Часть 18

— Нисколько! сказал Монкс с видом человека, который решился ни в чем не сознаваться.

— Но твои поступки доказывают, что ты никогда не забывал этого, отвечал мистер Броунло. — Я говорю о том, что случилось пятнадцать лет назад, когда тебе было не более одиннадцати лет, а отцу твоему тридцать один год, — потому-что, повторяю тебе, — он был мальчиком, когда отец приказал ему жениться. Продолжать ли мне разсказ, который, может набросить тень на память твоего отца, или ты пощадишь ее и откроешь мне всю истину?

— Мне нечего открывать, заметил Монкс с видимым смущением. — Вы можете продолжать, если вам это нравится.

— И так, в числе этих новых друзей, сказал мистер Броунло: — был отставной офицер, которого жена умерла за полгода пред тем, оставя ему двух дочерей. Одна из дочерей была прекрасное создание девятнадцати лет; другая — двухлетнее дитя.

— Ну-с, какое же мне до этого дело? спросил Монкс.

— Они жили, продолжал мистер Броунло, необращая никакого внимания на вопрос Монкса: — жили в том месте, где остановился отец твой во время своего путешествия, где он поселился. Знакомство, короткость, дружба, — следовали друг за другом. Отец твой обладал редкими качествами; он во всем похож был на сестру свою. И старый офицер, короче узнавая его, любил его более-и-более. Хорошо, еслиб тем все и кончилось! Но дочь его чувствовала к отцу твоему то же самое.

Старый джентльмен замолчал; Монкс кусал себе губы, устремив глаза на пол. Видя это, мистер Броунло продолжал:

— К концу года он уже был связав с этою девушкою неразрывными узами; он был предметом первой, истинной, пламенной, единственной страсти невинной, неопытной девушки.

— Ваш разсказ слишком-длинен, с нетерпением заметил Монкс.

— Это печальный, грустный разсказ, заметил мистер Броунло: — и такие разсказы редко бывают коротки; не то, что веселые. Наконец, один из тех богатых родственников, для выгод которого отец твой пожертвовал своим счастием, — умер, и чтоб вознаградить за бедствия, которых он был причиною, оставил ему лекарство от всех печалей, деньги. Отцу твоему было необходимо ехать в Рим, где умер этот человек, не приведя в порядок своих дел. Но там он опасно захворал, и это известие достигло до твоей матери, жившей в Париж; она тотчас поехала к нему с тобою. Он умер на другой день вашего приезда, не оставя никакого завещания — никакого, так-что все имение осталось в ваших руках.

При этих словах, Монкс удвоил внимание, не поднимая глаз с полу.

— Прежде, нежели он уехал, тихо сказал мистер Броунло, устремив глаза на Монкса: — он зашел ко мне.

— Я никогда об этом не слыхивал, прервал Монкс недоверчиво, скрывая свое удивление.

— Зашел ко мне, и оставил у меня, с другими вещами — портрет, писанный им-самим, — портрет этой несчастной девушки, которую он не хотел оставить и не мог взять с собою. Он терзался безпокойством и угрызениями совести; говорил, что был причиною гибели и безчестия достойного существа; вверил мне свое намерение продать все имение, и, оставя вам часть, бежать с тою, которую любил он. Но даже от меня, своего старого, преданного, ему друга, он скрыл многое, обещаясь все разсказать в письмах, и потом увидеться со мною в последний раз. Увы! Это было последнее наше свидание. Я не получал писем и никогда не видал его более! Я хотел отъискать ту, которую любил он, чтоб предложить помощь ей и её ребенку. Но семейство её за неделю перед тем выехало куда-то; они впали в огромные долги, и выплатив их, скрылись ночью — куда, никто не мог мне сказать!

Монкс стал дышать свободно и осмотрелся кругом, с торжествующим видом.

— Когда твой брат, продолжал мистер Броунло, подвигая свой стул: — слабое, беззащитное существо, игрою случая брошен был в мои руки и избавлен мною от порочной, презренной жизни…

— Что? вскричал Монкс, вздрагивая.

