Часть 19

— Молчи, дурак! сказала мистриссь Бомбль.

— Природа, — природа берет права свои, мистриссь Бомбль! заметил обиженный супруг. — Могу ли я, воспитатель его, не чувствовать восхищения, видя его между такими прекрасными дамами и джентльменами? Я всегда так любил этого мальчика, как-будто он был моим… моим… моим собственным дедушкой. Друг мой, Оливер, ты верно помнишь почтенного джентльмена в белом жилете? Ах, на прошедшей неделе он навсегда разстался с нами, и теперь лежит в прекрасном дубовом гробе…

— Удержите свои чувствования, заметил мистер Гримвиг.

— Постараюсь, отвечал мистер Бомбль. — Как вы поживаете, сударь? Надеюсь, что вы находитесь в добром здоровье?

Это приветствие относилось к мистеру Броунло, который, не отвечая, спросил, показывая на Монкса:

— Вы знаете этого человека?

— Нет, поспешно отвечала мистриссь Бомбль.

— Быть-может, вы знаете? спросил мистер Броунло, обращаясь к её супругу.

— Во всю жизнь я никогда его не видывал, сказал мистер Бомбль.

— И ничего не продавали ему?

— Ничего, отвечала мистриссь Бомбль.

— Не было ли у вас когда-нибудь известного золотого браслета и кольца? спросил мистер Броунло.

— Нет. Не-уже-ли нас призвали, сюда, чтоб отвечать на такие пустяки? сказала мистриссь Бомбль.

Мистер Броунло опять кивнул мастеру Гримвигу, и опять этот джентльмен искать. На сей раз он ввел двух старух, которые тряслись и дрожали, входя в комнату.

— Вы заперли дверь в ту ночь, как умерла старая Салли, сказала одна из них, поднимая свою изсохшую руку: — но вы не могли запретить нам подслушивать.

— Нет, нет, сказала другая, показывая свои беззубые челюсти: — нет, нет, нет!

— Мы слышали, как она старалась объяснить вам, что она сделала, и видела, как вы взяли из её рук бумагу; мы следили за вами на другой день до дома ростовщика, сказала.первая…

— Да, прибавила вторая: — мы видели, как вы взяли браслет и золотое кольцо. Мы было близко. О, мы были близко!…

— Мы знаем и еще кое-что, заметила первая: — потому-что она часто нам разсказывала, как молодая женщина, чувствуя, что ей уже недолго жить, говорила ей, как ей хочется умереть возле могилы отца её ребенка.

— Не хотите ли вы еще видеть самого ростовщика! спросил мистер Гримвиг, показывая на дверь.

— Нет, отвечала мистрисс Бомбль: — если он (она показала на Монкса) был так труслив, что сознался, и вы отъискали этих ведьм, — то мне не остается ничего более говорить. Да, я продала эти вещи, и теперь они там, откуда вы их никогда не достанете. Что ж далее?

— Ничего, отвечал мистер Броунло: — нам остается только принять меры, чтоб вас вперед остерегались другие. Вы можете выйдти.

— Надеюсь, сказал мистер Бомбль, печально осматриваясь, между-тем, как мистер Гримвиг вышел с двумя старухами: — что этот неприятный случай не лишит меня моего места?

— Непременно лишит, отвечал мистер Броунло. — Вы должны были прежде об этом подумать.

— Всему виною мистрисс Бомбль: она так хотела, шептал мистер Бомбль, удостоверясь сначала, что его дражайшая половина вышла из комнаты.

— Это не извинение, заметил мистер Броунло. — Вещи уничтожены при вас, и, по закону, вы еще виновнее их обоих, потому-что закон предполагает, что ваша жена действует по вашим наставлениям.

— Если закон предполагает это, сказал мистер Бомбль, схватив обеими руками свою шляпу: — то закон осел. Я желал бы, чтоб закон узнал на опыте, каково быть на моем месте.

С этими словами мистер Бомбль надвинул шляпу на уши и, положив руки в карманы, вышел из комнаты.

— Дайте мне вашу руку, сказал мистер Броунло, обращаясь к Розе. — Не дрожите; вам нечего бояться того, что мне остается еще сказать вам.

