не оплаканный.

Оливер громко кричал. Еслиб он мог понимать, что был сиротою, оставленным на попечение приходских властей, он, может-быть, стал бы кричать еще громче)

=== ГЛАВА II. Воспитание Оливера. === В следующие восемь или десять месяцев, Оливер был жертвою систематического курса вероломства и обмана. Бедственное положение голодного и бездомного сироты было представлено начальством Дома Призрения приходскому начальству. Приходское начальство с достоинством спросило начальство Дома Призрения, не было ли какой-нибудь женщины в «доме», для того, чтоб подавать Оливеру Твисту утешение и пищу, в которых он нуждался. Начальство Дома Призрения смиренно отвечало, что такой женщины не имеется. В-следствие этого, приходское начальство, с свойственным ему человеколюбием и достоинством, решило, что Оливера надо отдать на воспитание в деревню, или, другими словами" на хутор, отстоявший в трех милях от города: там двадцать или тридцать других детей, преступников против закона о нищих, валялись на полу целый день, не имея большого достатка в одежде и пище, под материнским надзором пожилой женщины, которая получала на каждого из виновных по семи пейсов в неделю. Семь пенсов в неделю — порядочная диэта для ребенка; много можно купить на семь пенсов, слишком много для того, чтоб отягчить желудок и разстроить его. Надзирательница была женщина разсудительная и опытная; она знала, что полезно для детей, и еще лучше понимала, что полезно для неё-самой. Таким образом, она оставляла себе большую часть еженедельного дохода и берегла юное приходское поколение, держась экспериментальной философии.

Всем известна история другого экспериментального философа, который говорил, что лошадь может жить ничего не евши, и нет никакого сомнения, что муж такой глубокой учености, вероятно, доказал бы на деле свою теорию, еслиб, к-несчастию, лошадь его не околела именно за двадцать-четыре часа до конца первого его опыта кормить ее воздухом. К-несчастию для экспериментальной философии женщины, попечению которой вверен был Оливер, система ею принятая имела те же последствия: обыкновенно случалось, что едва ребенок начинал получать самомалейшую порцию пищи, какую только можно было давать на неделю, он скоро делался или болен от голода и холода, или падал в огонь от небрежения, или задыхался от неосмотрительности; в каждом из этих случаев несчастные существа отправлялись на тот свет и там встречались с родителями, которых они никогда не знали на этом свете.

Иногда случалось, что если ребенок был найден мертвым на кровати, или обварен кипятком во время стирки, о которой, между прочим, никогда в этом месте и не слыхивали, то судьи и приходское начальство старались изследовать дело. Но тут тотчас являлся самовидцем медик и свидетелем смотритель; медик обыкновенно вскрывал тело и ничего не находил внутри (что весьма вероятно), а смотритель все скреплял присягою, которой требовал от него набожный приход. Однако, все члены приходского совета делали иногда периодическия путешествия на хутор и всегда посылали туда за день вперед смотрителя сказать, что они «идут». Дети всегда являлись им чистыми и опрятными; чего жь больше?

Невозможно было ожидать, чтоб эта система воспитания могла сделать детей бодрыми и веселыми. Девяти лет, Оливер Твист был уже бледный, исхудавший ребенок. Но природа вложила какой-то буйный дух в грудь Оливера, и, благодаря строгой диэте заведения, этому духу было где развернуться. Однажды он справлял день своего рождения с двумя другими маленькими джентльменами в погребе, куда их заперли за то, что они осмелились сказать, будто они голодны. Вдруг мистрисс Менн, добродетельная начальница заведения, была неожиданно поражена появлением смотрителя, мистера Бомбля, который старался отворить калитку сада.

— Ах, Боже мой! вы ли это, мистер Бомбль?сказала мистрисс Менн с притворною радостию, высунув голову из окна. (Сусанна! возьми Оливера и двух других мартышек на верх, да вымой их поскорее.) Ах, мистер Бомбль, как я рада, что вас вижу!

Но мистер Бомбль был толстый, раздражительный человек; вместо ответа на такое радушное приветствие, он из всей силы ударил ногою в калитку.

— Что это? сказала мистрисс Менн, выбегая, — потому-что трех мальчиков уже увели. — Ах, Боже мой! с этими детьми я совсем позабыла, что калитка заперта изнутри! Войдите, сударь, войдите, покорно прошу вас, мистер Бомбль; сделайте милость…

И хотя это приглашение было сопровождаемо ужимкою, которая могла бы смягчить сердце смотрителя, однако он оставался все еще раздраженным.