— Да, спасен мною, сказал мистер Броунло. — Я вижу, что твоя жертва скрыла мое имя. Когда, больной, он лежал у меня в доме, сходство его с портретом поразило меня. Даже когда я увидел его в первый раз, то, не смотря на рубище, его покрывавшее, лицо его напомнило мне многое. Не буду говорить тебе, что его украли у меня, прежде, нежели я узнал его историю…

— Почему же? быстро спросил Монкс.

— Потому-что ты очень хорошо это знаешь.

— Я?

— Передо мною, любезный, нечего скрываться, отвечал мистер Броунло: — я покажу тебе, что знаю больше этого.

— Вы, вы… можете сказать что-нибудь против меня? шептал Монкс.

— Увидим, отвечал старый джентльмен: — я потерял мальчика и, не смотря на все усилия, не мог найдти его. Мать твоя умерла; я знал, что ты один мог открыть тайну и как мне сказали, что ты уехал в Вестиндию, чтоб скрыться от преследований, — я поехал за тобою. Ты оставил Вестиндию за несколько месяцев перед моим туда приездом, и приехал в Лондон, но никто не звал, где именно ты остановился. Я возвратился. Поверенные твои ничего не могли сказать о тебе: ты скрывался по целым месяцам с людьми, которые вместе с тобою хотели погубить беззащитного ребенка. Дни и ночи блуждал я по улицам; но до-сих-пор поиски мои были напрасны, и я не мог увидеть тебя ни на минуту.

— А теперь вы видите меня, сказал Монкс, смело вставая: — что жь из этого? Злодейства и преступления — громкия слова, которые, по вашему мнению, оправдываются сходством какого-то чертенка с каким-то портретом. Вы даже не знаете, родилось ли дитя от этого преступного союза.

— Я не знал, отвечал мистер Броунло: — но прошедшею ночью узнал все. У тебя есть брат: ты это знаешь, — ты и его знаешь. Было завещание, которое уничтожала твоя мать, сделав его тайною, которую открыла только тебе. Завещание относилось к ребенку, которого ты встретил случайно, и которого сходство с отцом возбудило твои подозрения. Ты отъискал место, где он родился. Там существовало свидетельство о его рождении и о родных его. Это свидетельство было уничтожено тобою; и теперь, как говорил ты своему сообщнику Жиду, единственные свидетельства мальчика лежать на дне реки, а старая колдунья, которая получила их от матери, тлеет в могиле. Недостойный сын, трус, лжец! ты, пользовавшийся советами разбойников и убийц в темноте ночи, призывавший смерть на голову брата, — ты, с колыбели бывший врагом своего отца, — не-ужь-ли еще хочешь запираться передо мною?

— Нет, нет, нет! шептал Монкс, вне себя от ужаса.

— Каждое слово твое было мне известно, вскричал старый джентльмен — Тени на стене подслушивали твой шопот, и доносили мне; вид гонимого ребенка обратил даже самый порок к раскаянию, внушив ему благородные чувства. Совершено убийство, в котором виновен и ты, хотя, быть может, сделано оно не по твоей воле.

— Нет! нет! прервал Монкс: — я… я ничего не знаю об этом; я хотел спросить вас. Я не знал причины… я думал, что это была простая ссора…

— Причиною было — открытие некоторых тайн твоих, отвечал мистер Броунло. — Откроешь ли ты все?

— Да, открою.

— Подпишешь свое имя на бумаге, где будет изложена вся истина, и повторишь ее при свидетелях?

— Это я… также обещаюсь сделать.

— Ты должен сделать более, сказал мистер Броунло. — Заставь этого несчастного мальчика позабыть твои преступления. Приведи в исполнение ту часть завещания, которая касается до него и которую ты верно не забыл; а потом ступай куда хочешь! На этом свете вы не должны более встречаться друг с другом.

Между-тем, как Монкс ходил взад и вперед, бросая мрачные взгляды и думая о средствах избегнуть этих условий, — дверь отворилась, и доктор Лосберн, сильно встревоженный, вбежал в комнату.

