Часть 17

— Ничего, отвечала Нансв.

— Не упрямься, сказал джентльмен с кротостию. — Подумай хорошенько.

— Ничего, отвечала девушка, плача. — Вы ничем не можете помочь мне. У меня нет более никакой надежды, никакого желания.

— Ты напрасно обманываешь себя, сказал джентльмен. — Прошедшее было ужасно; но в будущем ты еще можешь надеяться. Я не говорю, что в нашей власти возвратить тебе спокойствие души, — потому-что ты сама найдешь его; но безопасное убежище в Англия, или, если ты боишься остаться здесь — за границею, мы предлагаем тебе с искренним желанием быть тебе полезными. Прежде утренней зари, прежде, нежели река проснется при первом блеске дня, ты будешь вне власти своих прежних товарищей, не оставя после себя никаких следов, как-будто совсем исчезнешь с земли. Я не хотел бы даже, чтоб ты возвратилась домой, сказала хоть одно слово своим старым товарищам, или взглянула на свой дом, дохнула воздухом, который для тебя заразителен и смертоносен. Брось все, пока еще есть время!

— Она согласится, вскричала дама. — Она в нерешимости…

— Нет! отвечала девушка после минутной борьбы. — Я прикована к своей прежней жизни, проклинаю и ненавижу ее, но не могу, оставить. Я зашла слишком-далеко, и еслиб вы говорила мне это несколько лет назад, я смеялась бы над вами. Но, — сказала она, поспешно оборачиваясь: — на меня снова находит какой-то страх… Пора идти домой.

— Домой! с ужасом повторила дама.

— Домой, сказала девушка. — В тот дом, который я создала себе трудами целой жизни… Прощайте! За мной станут присматривать… Идите, идите. Если я оказала вам услугу, то от вас требую тоже услуги: оставьте меня одну идти домой.

— Все напрасно! сказал джентльмен со вздохом. — Может — быть, мы подвергаем ее опасности, оставаясь здесь. Не будем задерживать ее долее.

— Какой же может быть конец этого несчастного создания? спросила дама.

— Какой конец? повторила девушка. — Взгляните перед собою, — взгляните на эту тёмную воду. Как часто случается вам читать о несчастных, которые, бросаясь туда, не оставляют после себя никакого следа. Может-быть, через несколько лет, может-быть, через несколько месяцев… я дойду до этого.

— О, замолчи, ради Бога! сказала дама рыдая.

— До вас никогда не достигнет слух о моей смерти, и да избавит вас Бог от подобных слухов! отвечала девушка. — Покойной ночи.

Джентльмен отвернулся.

— Вот кошелек, сказала дама. — Возьми его для меня; может-быть, ты нуждаешься.

— Нет, нет, отвечала девушка. — Я служила вам не за деньги; оставьте мне эту мысль. Дайте мне что-нибудь из того, что вы носите… Нет, нет, не кольцо… хоть перчатки ваши, или носовой платок; пусть хоть что-нибудь останется мне на память от вас, добрая барышня. Да благословят вас Бог! Прощайте…

Волнение девушки и какое-то предчувствие нового несчастие принудили джентльмена оставить ее. Стук шагов затих, и голоса смолкли.

— Постойте! вскричала Роза прислушиваясь. — Не зовет ли она? Мне кажется, я слышу её голос.

— Нет, она стоят неподвижно и не уйдет прежде нас, отвечал мистер Броунло, печально оглядываясь.

Роза медлила; но старый джентльмен взял ее за руку и почти насильно увлек вперед. Когда они скрылись, девушка упала на каменные ступени и зарыдала горькими слезами.

Скоро она встала и дрожа вошла в улицу. Изумленный шпион несколько минут оставался неподвижным; потом, удостоверив, что он один, выполз из своей засады и бегом бросился к дому Жида.

=== ГЛАВА XXV. Последствия. === Оставалось два часа до разсвета; это время, осенью, можно назвать смертью ночи; улицы пусты и безлюдны, повсюду царствует безмолвие и только разврат блуждает без пристанища. В этот час, Жид сидел в своей комнате с столь бледным и встревоженным лицом, что казался каким-то ужасным призраком, вставшим из могилы.

Он сидел наклонясь к потухшему Камину, завернувшись в старый взорванный плащ и обратясь лицом к свече, стоявшей возле него на столе. Правая рука его сжимала губы; погрузясь в задумчивость, он кусал свои длинные ногти.

На полу, на тюфяке, Ноа опал крепким сном. Изредка взглядывал старик на него, и потом на свечу, которая давно догорела, хоть он и не замечал этого.