— Вы считаете приличным и благородным поступком, мистрисс Менн, спросил мистер Бомбль, стуча своего палкою: — заставлять приходских офицеров дожидаться у вашей калитки, когда от малейшого замедления зависит участь бедных сирот? Известно ли вам, мистрисс Менн, что вы поверенная прихода, наемщица?

— Ей-Богу, мистер Бомбль, я только-что говорила детям, которые так вас уважают, что вы сюда идете, отвечала смиренно мистрисс Менн.

Мистер Бомбль имел высокое понятие о своих ораторских способностях и вообще о всей своей особе. Он сдался.

— Хорошо, хорошо, мистрисс Менн, отвечал он, смягчая голос: — это могло быть, легко могло быть. Войдемте, мистрисс Менн; мне нужно с вами переговорить; я пришел по делу.

Мистрисс Менн ввела смотрителя в небольшую комнату, в которой пол был кирпичный, подвинула ему стул, и с благоговением положила его треугольную шляпу и палку на стол. Мистер Бомбль стер с лица пот, умильно взглянул на треугольную шляпу, и улыбнулся.

— Теперь… сделайте милость, не обидьтесь тем, что я скажу вам, заметила мистрисс Менн с обворожительною учтивостию. — Вы так далеко шли… я должна вам напомнить об этом… Не прикажете ли капельку чего-нибудь, мистер Бомбль?

— Ни одной капельки, ни одной! сказал мистер Бомбль, махая с достоинством правою рукою, но все еще сохраняя прежнюю кротость.

— Я думала, зачем бы отказываться, сказала мистрисс Менн, заметив тон отказа и жесты, которые его сопровождали. — Только крошечную капельку… с капелькой холодной воды и кусочком сахару.

Мистер Бомбль кашлянул.

— Самую крохотную капельку, сказала с умоляющим видом мистрисс Менн.

— Что это вы говорите, мистрисс Менн? спросил смотритель.

— Видите ли, я держу немного в доме… для больных детей, мистер Бомбль, отвечала мистрисс Менн, открывая шкап и вынимая оттуда бутылку и стакан. — Это джин…

— Разве вы даете детям чай с ромом, мистрисс Менн? спросил Бомбль, следуя глазами за её движениями.

— Что ж делать! Хоть и дорого; но, вы знаете, я не могу видеть, чтоб дети страдали в моих глазах, отвечала надзирательница.

— Да, сказал Бомбль: — вы не в состоянии этого вынести. Вы человеколюбивая женщина, мистрисс Менн! (В это время она поставила стакан.) Я непременно напомню об вас обществу, мистрисс Менн. (Он подвинул стакан к себе.) У вас материнския чувства, мистрисс Менн. (Он смешал джин с водою). Я… с удовольствием выпью за ваше здоровье, мистрисс Менн, — и он проглотил половину.

— Теперь к делу, сказал смотритель, вынимая кожаный бумажник. — Мальчику, которого зовут Оливер Твист, сегодня ровно девять лет.

— Милое дитя! прервала мистрисс Менн, натирая левый глаз концом передника.

— Несмотря на двадцать фунтов стерлингов, не смотря на тщательнейшия разъискания со стороны прихода, сказал Бомбль: — мы никак не могли узнать ни отца его, ни матери, ни имени, ни звания.

Мистрисс Менн с изумлением всплеснула руками; но, после минутного размышления, прибавила: — Да как же это могло случиться, что у него вовсе нет имени?

Смотритель с гордостию вскочил и сказал: — Я изобрел его.

— Вы, мистер Бомбль?

— Я, мистрисс Менн. Мы даем имена найденышам по алфавитному порядку. Последнему дитяти досталось С., и я назвал его Своббль. Этому досталось Т, и его я назвал Твистом. Следующого назову Унвином, и так далее. У меня готовы имена до самого конца азбуки; а там я опять начну сначала.

— О, да вы литератор, мистер Бомбль! сказала мистрисс Менн.