— Его поймают! вскричал он. — Его поймают сегодня вечером!

— Убийцу? спросил мистер Броунло.

— Да, да, отвечал доктор. — Собаку его видели недалеко отсюда. Шпионы разосланы но всем направлениям. За него обещано сто фунтов стерлингов.

— Я даю еще пятьдесят, сказал мистер Броунло. — Где Генрих Мели?

— Он также отъискивает злодея.

— Что сделалось с Жидом? спросил мистер Броунло.

— Его еще не взяли, но теперь он верно ужь попался.

— Решился ли ты? тихо спросил мистер Броунло у Монкса.

— Да, отвечал он. — Вы… вы… не выдадите меня?

— Хорошо, останься здесь до моего возвращения. Это одно средство…

— Чем вы кончили? спросил доктор шопотом.

— Я сделал все, что нужно, отвечал мистер Броунло. — Но хочу отмстить за несчастную… Куда идти?

— Ступайте в полицию: теперь верно его поймали, отвечал мистер Лосберн. — Я останусь здесь.

И два джентльмена разстались.

=== ГЛАВА XLVIII. Бегство и преследование. === Около той части Темзы, где видны самые неопрятные строения и где корабли в реке чернеют от дыма низких, тесных домов, — существует и теперь грязнейший участок земли, совершенно неизвестный, даже по названию, большей части жителей Лондона.

Чтоб достигнуть до этого места, надо пройдти сквозь лабиринт узких, извилистых и грязных улиц, обитаемых беднейшим классом народа. Полуразвалившиеся домы, выбитые окна, поддерживаемые железными засовами, полусгнившие двери встречаются почти на каждом шагу. Этот участок окружен грязным рвом, глубиною в шесть или восемь футов, а шириною около двадцати во время прилива. Ров этот составляет рукав Темзы и посредством шлюзов может быть наполнен водою. Тридцать или сорок лет назад, здесь процветала торговля, но в настоящее время не осталось никаких следов её. Домы без владельцев: двери отворены настежь, и только какия-нибудь особенные причины могут заставить человека искать здесь убежища.

В верхнем этаже одного из таких домов, ветхого и разрушенного по наружности, но имевшого крепко-защищенное окно и дверь, которые сзади прилегали ко рву, — в маленькой комнате сидели два человека, смотря друг на друга со страхом и ожиданием в глубоком молчании. Один из них был Тоби Кракит, другой — мистер Читлинг.

— Когда взяли Феджина? спросил наконец Тоби.

— Сегодня в два часа, отвечал Читлинг. — Мы с Чарльсом спрятались за печку, а Вольтер влез в пустую бочку вниз головою, но его вытащили за ноги и тоже взяли.

— А Бэтси?

— Бедная Бэтси! Она пришла взглянут на мертвое тело, и сошла с ума! отвечал печально Читлинг.

— Что сделалось с Чарльсом Бэтсом?

— Он хотел прийдти сюда в сумерки; больше некуда идти. В трактире Трех-Калек все люди взяты в тюрьму, и к дому приставлена полиция.

— Плохо! заметил Тоби, кусая губы.

— Надо было видеть, как волновался народ, сказал Читлинг. — Полицейские дралась как черти, а то Жида разорвали бы на части. Надо было видеть, как он осматривался кругом, весь избитый, окровавленный, и жался к ним, как-будто они были его первыми друзьями. Полицейские едва могли устоять против толпы, влача его за собою. Я будто и теперь еще вижу, как народ гнался за ним, в дикой ярости; и теперь вижу кровь на его бороде и волосах, слышу ужасные крики и вопли женщин, проклинавших его!

Пораженный ужасом, свидетель этой сцены зажал руками уши и закрыв глаза, ходил взад и вперед как помешанный.