— Если то, что вы хотите сказать, касается меня, сказала Роза: — позвольте мне выслушать это в другое время. Теперь у меня не достанет сил…

— Ничего, сказал старый джентльмен: — я уверен, что у вас еще довольно твердости. Вы знаете эту даму, сударь?

— Да, отвечал Монкс.

— Я никогда не видала вас прежде, заметила Роза.

— А я очень-часто видал вас, сказал Монкс.

— У отца несчастной Агнесы было две дочери, сказал мистер Броунло. — Что сталось с другою, — с ребенком?

— Этот ребенок, отвечал Монкс: — после смерти отца был взят бедными крестьянами, которые воспитывали его, как своего собственного.

— Продолжайте, сказал мистер Броунло, делая знак мистрисс Мели, чтоб она подошла.

— Вы не могли отъискать, где жили эти люди, сказал Монкс: — но мать моя отъискала их и нашла дитя.

— И она взяла его?

— Нет. Эти люди были бедны и больны, и она только оставила им немного денег, обещаясь прислать еще, — но не прислала. Она сказала им, что бедность их навлечена на них бедствиями ребенка, и уверяла, что за него они могут подвергнуться ответственности. Обстоятельства подтверждали слова её; они поверили ей, и ребенок вел самую несчастную жизнь до-тех-пор, пока одна дама, жившая в Чертзее, сжалась над ним, взяла его к себе. Девочка была тогда совершенно счастлива; два или три года назад я совсем потерял ее из виду и увидел ее опять не более, как два месяца.

— Вы видите ее теперь?

— Да. Она опирается на вашу руку.

— Но все-таки она моя племянница! вскричала мистрисс Мели, принимая падающую дедушку в свои объятия: — мое милое, безценное дитя… Я не отдам ее за все сокровища в мире!

— Мой лучший, мой единственный друг! вскричала Роза, обнимая ее. — Я не в силах перенести этого.

— Ты перенесла более, и всегда доставляла счастие всем, кто знал тебя, сказала мистрисс Мели. — Полно, полно, дитя мое; вспомни, что еще кто-то дожидается обнять тебя.

— Я не буду звать вас тетушкой, сказал Оливер, обвиваясь рученками около её шеи: — вы будете всегда моею милою, доброю сестрицей, моей безценной Розой.

Пусть слезы, которые падали из глаз их, и слова сирот останутся священною тайною… В одну минуту они нашли и потеряли отца, сестру и мать! Радость и печаль смешивались в сердцах их; но уже не было ни горьких слез, ни тягостных воспоминаний.

Долго, долго пробыли они одни. Легкий удар в дверь наконец показал им, что кто-то хочет войдти. Оливер отпер дверь — перед ним был Генрих Мели.

— Я знаю все, сказал он, садясь возле девушки. — Милая Роза, я все знаю!..

— Я не случайно пришел сюда, прибавил он после минутного молчания: — я вчера еще узнал обо всем, и пришел напомнить вам о вашем обещании.

— Постойте, сказала Роза: — вы все знаете?

— Все. Вы когда-то позволили мне возобновить наш последний разговор…

— Да.

— Я не стану принуждать вас переменять свои намерения, продолжал молодой человек: — вы можете повторить их, если хотите. Но я пришел предложить вам все, что имею теперь, и если вы все-еще думаете по-прежнему, я не буду более упорствовать.

— Причины, по которым я не могла согласиться прежде на ваше предложение, существуют и теперь, сказала с твердостию Роза. — Теперь я еще более чувствую свои обязанности в-отношении к той, которая избавила меня от нищеты и горя. Это борьба, — но я горжусь ею; это мука, — но сердце мое перенесет ее.

— Вы жестоки, Роза, сказал молодой человек.

— О, Генрих, Генрих! отвечала девушка, заливаясь слезами — это долг мой, — я должна исполнить его. Довольно, довольно!..

— Нет! сказал молодой человек, удерживая ее за руку. — Моя надежды, желания, будущность, — все изменилось, кроме моей любви к вам. Я предлагаю вам теперь не высокое место в шумной толпе, не блестящее звание в свете, но дом мой и мое сердце. — более мне нечего предложить вам.