— Да, да, сказал смотритель, восхищенный комплиментом: — может-быть, может-быть, мистрисс Менн. Он допил джин и прибавил: — Теперь Оливер уже стар для того, чтоб здесь оставаться; Общество решилось взять его назад в Дом Призрения, и я сам пришел за ним. Покажите мне его, по-крайней-мере.

— Тотчас приведу, сказала мистрисс Менн, выхода из комнаты. И Оливер, которого в это время успели вымыть и одеть, вошел в комнату за своею надзирательницею.

— Поклонись джентльмену, Оливер, сказала мистрисс Менн.

Оливер отвесил поклон вместе и смотрителю и треугольной его шляпе.

— Хочешь ли идти со мною, Оливер? спросил мистер Бомбль величественно.

Оливер хотел отвечать, что он с охотою готов уйдти отсюда с кем бы то ни было; но вдруг, подняв голову, встретил взгляд мистрисс Менн, которая, став за стулом смотрителя, с ужасною миною грозила ему кулаком. Он тотчас понял пантомиму, потому-что грозящая десница была очень-хорошо ему знакома.

— А она пойдет со мною? спросил бедный Оливер.

— Нет, ей нельзя, отвечал мистер Бомбль: — но иногда она будет навешать тебя.

Это известие было ни мало не утешительно для ребенка. Как ни был он молод, однакож умел притвориться и показать, что ему жаль было уходить отсюда. Для дитяти не трудно заплакать. Голод и дурное обхождение — прекрасные средства для того, чтоб заставить кричать кого бы то ни было, и Оливер кричал очень натурально. Мистрисс Менн дала ему тысячу нежных поцалуев, и, что еще нужнее было для Оливера, кусок хлеба с маслом, чтоб он не показался голодным. С ломтем хлеба в руке, и темною шапочкою на голове, Оливер вышел из этого несчастного дома, где ни одно ласковое слово, ни один ласковый взгляд не осветили детских лет его. Какая-то тоска овладела им, когда он переступил за порог садовой калитки. Несчастные товарищи, которых он оставлял здесь, были его единственными друзьями; чувство одиночества в безпредельном Божием мире впервые запало в сердце сироты…

Мистер Бомбль шел тихо; маленький Оливер, крепко уцепившись за его рукав, тащился сзади, спрашивая на углу каждой улицы «близко ли?». На эти вопросы он получал короткие и грубые ответы от мистера Бомбля, в котором минутная ласковость, возбужденная джином, начинала уже исчезать; он снова делался смотрителем.

Оливер не успел пробыть четверти часа в Доме Призрения и докончить второй кусок хлеба, когда мистер Бомбль, вверивший его попечению какой-то старухи, воротился с ответом, что теперь уже поздно, и что Общество велело представить его на другой день.

Не понимая вполне значения слова «Общество», Оливер не знал, что ему делать, смеяться, или плакать. Однакожь, ему некогда было разсуждать об этом, потому-что мистер Бомбль утром отвесил ему тростью один удар по голове, чтоб разбудить его, и другой по спине, чтоб привести его в себя; и, приказав ему следовать за собою, ввел в обширную выбеленную залу, где восемь или десять толстых джентльменов сидели вокруг стола, а посредине их, на стуле, превышавшем все другия, возседал толстейший джентльмен с круглым, красным лицом.

— Поклонись собранию, сказал Бомбль. Оливер выронил дветри слезы, навернувшияся на глазах его, и, не видя никакого собрания, кроме стола, пренизко поклонился ему.

— Как тебя зовут, мальчик? спросил джентльмен, сидевший на высоком стуле.

Оливер так испугался, увидев вдруг множество джентльменов, что задрожал; смотритель дал ему другой толчок сзади, который заставил его закричать; по этим двум причинам он отвечал тихим и прерывистым голосом, на что один джентльмен в белом жилете сказал, что он дурак.

— Мальчик, сказал джентльмен, сидевший на высоком стуле: — слушай. Ты, конечно, знаешь, что ты сирота?

— А что это такое, сударь? спросил бедный Оливер.

— Этот мальчик глуп, я уверен в этом, сказал решительным тоном джентльмен в белом жилете. Если случается иногда, что член какого-нибудь общества бывает одарен большею проницательностию перед другими, то джентльмен в белом жилете принадлежал именно к этому числу людей; мнение свое считал он приговором.

— Постойте! сказал прежде-говоривший джентльмен. — Ты знаешь, что у тебя нет ни отца, ни матери, что ты призрен приходом; знаешь ли ты это?