Между-тем, как Тоби сидел, опустя глаза и не говоря ни слова, на лестнице послышался шум. Собака Сайкса вбежала в комнату. Они подбежали к окну, вышли на улицу, но хозяина её не было видно.,

— Что это значит? сказал Тоби, когда они возвратились. — Не может быть, чтоб он пришел сюда. Я… я надеюсь, что этого не будет.

— Если бы он шел сюда, то верно взошел бы вместе с собакою, заметил Читлинг. — Дай ей воды, она вся в грязи: верно шла издалека.

— Откуда ей идти? вскричал Тоби. — Верно везде слишком-много народу, так и прибежала сюда. Но почему она одна?

— Он (ни один из них не называл убийцу по имени) верно скрывается где-нибудь недалеко. Как ты думаешь?

Тоби покачал головою.

Становилось темно; они заперли ставни, зажгли свечу и поставили ее на стол. Ужасные приключения двух последних дней сделали сильное впечатление на обоях; неизвестность и опасность их положения еще более увеличивала страх. Они придвинулись ближе друг к другу, дрожа при каждом звуке; говорила мало, и то шопотом, и были в таком ужасе, как-будто тело убитой женщины лежало возле них.

Вдруг внизу послышались сильные удары в дверь.

— Это верно Чарльс Бэтс, сказал Читлинг.

Стук повторился. — Нет, это не он. Он никогда так не стучат.

Кракит подошел к окну — и отскочил назад. Не нужно было говорить, кто был пришедший; это бледное лицо сказало все. Собака также вскочила и с воем побежала к двери.

— Мы должны впустить его, сказал Тоби, взяв свечу.

— Не-ужь-ли больше нечего делать? спросил другой.

— Нет. Он должен войдти.

— Не оставляй меня в темноте, сказал Читлинг, взяв свечу с печки и зажигая ее дрожащею рукою, между-тем, как удары и дверь делались сильнее и сильнее.

Кракит пошел отпереть дверь и возвратился, ведя за собою человека, у которого нижняя часть лица была обвязана платком, а верхняя скрыта под шляпою. Он тихо снял с себя то и другое. В этом человеке, с бледным, исхудавшим лицом, впалыми глазами и прерывистым дыханием, — едва можно было узнать тень Сайкса.

Он положил руку на стул; который стоял посредине комнаты, но вдруг задрожав, обернулся; потом придвинул его ближе к стене — как-можно-ближе, — и сел.

Никто не произнес ни слова. Он в молчании глядел то на того, то на другого из собеседников. Когда послышался его глухой голос, все вздрогнули,

— Как пришла сюда собака? спросил он.

— Одна.

— В вечерних газетах пишут, что Феджина взяли. Правда это, или нет?

— Правда.

Все опять замолчали.

— Чорт вас возьми! Сказал Сайкс. Разве вам нечего сказать мне?

Никто не отвечал.

— Ты живешь здесь? сказал Сайкс, обращаясь к Кракиту: — выдашь меня, или нет?

— Ты можешь остаться здесь, если считаешь себя в безопасности.

Сайкс медленно поднял глаза на стену, обернув голову назад, и спросил: — Тело… похоронили?

Они покачали головами.

— Зачем же нет? спросил он, по-прежнему осматриваясь. Зачем держать на земле такия ужасные вещи? — Кто там стучит?

Кракит, выходя из комнаты, сделал знак рукою, что нечего бояться, и тотчас возвратился назад с Чарльсом Бэтсом. Сайкс сидел прямо против двери, так-что, войдя в комнату; прежде всех увидел его.

— Тоби, сказал мальчик, отступая назад при взгляде на Сайкса. — Зачем ты не сказал мне об этом внизу?

В этих простых словах было столько ужасного, что несчастный готов был убить его. Но он кивнул головою и протянул руку.

— Уведи меня в другую комнату, сказал мальчик, отступая.

— Как, Чарльс? сказал Сайкс, вставая. — Разве… разве ты не знаешь меня?

— Не подходи ко мне! сказал мальчик, с ужасом смотря в лицо убийце. — Ты чудовище!

Сайкс остановился; они взглянули друг на друга, — но глаза убийцы опустились.