— Что это значит? спросила Роаа.

— Разставшись с вами, я решился уничтожить все преграды, которые существовали между вами и мною. Я успел в этом. Те, которые теперь чуждаются меня, чуждаются и вас. Власть и покровительство, прежде льстившия мне, теперь смотрят холодно; и возле одной деревенской церкви, — моей, Роза, моей собственной — стоит скромный домик, которым я горжусь теперь более всех прежних надежд моих. Вот мое звание, — я вам предлагаю его.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Тяжело ждать любовников к ужину, сказал мистер Гримвиг, ходя взад и вперед и снимая с головы носовой платок.

В-самом-деле, слишком-долго никто не приходил ужинать. Ни мистрисс Мели, ни Генрих, ни Роза (которые пришли все вместе) ничего не могли сказать в свое оправдание.

— Я серьёзно думал сегодня съесть мою голову, сказал мистер Гримвиг: — мне казалось, что больше ужь и есть нечего будет. Позвольте поцаловать невесту.

Мистер Гримвиг, не теряя времени, поцаловал краснеющую девушку; такому заразительному примеру последовали мистер Броунло и доктор. Некоторые утверждают, что видели, как Генрих Мели делал то.же в другой темной комнате; но мы не верим злым языкам, потому-что он был слишком молод и притом готовил себя к духовному званию.

— Где ты был, Оливер? спросила мистрисс Мели. — Что ты так грустен? Ты весь в слезах; что с тобою?

— Бедный Дик умер!..

=== ГЛАВА L. Последняя ночь Жида. === Зала суда усеяна была с полу до потолка лицами любопытных. Безпокойные, внимательные глаpf блестели со всех сторон; взгляды всех обращены были на одного человека — Жида. Спереди и сзади, сверху и снизу, справа и слева он, казалось, окружен был будто твердью блистающих глаз.

При этом живом блеске, преступник стоял, упершись одною рукою на скамью, а другую положив к уху и выставя голову вперед, чтоб не пропустить ни одного слова главного судьи, который передавал его обвинение присяжным. Иногда он быстро поднимал глаза, думая встретить хоть один ободрительный взгляд; он не двигался с той минуты, как начался суд, и теперь, когда судья перестал говорить, Жид все-еще оставался в прежнем положении, неподвижно устремив на него глаза.

Легкий шум заставил его прийдти в себя; осмотревшись кругом, он увидел, что присяжные собрались вместе, чтоб разсуждать о его деле. Между-тем, как глаза его блуждали по галлерее, он мог видеть, как зрители старались взглянуть на его лицо: иные поспешно приставляли к глазам лорнеты, другие шептались с соседями, смотря на него с отвращением. Некоторые совсем не обращали на него внимания и только удивлялись, от-чего медлят присяжные; но ни на одном лице — даже у женщин, которых также было много, — он не мог прочесть ни малейшого признака участия, ни искры сострадания.

Мертвое молчание водворилось снова; присяжные обратились к судье. Тс!

Они просили только позволения удалиться.

Жид внимательно смотрел на их лица, когда один за одним они проходили мимо: он старался угадать свой приговор; но напрасно. Тюремщик ударил его по плечу. Он машинально последовал за ним и сел на стул; ему указали на стул: сам он ничего не видел.

Потом он опять взглянул на галлерею. Некоторые из зрителей ели, другие утирались платками, потому-что в тесноте было очень-жарко. Какой-то молодой человек срисовывал его лицо в свою записную книжку. Он удивлялся, будто посторонний зритель, когда художник сломал карандаш и начал чинить его снова.

Точно также, когда глаза его остановились на судье, он занялся разсматриванием его платья и стал думать, сколько оно стоило и как его надевать. Недалеко стоял толстый старый джентльмен, который за полчаса пред тем вышел и теперь опять возвратился. Жид удивлялся, думая, не-уже-ли этот человек ходил обедать (что действительно было так) и где он обедал, — и беззаботно переходил от одного предмета к другому.