— Да, сударь, отвечал Оливер, горько плача.

— О чем же ты ревешь? спросил джентльмен в белом жилете… В-самом-деле, это было очень странно. О чем бы, кажется, плакать Оливеру?

— Надеюсь, каждый вечер ты читаешь молитвы? сказал другой джентльмен грубым голосом: — и, как нстинныи христианин, молишься за тех, которые кормят тебя и берегут?

— Да, сударь, прошептал мальчик.

Джентльмен был почти прав. Оливер точно был бы истинным христианином, и христианином примерным, еслиб молился за тех, которые кормили и берегли его. Но он не молился, потому-что никто не учил его молитве.

— Ну! тебя взяли сюда за тем, чтоб воспитывать, обучать полезным ремеслам, сказал краснощекий джентльмен, сидевший на высоком стуле.

— Так завтра же утром, с шести часов, ты начнешь щипать паклю, прибавил джентльмен в белом жилете.

За такое важное назначение Оливер низко поклонился, по указанию смотрителя. Потом его выпихнули в обширную тюрьму, где на жесткой постели он заснул, горько рыдая. Вот что называется благородное исполнение кротких законов мудрой страны! Они позволяют сиротам даже спать!

Бедный Оливер! Он мало думал о том, что вокруг его происходило; он лежал в каком-то забытье, и не знал, что Общество в этот же самый день решало будущую судьбу его. Вот как это происходило.

Члены Общества были люди глубокомысленные, мудрые: обратив свое внимание на Дом Призрения, они открыли, — чего бы никогда не открыть обыкновенным умам, что бедняки любили его. Это было место, где благотворительная рука народа поддерживала бедный класс, — таверна, где ничего не нужно было платить: даровой завтрак, обед, чай и ужин круглый год, — рай, где можно было вечно забавляться, и ничего не работать. «О-го!» сказало Общество с значительным видом: «мы должны напомнить им об их обязанностях; мы остановим их.» Таким образом установлено им правило, по которому бедных можно было или медленно морить с голоду в доме, или тотчас уморить, выгнав из дома. С этою целью, члены Общества заключили контракт с поставщиками воды и овсяной крупы; и три раза в день давали бедным кушанья из овсяной крупы, два раза в неделю лук, а в воскресенье по половинке маленького хлеба. Они сделали еще много других мудрых и человеколюбивых распоряжений относительно женщин, которых нет никакой необходимости называть здесь; усердно старались разводить женатых, чтоб избавиться лишних издержек на частного доктора, и вместо того, чтоб помогать человеку в поддержании семейства, отнимали у него жену, детей, и делали его холостяком. Невозможно высказать, сколько пользы принесли бы всем классам общества эти два постановления, если б они не были связаны с Домом Призрения. Но члены Дома, как мы уже сказали, были люди высокой мудрости, и они съумили устранить всякое затруднение.

В первые шесть месяцев после того, как привели Оливера — эта система была в полном действии. Сначала все это было невыгодно и дорого, потому-что счет гробовщика безпрестанно увеличивался, и бедным после одной или двух недель нужно было перешивать платья, которые едва держались на их изсохшем, исхудавшем теле. Число бедных уменьшалось, число сирот также, и Общество было в восторге…

Комната, в которой кормили мальчиков, была большая зала, с большим котлом на одном конце; из этого котла надзиратель, завешанный на такой случай передником, с помощию одной или двух женщин, раздавал кашу в назначенные часы. Каждому мальчику доставалось по маленькой чашечке, не более, — исключая праздничных дней. Этих чашечек никогда не надобно было мыть; — дети скоблили их своими ложками до того, что они снова блестели; окончив это скобление (которое никогда не продолжалось слишком долго, потому-что чашки были немногим более ложек), дети стояли у котла, смотря на него такими глазами, как-будто-бы хотели проглотить его целиком, и облизывали пальцы. У детей всегда превосходный аппетит. Оливер Твист с товарищами три месяца терпел мучения голодной пытки; наконец, они так одичали и обезумели от голода, что один мальчик дал заметить своим товарищам, если ему не будут давать более каши per diem, то он когда-нибудь ночью съест товарища, снятого возле него. Этот мальчик казался таким диким и голодным, что ему невольно поверили. Собрался совет; бросили жребий, кому идти к надзирателю после ужина и просить прибавки. Жребий пал на Оливера Твиста.