— Будьте свидетелями вы все, кричал мальчик, одушевляясь более и более: — я не боюсь его: если прийдут за ним, я его выдам; он может убить и меня, если смеет, — но я выдам его. Я выдал бы его, еслиб знал даже, что его сожгут живого. Помогите! Если вы люди, помогите мне. Берите его!

С этим криком мальчик бросился без оружия на сильного убийцу и ударил его о пол.

Оба зрителя не верили глазам своим. Они не трогались с места, и мальчик, катаясь по полу с убийцею, казалось, не чувствовал его ударов, крепче и крепче сжимал его грудь и не переставал звать на помощь.

Борьба была слишком-неравна и не могла долго продолжаться. Сайкс уже сжал коленом грудь Чарльса, когда Кракит оттолкнул его назад, и с отчаянием показал на окно. Внизу проходили с огнем, и слышны были громкие крики людей, шедших через деревянный мост. В толпе, казалось, был кто-то верхом, потому-что стук копыт не трудно было отличить от топота людей, подходивших все ближе и ближе. Раздался громкий стук в дверь, и сердитый ропот толпы, который отнял бы бодрость у всякого.

— Помогите! кричал мальчик пронзительным голосом. — Он здесь; он здесь! Ломайте дверь!

— Именем короля, отворите! кричали голоса за дверью.

— Ломайте дверь! вопил мальчик. — Я говорю вам, что они никогда не отопрут ее. Бегите к комнате, где виден огонь. Ломайте дверь!

Тяжелые удары посыпались на дверь и в ставни нижних окон, когда он перестал говорить, и крики толпы заглушали стук ударов.

— Отворите какую-нибудь дверь, куда бы я мог спрятать этого чертёнка, кричал Сайкс, бегая взад и вперед, и влача за собою мальчика. — Вот дверь! Скорее… Он толкнул его и запер дверь на ключ. Крепка ли дверь внизу?

— Она двойная и заперта на задвижки, отвечал Кракит.

— Крепки ли задвижки?

— Крепки.

— И окна также?

— И окна.

— Чорт вас возьми! кричал отчаянный разбойник, угрожая толпе: — Делайте, что хотите; я не выдам себя.

Никакое ужасное проклятие не могло сравниться с криками ожесточенной толпы. Некоторые хотели зажечь дом; другие кричали, чтоб застрелить разбойника. Но никто не показывал столько ярости, как человек на лошади, который, соскочив на землю, кричал, что он даст двадцать гиней тому, кто схватит разбойника.

Несколько голосов повторили этот крик; иные бегали взад и вперед с Факелами, другие кричали и бранились; некоторые бросалась вперед, как сумасшедшие; храбрейшие цеплялись, стараясь влезть на стену, и все бегали в темноте, с криками и воплями.

— Вода прибывает! кричал убийца. — Дайте мне веревку, — длинную веревку! Я могу спуститься и переплыть через ров. Дайте мне веревку, или я сделаю еще три убийства и наконец убью самого себя!

Товарищи его, объятые страхом, показали место, где лежали эти припасы; убийца, выбрав длиннейшую веревку, бросился на крышу.

Все окна в этом доме были заколочены, исключая одного маленького отверстия в комнате, где был заперт мальчик. Отсюда он не переставал звать на помощь, и когда наконец убийца вышел на крышу, громкие крики возвестили появление его тем, которые были но другую сторону дома, и все бросились сюда.

Он взглянул вниз.

Вода сбыла, и ров представлял уже из себя грязную яму.

Толпа несколько минут следила за его движениями; но видя, что ему невозможно исполнить принятого намерения, подняла новые, веселые крики. Они повторялись громче и громче. Казалось целый народ проклинал убийцу.

Все теснилась вперед; лица, освещенные факелами, выражали только ненависть и злобу. Домы на противоположное стороне рва были заняты народом; в каждом окне виднелись лица, даже все крыши усеяны были любопытными. Каждый маленький мост, (их было три) гнулся под тяжестию зрителей, и все еще толпа стремилась вперед, чтоб хоть одним глазом взглянуть на злодея.