Мысли его были далеко. Разрушенные планы, измена Нанси, невозможность отмстить Сайксу, страх разорения и смерти, наконец следствие всего — ярость, терзали Феджина и тяжелым камнем лежали на его сердце.

Он сидел, не изменяя своего положения, как вдруг услышал стук шагов на улице.

— Наконец! шептал Жид, кусая свои сухия, помертвелые губы. — Наконец-то!

Тихо зазвонил колокольчик. Жид пополз к двери и возвратился в сопровождения человека, плотно закутанного, который нес под полою узел. Это был Сайкс.

— Вот! сказал он, кладя узел на стол. — Береги это; мне много стояло трудов. Я думал быть здесь тремя часами ранее.

Феджин взял узел и, заперев его в шкаф, сел на прежнее Место не говоря ни слова. Но во все это время он не сводил глаз с разбойника, и теперь, когда они сидели лицом к лицу, Жид пристально взглянул на него. Губы его так дрожали, лицо так изменялось от внутреннего волнения, что Сайкс невольно отодвинул стул и осмотрел его.

— Что ты на меня так поглядываешь? вскричал Сайкс.

Жид не отвечал ни слова.

— Он сошел с ума! сказал Сайкс. — Мне должно беречься.

— Нет, нет, отвечал Феджан. — Не тебе, не тебе, Биль. Ты ни в чем невиноват.

— О ком же ты говоришь?

— Я все скажу тебе, сказал Жид, подвигая стул: — и с тобою будет хуже, чем со мною.

— Говори скорее! отвечал Сайкс с недоверчивостью. — Пожалуй, Нанси подумает, что я уж погиб.

— Погиб! вскричал Феджин. — Я думаю, что теперь она в этом уверена.

Сайкс с изумлением взглянул на Жида и, не получая никакого объяснения, сильною рукою схватил его за ворот.

— Говори же сию минуту! сказал он: — или замолчишь поневоле. Разсказывай все, что знаешь, старая собака!

— Предположи, что мальчишка, который здесь лежит… начал Феджин.

Сайкс оборотился к тому месту, где спал Ноа, как-будто прежде не заметив его. — Ну, далее? сказал он.

— Предположи, что он, продолжал Жид: — вздумал выдать нас полиции, сначала описав все наши приметы, а потом назначив место, где нас можно схватить. Предположи, что каждую ночь он уходит и разсказывает другим о тем, что мы делаем. Слышишь? вскричал Жид в ярости. — Предположи, что он делал все это, — что тогда?

— Что? отвечал Сайкс с ужасным проклятием. — Если он еще жив — я растопчу его.

— А что, если это не он, а я? вскричал Жид. — Я знаю многое, и, кроме себя, могу проложить дорогу к виселице я другим.

— Не знаю, отвечал Сайкс бледнея и скрежеща зубами. — Я при всех разорвал бы тебя на части, — у меня достало бы силы уничтожить тебя одним ударом…

— Право?

— Попробуй! сказал разбойник.

— А если бы это был Чарльс, или Докинс, или Бэтси, или…

— Все равно, кто бы ни был! с нетерпением отвечал Сайкс. — Кто бы ни был, — я со всеми разделаюсь одинаково.

Феждин опять пристально взглянул на разбойника и, сделав ему знак молчать, начал будить сонного. Сайкс спокойно уселся на стул, ожидая, чем все это кончится.

— Вольтер, Вольтер! Бедняжка! сказал Феджин с адскою радостию. — Он устал — устал, присматривая за нею, — за нею, Биль!

— Что такое? спросил Сайкс отодвигаясь.

Жид не отвечал ни слова, но, наклонясь к Ноа, заставил его сесть. Ноа протер глаза и осмотрелся кругом.

— Скажи мне еще… еще раз, чтоб он слышал, сказал Жид, показывая на Сайкса.

— Что сказать? спросил Ноа.

— Что ты знаешь о… Нанси, сказал Жид, дергая Сайкса за рукав. — Ты ведь шел за нею?

— Да.

— К Лондонскому Мосту?

— Да.

— Там она встретила двух незнакомых тебе людей?

— Да.

— Джентльмена и даму, с которыми она прежде условилась о встрече, и которые просили ее выдать всех её сообщников, сначала Монкса, что она и обещала, — описать его, что она и сделала, и сказать, в каком доме мы собираемся, что также исполнила, — откуда лучше смотреть за нами, что она и объяснила, — и в какое время мы туда ходим. Она ведь сказала это? Она разсказала все без сопротивления, без угрозы… ведь она говорила это? вскричал Жид, вне себя от ярости.

— Да, отвечал Ноа.

— Что она говорила о прошедшем воскресеньи? спросил Жид.

— Я ужь ведь сказал, отвечал Ноа.