Нельзя сказать, что во все это время хоть на минуту покидала его мысль о могиле, которая разверзалась перед его ногами; могила всегда была перед ним, но в неясном образе, и он не мог остановить на ней своих мыслей. Даже в то время, когда он трепетал при мысли о скорой смерти, ему вздумалось считать железные прутья у решетки: он думал, почему у одного из них сломана головка, и скоро ли поправят ее. Потом он начал представлять себе все ужасы виселицы — и остановился смотреть на человека, который мел пол; потом опять стал думать о виселице…

Наконец раздался приказ молчать, и все глаза устремились на дверь. Присяжные возвратились и прошли возле Жида. Он ничего не мог узнать по их лицам: эти лица были будто из камня. Наступило мертвое молчание… ни шопоту… ни движения… Виновен!

Здание огласилось радостными криками, которые громче и громче повторялись извне. Жид должен был умереть в понедельник.

Шум затих, и Жида спросили, не скажет ли он чего-нибудь перед смертию. Он оставался в прежнем положении и внимательно смотрел ни делавших ему этот вопрос. Дважды повторялся этот вопрос прежде, чем он услышал его, и тогда только он прошептал, что он старик… старик… старик, — и снова затих.

Судья взял черный колпак, а преступник все еще стоял в одном положении. Женщина громко вскрикнула на галлерее: он быстро взглянул туда и внимательнее наклонился вперед. Приговор был ужасен; но Жид стоял, как мраморная статуя, не двигаясь ни одним членом. Его отвратительное лицо все еще выражало внимание; нижняя челюсть отвисла и глаза смотрели прямо вперед, когда тюремщик положил руку на плечо его и хотел вести вон. Он бросил безсмысленный взгляд вокруг себя и повиновался.

Его повели через комнату, где другие преступники ожидали своей очереди, разговаривая через решетку с знакомыми. Никто не говорил с ним; но когда он проходил, все невольно отступали назад, осыпая его ругательствами. Он сжал кулак и хотел броситься на них, но проводник втолкнул его в темный корридор, освещенный тусклыми фонарями, во внутренность темницы.

Здесь его объискали, чтоб он не предупредил закона; потом заперли в темницу и оставили там — одного.

Он сел на каменную скамью против двери и, устремив на пол глаза, налитые кровью, старался собрать свои мысли. Отрывками начал припоминать он, что говорил судья, хоть ему казалось, что в то время он не мог разслушать ни слова. Постепенно он вспомнил все: — его приговорили к виселице!

Когда стало смеркаться, он начал думать о знакомых ему людях, которые умерли на эшафоте, — некоторые по его проискам. Их явилось столько, что он едва мог счесть их. Он видел, как пот катился с чела их, и как мгновенно они превратились из бодрых, сильных людей в висячие клочки платья.

Некоторые из них были заключены, может-быть, в этой самой темнице, сидели на этом самом месте… Было очень темно; зачем не принесли огня? Темница была построена на несколько лет — многие проводили здесь свои последние часы; она казалась пещерою, усеянною мертвыми телами; — колпак, петля, связанные руки… лица, которые он узнавал даже под этим ужасным покрывалом… Огня! огня!

Наконец, когда руки его были взбиты об тяжелые двери и стены, явились два человека, один со свечою, которую он воткнул в железный подсвечник, вделанный в стену, а другой с тюфяком, на котором располагался спать, потому-что преступника теперь ужь не оставят одного.

Потом наступила ночь, — темная, ужасная, безмолвная ночь. Другие рады были слышать звон церковных часов, потому-что он говорил им о жизни наступающого дня. Жиду принес он отчаяние. Удары тяжелого колокола сливались в один глухой звук — смерть! Что ему в прекрасном утре, которое проникало даже в тюрьму? Оно только приближало час его казни.

Прошел день — нет, дня не было; он прошел так же скоро, как и наступил, и опять настала ночь, такая долгая и вместе такая короткая ночь, — долгая по её ужасающему молчанию, короткая по её быстролетящим часам. Иногда он выходил из себя, проклиная все на свете; иногда плакал и рвал на себе волосы. Достойные люди его религии приходили молиться возле него, но он прогонял их с проклятиями.

Наступила ночь субботы; ему оставалось жить еще только одну ночь. И когда он думал об этом, наступил день — воскресенье.