— Теперь ему не уйдти! кричал человек на ближайшем мосту. — Ура!

— Я обещаю пятьдесят фунтов, кричал оттуда же старый джентльмен: — тому, кто возьмет его живого. Я буду здесь, пока не возьмут его.

Раздался новый крик. В эту минуту разнесся слух, что дверь наконец выломали и вошли в комнату. Это известие передавалось от одних другим, и все бросились смотреть, как возьмут преступника.

Он видел ярость толпы и невозможность спасения, но решился на последнее средство: он хотел, воспользовавшись смятением и темнотою, спуститься в ров и убежать.

Страх придал ему новые силы. Обвязав один конец веревки крепко около трубы, он при помощи зубов и рук сделал на другом конце петлю. Преступник мог спуститься по веревке до дна рва, и потом, обрезав ее ножом, убежать.

В ту самую минуту, как он взял петлю, чтоб укрепиться за нее, и когда старый джентльмен начал кричать, чтоб не давали ему спуститься, — в ту самую минуту убийца, обернувшись, вдруг всплеснул руками и испустил крик ужаса.

— Опять… глаза! вскричал он диким голосом. Как-будто пораженный молниею, он зашатался, и, потеряв равновесие, покатился вниз. Петля была на его шее; веревка натянулась как тетива, увлеченная тяжестью его тела. Он упал с высоты тридцати-пяти футов. Раздался последний вопль, ужасными конвульсиями исказились его члены, и он повис, сжимая нож окостенелою рукою.

Труба дрогнула, не не упала. Убийца безжизненный ударился об стену, и мальчик умолял скорее взять с его глаз этот безобразный труп.

Собака, прятавшаяся до-сих-пор, начала бегать взад и вперед с жалобным воем и, собрав последние силы, хотела броситься на плечи к мертвому разбойнику. Но, пролетев мимо, упала в ров, и ударившись головою о камень, издохла на месте.

=== ГЛАВА XLIX. Объясняются многие тайны, устроивается свадьба, при которой, однакожь, ни слова ни говорится о приданом. === Через три дня после происшествий, описанных в предыдущей главе, Оливер катился уже в дорожной карете к своему родному городу. Мистрисс Мели, Роза, мистрисс Бедвин и добрый доктор ехала с ним; а мистер Броунло ехал сзади с другою особою, об имени которой мы еще не упомянем.

Путники немного говорили во время дороги, потому-что мистер Броунло уведомил их о признании, которое он вынудил у Монка и обещал принудить его высказать все; но они не совсем доверяли этим обещаниям и находились в каком-то сомнении, в нерешимости.

Добрый мистер Броунло, при помощи мистера Лосберна, старался, чтоб они ничего не узнали о последних ужасных происшествиях. Таким образом они ехали в молчании, размышляя о причинах, которые собрали их вместе, и никто не был расположен начинать разговора.

Но если Оливер молчал в то время, как карета подъезжала к месту, где он родился, по дороге, которой он никогда не видал, — то сколько новых чувств и воспоминаний пробудилось в груди это, когда они выехали на дорогу, по которой он шел пешком, бедный, безприютный мальчик, без друга, без крова!..

— Смотрите, смотрите, кричал Оливер, сжимая руку Розы и показывая в окно кареты: — вот решетка, через которую я перелез; вот кусты, в которых я прятался, боясь, чтоб меня насильно не увели назад; вот дорожка через поле к тому дому, где я был ребенком. О, Дик, Дик! мой добрый, милый друг! еслиб мне только взглянуть теперь на тебя!

— Ты скоро увидишь его, отвечала Роза. — Ты скажешь ему, как ты стал теперь счастлив, богат и как при всем этом тебе не достает одного только, чтоб и его сделать счастливым.

— Да, да! сказал Оливер: — мы увезем его отсюда, оденем его, будем учить и пошлем в какую-нибудь деревню, где бы он вырос и поздоровел.. Не правда ли?