— Повтори еще раз! кричал Феджин.

— Они спрашивали ее, почему она не пришла в прошедшее воскресенье, продолжал Ноа: — и она отвечала, что не могла.

— Почему? почему? радостно спросил Жид. — Окажи ему почему!

— Потому-что ее силою удержал дома Биль, о котором она говорила им прежде, отвечал Ноа.

— Что она еще об нем говорила? вскричал Жид. — Говори ему, говори все!

— Что ей не легко выйдти из дому без того, чтоб он не узнал, куда она идет, сказал Ноа: — и что когда в первый раз она ходила для свидания с дамою, она — ха! ха! ха! я хохотал без памяти — она дала ему сонного порошка.

— Пусти меня! вскричал Сайкс, вырываясь от Жида: — пусти!

Оттолкнув старика, он выбежал из комнаты и в бешенств бросился по лестнице.

— Биль, Биль! кричал Жид, следуя за ним. — Одно слово… только одно слово.

Он никогда не дождался бы ответа; но запертая дверь удержала Сайкса.

— Пусти меня! кричал он. — Не говори ни одного слова, — все напрасно. Пусти!

— Выслушай меня, сказал Жид, кладя руку на замок. — Ты не будешь…

— Ну!

— Ты не будешь слишком… жесток, Биль?

День начинался, и для них было довольно-светло, чтоб видеть лица друг друга. Они поменялись взглядами: в глазах обоих был огонь, в котором пылал смертный приговор девушки.

— Мне кажется, сказал Феджин, видя, что притворство уже напрасно: — мы не совсем в безопасности. Берегись, Биль!

Сайкс не отвечал ни слова, но, толкнув дверь, бросился по пустым улицам.

Он не останавливался ни минуты, не произнес ни одного слова, по бежал без мысли, без чувства, прямо к своему дому. Тихо отворив дверь и вбежав в комнату, он загородил ее тяжелым столом и отдернул занавески кровати.

Девушка лежала на ней полураздетая. Он разбудил ее; она вскочила, испуганная, встревоженная.

— Вставай! сказал разбойник.

— Это ты, Биль? весело сказала девушка, обрадовавшаяся его возвращению.

— Я! отвечал он. — Вставай!

Возле горела свеча; но разбойник бросил ее под стол. Видя, что уже разсветало, девушка встала, чтоб поднята штору.

— Оставь! сказал Сайкс. — Для того, что я хочу делать, довольно-светло.

— Биль, тихо сказала девушка: — что ты так на меня смотришь?

Разбойник глядел на нее несколько минут не говоря ни слова; потом схватил ее, притащил на средину комнаты и, еще раз взглянув на дверь, тяжелою рукою зажал ей рот.

— Биль, Биль! стонала девушка в смертельном страхе: — я… я не буду кричать… но… выслушай меня… скажи… что я сделала?

— Ты сама знаешь! отвечал разбойник, удерживая дыхание. — За тобою следили ночью; каждое твое слово было услышано.

— Так пощади же мою жизнь, ради Бога, как я пощадила твою, сказала девушка, прижимаясь к нему. — О, подумай обо всем, что а прежде для тебя делала, в замен этой ночи. Ты подумаешь еще, и избавишь себя от злодейства… Биль, Биль, ради Бога, ради самого тебя, — подумай прежде, нежели прольешь мою кровь. Клянусь, я всегда была верна тебе…

Сайкс сделал усилие, чтоб освободить свои руки, но напрасно. Девушка обвила их своими руками.

— Биль! вскричала она, стараясь положить голову на его грудь: — джентльмен и добрая дама говорили мне, что я могу кончить дни свои спокойно в какой-нибудь далекой стороне. Дай мне еще раз с ними увидеться; на коленях выпрошу у них и тебе такую же милость. Мы оставим это ужасное место, и далеко друг от друга забудем прежнюю жизнь, будем молиться… Раскаяние никогда не поздно. Они мне так сказали… Теперь я чувствую это… но нам нужно время… немного, немного времени!

Разбойник высвободил одну руку и схватил пистолет. Мысль, что выстрел может привлечь посторонних, мелькнула в уме его и он со всею силою дважды ударил им в лицо, которое прикасалось к груди его.

Она зашаталась и упала, почти ослепленная кроьию, которая лилась из глубокой раны на лбу; но с трудом став на колени, вынула белый платок Розы, и, держа его так высоко к небу, как позволяли её последние силы, шептала молитву милосердому Богу…

Страшно было смотреть на них. Убийца отошел к стене, закрыл глаза рукою и схватил тяжелую дубину......