Наступил вечер; дети заняли свои места; надзиратель в поварском наряде поместился у котла; прислужницы стали сзади; роздали кашу, и за короткою трапезою последовала продолжительная молитва. Каша мигом исчезла; дети начали шептаться и делать знаки Оливеру; стоявшия же возле него почти толкали его вперед. Хоть Оливер был еще ребенок, но голод возбудил в нем какое-то отчаянное мужество, и ужасное положение придало ему бодрость. Он встал из-за стола, протянул к надзирателю свою чашку с ложкою и сказал, сам пугаясь своей смелости:

— Позвольте мне еще немножко.

Толстый, краснощекий надзиратель вдруг побледнел. Несколько минут с изумлением смотрел он на маленького бунтовщика, и потом взглянул в котел. Присутствующие были поражены удивлением, дети страхом.

— Что-о? спросил наконец надзиратель слабым голосом,

— Позвольте мне, отвечал Оливер: — еще немного.

Надзиратель ударил Оливера ложкою по голове; потом схватил его, и послал за смотрителем.

Общество сидело в глубоком молчании, когда мистер Бомбль мне себя вбежал в комнату, и, обращаясь к джентльмену, возседавшему на высоком стуле, сказал:

— Извините, мистер Лимбкинс; Оливер Твист просит прибавки!… Все вздрогнули. Ужас отразился на лице каждого.

— При-бав-ки, сказал мистер Лимбкинс. — Успокоитесь, Бомбль, и отвечайте мне хорошенько. Так ли я понял: съев свой ужин, назначенный Обществом, он просил еще?

— Да, сударь, еще! отвечал Бомбль.

— Этому мальчику быть на виселице, сказал джентльмен в белом жилете: — я уверен, что он непременно будет повешен.

Никто не опровергал пророчества джентльмена. Начали подробно разбирать дело. Оливера присудили немедленно запереть куда-нибудь, — и на другое же утро у ворот прибито было объявление, по которому Общество обещало пять фунтов стерлингов тому, кто избавит приход от Оливера. Говоря другими словами: пять фунтов и Оливер Твист были предлагаемы всякому мужчин, или всякой женщине, которым нужен был ученик для какого бы то ни было ремесла или занятия.

— Во всю жизнь я никогда еще не был ни в чем так убежден, сказал джентльмен в белом жилете, подходя к воротам, и читая объявление: — как в том, что этот мальчик будет непременно повешен.

Так-как в последствии я намерен показать, был ли джентльмен в белом жилете прав или нет, то, быть-может, я отниму у разсказа весь интерес (предполагая, что интерес в нем существует), если скажу теперь, имела ли жизнь Оливера Твиста этот ужасный конец.

=== ГЛАВА III. Как Оливера хотели отдать в ученье, и почему не отдали. === Совершив такое странное и неслыханное преступление, то-есть, попросив прибавки, Оливер, по мудрости и милосердию Общества, осужден был целую неделю просидеть в темной и пустой комнате. С первого взгляда, казалось, нелишним было бы предполагать, что еслиб он захотел уважить предсказание джентльмена в белом жилете, то легко мог бы оправдать его пророчество, привязав один конец своего платка к гвоздю, вбитому в потолок, а другой конец надев себе на шею. Но для совершения этого дела встречалось препятствие: именно, что носовые платки, как предметы роскоши, были навсегда отняты у воспитанников, по строжайшему приказанию Общества. Еще большим препятствием была молодость Оливера. Он ограничился только тем, что горько плакал целый день, и когда настала долгая, ужасная ночь, он маленькими ручонками закрыл себе глаза, и, забившись в угол, старался заснуть, но безпрестанно пробуждаясь, вздрагивал, трепетал, и ближе прижимался к стене, как-будто чувствуя, что холодная её поверхность служила ему единственною подпорою в темноте и одиночестве.

Но да не думают враги «системы», чтоб Оливер, во время своего заключения, лишен был удовольствий сообщества, или утешений. Ему позволяли умываться на дворе, — погода была ужасно-сырая и холодная, — а чтоб он не озяб, то мистер Бомбль старался согревать его своею тростью. С людьми также не был разлучен Оливер, потому-что каждый день его водили в залу, где обедали дети, и при всех секли в пример и поучение другим.