Роза кивнула головою, и мальчик, не в силах будучи говорить, улыбнулся сквозь слезы.

— Вы будете добры и ласковы к нему, как и ко всем? сказал Оливер. — Вы верно заплачете, когда он начнет вам все разсказывать, — так же заплачете, как плакали при моем разсказе. Я думаю, как он переменился! Он сказал мне „Бог с тобою“, когда я бежал отсюда, а теперь я скажу ему: „Бог благословил тебя!“

Когда они приближались к городу и наконец въехали в его узкие улицы, трудно было удержать Оливера, так была лавка гробовщика Соверберри, такая же, как и прежде, только гораздо проще; все знакомые лавки и домы; тележка трубочиста Гемфильда стояла у дверей старого трактира; — Дом Призрения, — ужасная темница его детских лет, с почернелыми окнами, выдавался в улицу; тот же привратник стоял у ворот, и при виде его Оливер невольно спрятался назад, хоть потом смеялся сам над собою. Все прежнее казалось ему тяжким сном, о котором вспоминал он теперь в своей новой, счастливой жизни.

Карета подъехала прямо к воротам дома, на который Оливер привык смотреть со страхом, считая его за дворец; здесь встретил их мистер Гримвиг, цалуя молодую даму и старую, когда они выходили из кареты, как-будто он был общим дедушкой, и ни разу не обещаясь съесть свою голову. Потом все разошлись по своим комнатам.

Когда первая суматоха прошла, прежнее молчание водворилось в доме. Мистер Броунло не вышел к обеду; два другие джентльмена бегали взад и вперед с безпокойными лицами, и разговаривали между собою потихоньку. Один раз вызвали мистрисс Мели, и она возвратилась с заплаканными глазами. Все это очень безпокоило Розу и Оливера; они сидели, удивляясь всему происходившему, и говоря шопотом, как-будто боясь звуков собственного голоса.

Наконец, когда пробило девять часов, и они отчаялись уже у — слышать что-нибудь в этот вечер, мистер Лосберн и мистер Гримвиг вошли в комнату в сопровождении мистера Броунло и человека, при виде которого Оливер не мог удержать невольного крика: ему сказали, что это его брат, между-тем, как он видел его вместе с Феджином у окна своей маленькой комнаты. Монкс бросил злобный взгляд на мальчика и сел возле двери. Мистер Броунло, с бумагами в руке, подошел к столу, возле которого сидели Роза и Оливер.

— Это тягостная обязанность, сказал он: — но я должен снова прочесть здесь эти объявления, которые были подписаны в Лондоне при многих свидетелях. Я избавил бы вас от унижения; но перед отъездом мы должны выслушать их от вас самих, и вы знаете для чего.

— Продолжайте! сказал человек, к которому относились эти слова. — Скорее… Я довольно ужь сделал. Не держите меня.

— Этот мальчик, сказал мистер Броунло, приближая к себе Оливера: — брат ваш; он незаконный сын вашего отца Эдвина Лифорда и бедной Агнесы Флеминг, которая умерла, произведя его на свет.

— Да, сказал Монксь.

— Он родился в этом город?

— Да, в Доме-Призрения. Остальное вам известно. Он показал на бумаги.

— Оно должно быт известно и им, сказал мистер Броунло, смотря на Оливера и Розу.

— Ну, так слушайте ж, продолжал Монксь. — Когда отец его сделался болен в Риме, мать моя приехала к своему мужу из Парижа, чтоб смотреть за его имением, потому-что ни он, ни она не имели друг к другу большой привязанности. Он ничего не знал о вас, потому-что был уже без чувств, когда мы приехали, и за другой день умер. Из бумаг, оставшихся после его смерти, к вам адресованы были две; одна из них было письмо к Агнесе, другая — его завещание.

— Что было в письме? спросил мистер Броунло.