Только к ночи этого последнего, ужасного дня настоящее положение представилось ему во всей безнадежности; он никогда не мог надеяться на прощение, но и никогда не был в состоянии вообразить, что должен так скоро умереть. Он мало говорил с своими сторожами; они, с своей стороны, не старались развлекать его. Он сидел будто сонный, вздрагивая каждую минуту, и вдруг, бросаясь из стороны в сторону, в таком припадке страха, что даже люди, привыкшие к подобным зрелищам, отступали от него с ужасом. Наконец, все мучение совести сделали его столь ужасным, что Никто не мог остаться с ним наедине, и два сторожа стояли на часах вместе.

Преступник упал на свою каменную постель и стал думать о прошедшем. Он был ранен в тот день, как его взяли, и голова его была перевязана полотном. Рыжие волосы повисли на безжизненное лицо; борода висела клочками; глаза сияли ужасным блеском; тело дрожало и горело огнем горячки. Восемь… девять… десять. Его страшила мысль, что будет с ним, когда эти часы станут бить завтра снова! Одиннадцать…

Ужасные стены Ньюгета, скрывавшия столько мучений не только от глаз, но часто даже и от мысли человеческой, никогда не представляли такого ужасного зрелища, как теперь. Прохожие, любопытствовавшие знать, что делает человек, который завтра будет повешен, верно худо провели бы ночь, если б могли его увидеть.

С раннего вечера до глубокой полуночи, небольшие толпы с безпокойными лицами приходили узнавать, не отсрочена ли казнь, и получив ответ, что нет, показывали друг другу на дверь, из которой должен выходить преступник, и место, где будет построен эшафот. Они расходились постепенно, и в час мертвой ночи улица стала темна и безлюдна.

Место перед тюрьмою было уже очищено, и несколько рогаток, выкрашенных черною краскою, было перекинуто поперег дороги, чтоб удержать стремление толпы, — когда мистер Броунло и Оливер явились у ворот Ньюгета и представили позволение от шерифа видеть преступника. Их тотчас впустили.

— Не-уже-ли и маленький джентльмен также войдет туда? спросил человек, который должен был проводить их. — Это совсем не для детей, сударь.

— Правда твоя, мой друг, отвечал Мистер Броунло: — но как этот мальчик видел преступника прежде, я хочу, чтоб он взглянул на него и теперь.

Эти слова сказаны были так, кто Оливер не мог их слышать. Проводник приподнял шляпу и, взглянув на него с любопытством, повел их темными корридорами к темнице Жида.

— Вот, сказал проводник, остановясь в темном проход, где два работника делали приготовления в глубоком молчании: — здесь он должен пройдти.

Он ввел их в кухню, где готовилась пиша для заключенных, и показал на дверь. Над нею была открытая решетка, сквозь которую слышался шум голосов, смешанный с стуком топора о доски. Там готовился эшафот.

Отсюда они прошли сквозь множество крепких дверей, которые им отпирали изнутри, и наконец подошли к темниц Жида. Проводник постучал связкою ключей; два сторожа, пошептавшись с нам, вышли, как-будто облегченные от тяжкого бремени, и сделали знак посетителям следовать за тюремщиком в темницу.

Они вошли…

Преступник сидел на своей постели, качаясь со стороны на сторону, с лицом более похожим на образ пойманного зверя, чем на образ человека. Видно было, что он думал о своей прежней жизни, потому-что продолжал шептать, не обращая никакого внимания на пришедших.

— Добрый мальчик, Чарльс! хорошо! бормотал он — Оливер тоже! ха! ха! ха! Оливер тоже теперь настоящий джентльмен, настоящий… Возьмите его прочь!

Тюремщик взял за руку Оливера и, уговаривая его не бояться, продолжал слушать.

— Возьмите его прочь! кричал Жид. — Слышите вы? Он… он всему причиной! Не слушайте девушку…

— Феджин, сказал тюремщик.

— Это я! кричал Жид, прислушиваясь с таким же вниманием, какое обнаруживал во время суда. — Я старый человек, сударь… очень, очень старый человек.

— Тебя хотят видеть, сказал тюремщик, удерживая его. — Феджин, Феджин! Человек ли ты?