Пока дела Оливера были в таком счастливом положении, однажды утром мистер Гемфильд, трубочист, шел задумавшись по улице, разсуждая о том, как бы ему заплатить недочёт в оброке своему хозяину; но он никак не мог насчитать пяти фунтов стерлингов (125 рублей), и в порыве арифметического отчаяния бранил и себя и ремесло свое, как вдруг, проходя мимо Дома Призрения, увидел на воротах объявление, о котором уже мы говорили.

— Ба! сказал мистер Гемфильд, подходя к воротам и читая объявление.

У ворот стоял джентльмен в белом жилете, заложив назад руки. Он весело улыбнулся, когда трубочист подошел, чтоб прочитать объявление, ибо с первого взгляда угадал, что мистер Гемфильд был имеино такой человек, которому можно было отдать Оливера Твиста. Мистер Гемфильд, прочитав объявление, также улыбнулся: пять Фунтов была именно та сумма, в которой нуждался он. Что же касается до мальчика, которого должно было взять, мистер Гемфильд, очень хорошо зная диэту, которая наблюдалась в Доме Призрения, мало о нем заботился. И так, мистер Гемфильд снова прочитал объявление с начала до коица и потом, смиренно дотронувшись до своей меховой шапки, подошел к джентльмену в белом жилете.

— Здесь тот мальчик, сударь, которого приход желает отдать в «ученье»? спросил мистер Гемфильд.

— Здесь, любезный, сказал джентльмен в белом жилете с снисходительною улыбкою. — А на что это тебе?

— Если приходу угодно будет, чтоб он умел отличнейшим образом чистить трубы, сказал мистер Гемфильд: — то мне нужен мальчик, и я готов взять его к себе.

— Войди-ка сюда, любезный! сказал джентльмен в белом жилете. Мистер Гемфильд последовал за джентльменом в белом жилете, и пришел в ту комнату, где Оливер увидел его в первый раз.

— Это гадкое ремесло, сказал мистер Лимбкинс, когда мистер Гемфильд повторил свое желание.

— Случалось, что мальчики задыхались в трубе, сказал другой джентльмен.

— Это потому, что они не знают как обращаться с трубами; все ленивцы и упрямцы! сказал Гемфильд.

Джентльмен в белом жилете с удовольствием слушал это объяснение; но взгляд мистера Лимбкинса прекратил это удовольствие. Несколько минут члены Общества тихо разговаривали между собою с большим жаром; наконец совещание прекратилось, и когда члены с важным видом снова сели на свои места, мистер Лимбкинс сказал:

— Мы говорили о вашем предложении, и несогласны на него.

— Решительно несогласны, сказал джентльмен в белом жилете.

— Решительно нет, прибавили другие члены.

У Гемфильда действительно случилось, что три или четыре мальчика задохлись в трубе, и по какому-то странному случаю это обстоятельство пришло в голову членам общества. Трубочист смял шапку в руках и тихо отошел от стола.

— И так, вы не хотите отдать мне его, джентльмены? сказал мистер Гемфильд.

— Нет, отвечал мистер Лимбкинс: — такое низкое ремесло не стоит той цены, которую мы назначили.

Лицо Гемфильда просияло; он быстрыми шагами подошел к столу и сказал:

— Что же вы дадите, джентльмены? Не обижайте бедного человека. Ну, что вы дадите?

— Мне кажется три фунта (75 руб.) было бы очень довольно, сказал мистер Лимбкинс.

— Еще можно бы сбавить десять шиллингов, сказал джентльмен в белом жилете.

— Ну, сказал Гемфильд: — скажите четыре фунта, господа. Скажите четыре фунта, и вы навсегда от него избавитесь. Ну!

— Три фунта десять шиллингов, повторил мистер Лимбкинс с твердостию.

— Ну, я готов уступить, господа, сказал Гемфильд. — Три фунта и пятнадцать…

— Ни копейки больше! отвечал мистер Лимбкинс.

— Вы обижаете меня, джентльмены, сказал в нерешимости Гемфильд.

— Вздор! сказал джентльмен в белом жилете. — Его можно взять и без всякой платы. Эй, возьми его! Он именно такой мальчик, какого тебе надо. Иногда ему понадобится и палка: она будет для него очень полезна; а нас избавишь ты от хлопот и издержек. Ха! ха! ха!