— Клочок бумаги, весь исписанный словами раскаяния и молитвами к Богу. Он уверял девушку, что какая-то тайна, — которая когда-нибудь откроется, — не позволяла ему на ней жениться до известного времени; она верила ему до-тех-пор, пока поверила уже слишком-много, и потеряла то, чего никто не мог ей возвратить. В это время она уже несколько месяцев была беременна. Он советовал ей все, что мог придумать, чтоб скрыть её стыд, если он будет жив, и просил не проклинать его памяти, если он умрет; напоминал ей день, когда он подарил ей маленький браслет, и кольцо, на котором было вырезано её имя и оставлено место для его имени. Потом следовали несвязные слова, из которых ничего нельзя было понять.

— А завещание? спросил мистер Броунло, между-тем, как слезы падали из глаз Оливера.

— Я все разскажу после…

— Завещание было написано в том же духе, как и письмо. Он вспоминал о несчастиях, которые принесла ему жена его, о коварстве, пороках и низких страстях ваших, — его единственного сына, который его ненавидел. Все свое имение он разделил на две равные части: одну назначил Агнесе Флеминг; другую — её ребенку. Если то будет девочка, то ей должно отдать все деньги безусловно; если же мальчик, то в таком только случае, когда до совершеннолетия он не запятнает своего имена никаким безчестным поступком. Умирающий сделал это с тем, чтоб показать свою доверенность к матери, которой дитя, но его убеждению, должно было иметь её кроткия, благородные чувства. Еслиб он был обманут в своем ожидании, деньги должны б были перейдти к вам; потому-что когда нравственность обоих детей его будет одинакова, — он признаёт ваши права на свой кошелек, но не на свое сердце.

— Мать моя, громко сказал Монкс: — сделала то, что могла сделать женщина, — она сожгла завещание. Письмо никогда не было доставлено по назначению. Она открыла отцу обольщенной девушки позор его с тем преувеличением, которое могла внушить ей ненависть. Терзаемый стыдом и безчестием, он скрылся с детьми в отдаленный угол Валлиса, переменив имя, чтоб даже друзья не знали, где он находится, — и там вскоре он найден был мертвым в постели. За несколько недель до его, смерти, дочь его скрылась из дому; он сам искал ее во дох ближайших городах и деревнях, и думая, что она погубила себя, чтоб, скрыт свой стыд, — не мог перенести её потери.

Наступило молчание. Мистер Броунло прервал его:

— Несколько лет спустя, мать этого человека — Эдуарда Лифорда — пришла ко мне. Он, быв восьмнадцати лет, отнял у неё все деньги и брильянты и, проиграв их, убежал в Лондон, где жил два года с самыми презренными людьми. Она страдала от мучительной и неизлечимой болезни и, хотела увидеть его перед смертию. После многих поисков, наконец нашли его, и он уехал с нею во Францию.

— Там она умерла, сказал Монкс: — после медленной болезни, и перед смертью передала мне эти тайны вместе с в вечною ненавистью к тем, к кому они относятся. Она не хотела верить, чтоб девушка умертвила себя и своего ребенка; она предчувствовала, что дитя было живо. Я поклялся ей гнать его, никогда не давая покоя, и увлечь на самую низкую ступень порока… Она была, права: наконец я встретил его; начало было хорошо, — и без чужой болтовни я кончил бы как начал, — непременно кончил бы!

Между-тем, как злодей сложил руки и в безсильной ярости шептал проклятия и угрозы, мистер Броунло обратился к нему с новым вопросом:

— Где же браслет и кольцо?

— Я купил их у женщины, о которой уже говорил вам; она украла их у кормилицы, а та у умиравшей, отвечал Монкс, не поднимая глаз: — Вы знаете остальное.

Мистер Броунло кивнул головою мистеру Гримвигу, и тот, поспешно вышед из комнаты, скоро возвратился, вталкивая в комнату мистрисс Бомбль и таща за собою её супруга.

— Не-уже-ли глаза не обманывают меня? вскричал мистер Бомбль с притворною радостию: — не-уже-ли это маленький Оливер? О!.. О-ли-вер!.. еслиб ты знал, сколько я грустил о тебе .