— Я скоро не буду им, отвечал Жид, осматриваясь с ужасен и яростию. — Убейте их всех! Какое они имеют право катит меня?

Говоря это, он увидел Оливера и мистера Броунло и, отскочив в угол, спросил, что им здесь нужно.

— Сиди, сказал тюремщик, удерживая его. — Ну, сударь, говорите, что вам нужно… скорее, а то он делается все хуже и хуже.

— У тебя есть некоторые бумаги, оказал мистер Броунло; — которые были отданы тебе на сохранение Монсом.

— Ложь! отвечал Жид. — У меня нет ни одной — ни одной…

— Ради Бога, не говори этого, стоя на пороге смерти, заметил мистер Броунло: — скажи мне, где они. Ты знаешь, что Сайкс умер, что Монкс во всем сознался, что тебе нет более надежды… Где же эти бумаги?

— Оливер! сказал Жид, делая ему знак подойдти. — Ближе, ближе… Дай мне шепнуть тебе…

— Я не боюсь, сказал Оливер тихим голосом, сжимая руку мистера Броунло.

— Эти бумаги, шептал Жид: — лежат в мешке, спрятанном за печью в верхней комнате. Я хочу поговорить с тобою, мой друг… я хочу поговорить с тобою…

— Хорошо, хорошо, отвечал Оливер. — Дай мне прочитать молитву. Помолись хоть одну минуту, став со мною на колени, а после мы будем говорить до утра.

— Прочь, прочь отсюда! вскричал Жид, толкая Оливера. — Скажи, что я ушел спать, они тебе поверят. Ты можешь вывести меня отсюда, если захочешь. Ну, скорее, скорее…

— О, да простит Бог этого несчастного? вскричал мальчик, заливаясь слезами.

— Сюда, сюда! сказал Жид. — Сначала в эту дверь; если я буду дрожать, когда мы пройдем мимо виселицы, не бойся, иди далее. Скорее, скорее…

— Вам неугодно ни о чем более его спрашивать? сказал тюремщик.

— Нет, отвечал мистер Броунло. — Если б я мог надеяться, что мы в силах будем дать ему почувствовать его настоящее положение…

— Никто не в состоянии этого сделать, сказал тюремщик, качая головою. — Лучше оставьте его.

Дверь отворилась; вошли два сторожа.

— Скорее, скорее!.. кричал Жид. — Тише, тише, чтоб нас не увидели…

Его схватили за руки и освободили Оливера. Преступник рвался и боролся с отчаянием. Дикие крики его глухо отдавались в тяжелых стенах темницы…

Оливер едва не упал в обморок при этой ужасной сцене и был так слаб, что почти не мог идти.

Разсветало, когда они вышли из тюрьмы. Толпа уже собралась; окна наполнялись людьми, курившими и игравшими в карты, чтоб скорее убить время; в толпе кричали, ссорилась и смеялись. Все говорило о жизни, все было одушевлено… Только в самой середине сцены стояли черные подмостки, перекладина, веревка, и все ужасные принадлежности смерти…

=== ГЛАВА LI-я И ПОСЛЕДНЯЯ. === Не прошло и трех месяцев, как уже Роза Флеминг и Генрих Мели были обвенчаны в деревенской церкви, которая с этой минуты сделалась принадлежностию молодого пастора — Генриха. В тот же самый день они поселились в своем новом домике.

Мистрисс Мели хотела провести вместе с сыном и невесткою остаток дней своих, чтоб наслаждаться наилучшим счастием, которое можно знать в эти лета — счастием детей своих»

При разделе имении Монкса между им и Оливером, каждому из них досталось более трех тысяч фунтов стерлингов. По завещанию, Оливер должен был наследовать все; но мистер Броунло, не желая лишить старшого сына своего друга случая исправиться, предложил им этот раздел, на который Оливер в радостию согласился.

Монкс, все еще не переменяя своего имени, скрылся в отдаленнейшей части Нового Света, где, промотав наследство, обратился к прежней жизни, и наконец умер в тюрьме.

Мистер Броунло усыновил Оливера и, поселясь вместе с ним и старою ключницею недалеко от того места, где жили маленькие, прежние товарищи несчастий Оливера, таким образом составил небольшое общество, в котором все были так счастливы, как только можно быть счастливым человеку в этом мире.

Вскоре после свадьбы молодых людей, достойный доктор возвратился в Чертзей, и, не нашед там своих старых друзей, хотел сердиться; но потом, купив себе маленький домик в той деревне, где молодой друг его был пастором, стал разводить сад, ловить рыбу, по-прежнему сохраняя свой вспыльчивый характер.

Перед отъездом, он почувствовал сильную дружбу к мистеру Гримвигу, на которую вполне отвечал этот странный джентльмен. Доктор часто ездит к нему в гости, и во всех этих случаях мистер Гримвиг занимается хозяйством, ловит рыбу и делает все с большим старанием, не оставляя своих странностей и своей любимой привычки, — утверждать, что он всегда прав. По воскресеньям, он никогда не пропускает случая критиковать проповеди молодого пастора, всегда говоря мистеру Лосберну, что он находит их превосходными, но не хочет в этом признаться. Мистер Броунло очень любит дразнить его предсказанием его об Оливере и напоминает о том вечер, когда они сидели, положив перед собою часы, в ожидании его возвращения. Но мистер Гримвиг утверждает, что он был прав, и в доказательство говорит, что Оливер не воротился.

Ноа Клейполь, получив прощение за обвинение Жида, с помощию Шарлотты стал пользоваться простотою добрых прихожан, заставляя ее падать перед ними в обморок, а иногда падая и сам вместо её.

Мистер и мистрисс Бомбль, лишенные своих мест, постепенно дошли до нищеты, и наконец поступили в тот же самый Дом-Призрения, где прежде господствовали. Говорят, мастер Бомбль утверждает, что, в таком несчастии и унижении, он не имеет даже силы благодарить за то, что его разлучили с женою.

Что касается до Джильса и Бритльза, то они остаются на своих прежних местах, разделяя свои попечения между своими господами, Оливером, мистером Броунло и доктором, так-что крестьяне до-сих-пор не знают, кому собственно принадлежат эти люди.

Чарльс Бэтс, устрашенный преступлением Сайкса, разсудил, что лучше всего вести честную жизнь. Он долго боролся, но наконец успел в своем намерении; теперь он живет у богатого фермера и считается самым веселым молодцом в околодке.

Мне хотелось бы пробыть долее с теми, с которыми так долго не разставался я, и разделить их счастие, усиливаясь описать его. Я хотел бы представить Розу Мели во всем цвете женской красоты, всеми обожаемою, составляющею жизнь и радость своего семейства; хотел бы следовать в полдень по полям и слышать тихие напевы её голоса при свете луны, во время вечерней прогулки; хотел бы видеть её любезность и доброту ко всем; её домашние, веселые хлопоты; хотел бы описать ее и сына её сестры, счастливых взаимною любовью, проводящих целые часы в воспоминании о друзьях, которых они потеряли; я опять собрал бы вокруг себя этих малюток с веселыми лицами, которые резвились вокруг неё, и стал бы слушать их шумный лепет; мне хотелось бы еще раз услышать этот смех, и взглянуть на светлую слезу, катившуюся из прекрасных голубых глаз…

Не стану разсказывать, как мистер Броунло постепенно образовал Оливера, привязываясь к нему более-и-более, — как в нем рождались воспоминания о его прежнем друге, — как сироты возсылали пламенные молитвы к Тому, Кто хранит их… Не стану говорить ни о чем этом: я сказал уже, что сироты были истинно счастливы, а без привязанности и благодарности к Существу, Которого закон — милосердие, невозможно на земле истинное счастие.

У алтаря старой деревенской церкви стоить белый мраморный памятник, на котором вырезано одно только слово: «Агнеса». В этой могиле нет гроба, и да пройдет много, много лет прежде, нежели внизу явится другое имя. Но если когда-нибудь дух усопших слетает на землю, в места, освящаемые любовью тех, кого они знали при жизни, — то верю, тень несчастной девушки витает над этим священным пристанищем, — потому-что это успокоительное пристанище — церковь, а она была страдалица…

«Отечественные Записки», №№ 9—12, 1841