=== ГЛАВА XLVI. Бегство Сайкса. === Из всех преступных дел, которые во мраке той ночи совершены были в обширных пределах Лондона, это было самое преступное. Из всех злодеяний, которые, возставая удушливыми парами, смешивались с утренним туманом, — это было самое жестокое и безчеловечное.

Солнце, — светлое солнце, приносящее не один свет, но и новую жизнь, и надежду, и свежесть человеку, — взошло над шумным городом. Сквозь закрашеные стекла, сквозь окна, заклеенные бумагою, сквозь купол собора и щели хижины оно равно разсеивало благотворные лучи свои; оно же осветило и комнату, где лежала убитая девушка. Если это зрелище было ужасно при туманном утре, то каким оно должно было казаться при полном блеске дня!

Убийца не двигался; он боялся пошевельнуться. Ужас оковал все члены его. Он набросил покрывало на труп; но недвижные, помертвелые глаза проницали сквозь ткань и, казалось, были устремлены на потоки крови, освещенные солнцем. Он опять сорвал покрывало — перед ним лежало тело, облитое кровью, — и какою кровью!

Он взял свечу, развел огонь и бросил в него дубину. На конце её были остатки волос, которые, превратясь в пепел, вились в камине. Даже это навело на него ужас; он смыл с себя кровь, но на платье оставались еще пятна: — он разорвал его и сжег. Однакожь сколько следов осталось на полу! Даже лапы собаки были окровавлены.

Во все это время он не мог взглянуть на труд; кончив все, подошел к двери, таща за собою собаку; тихо отпер дверь, вынул ключ и оставил свое жилище.

Он прошел мимо и взглянул в окно, чтоб удостовериться, не видно ли чего-нибудь снаружи. Штора по-прежнему оставалась спущенною; она хотела поднять ее, чтоб взглянуть на свет, которого уже не видела. Она лежала близко оттуда. Он знал это…

Взгляд его был мгновенный. Он дышал свободнее, вышед из комнаты. Свиснув собаке, он быстро отошел прочь.

Убийца бродил, как осужденный, из одного конца города в другой; за заетавою он упал в изнеможении и заснул крепким сном.

Скоро встал он и пошел назад к Лондону по большой дороге; потом опять повернул назад, шел по полям, отдыхая во рвах и снова пускаясь в путь.

Куда бы пойдти ему, чтоб утолить свой голод, где было бы мало народу? В ближайшую деревушку. Туда он направил свой шаги — то бегом, то медленным шагом, то вдруг останавливаясь. Но когда он достиг деревни, все, кого ни встречал он, даже дети, казалось, смотрели на него с недоверчивостию. Он снова пошел назад, не смея спросить куска хлеба или воды, хоть он и не ел несколько часов.

Целые мили исходил он и опять воротился к тому же месту, откуда вышел. Миновало утро и полдень; уже смеркалось, а из все-еще блуждал взад и вперед около одного места.

Было девять часов, когда убийца, совершенно утомленный, и собака, хромавшая от усталости, повернули к деревенской церкви; прокравшись вдоль улицы деревушки, они вошли в маленький трактир, где светился огонек. В комнате разведен был огонь; несколько крестьян пили вино, греясь перед огнем. Крестьяне очистили место для незнакомца, но тут сел в дальний угол, ел и пил один, делясь с своею собакою.

Люди, собравшиеся около огня, говорили о соседних поместьях и фермерах, потом о летах старика, которого похоронили в последнее воскресенье; молодые люди говорили, что он был очень стар; а старики утверждали, напротив, что он был очень молод, даже не старее самого старого из них.

Казалось, тут нечего было опасаться. Разбойник, расплатись, молчаливо сидел в углу и ужо начал засыпать, как был разбужен шумом шагов вновь-пришедшого человека.

То был веселый малой, полу-торгаш, полу-шарлатан, который ходил по деревне, продавая ножницы, щетки, мыло, лекарства для собак и лошадей и другие вещи, лежавшия у него в ящике за спиною. Приход его был сигналом к общим остротам, которые прекратились только тогда, когда он кончил свой ужин и отпер ящик.

— А это что такое? спросил усмехаясь крестьянин, показывая на одну из вещиц.

— Это, сказал шарлатан: — лучший и вернейший состав для вывода всяких пятен, ржавчины, грязи, сырости, пыли из шелка, атласа, полотна, кембрика, сукна, кисеи, ковров, мериноса и Нянях материй. Винные пятна, водяные пятна, смоляные пятна, всякия пятна, — все исчезает от одного прикосновения этого вернейшого и полезнейшого состава. Если женщина запятнала свою честь, ей стоит только проглотить один кусок этого состава, и она вылечится, — потому-что это яд. Если джентльмен хочет доказать свою честь, этот состав может послужить ему вместо пистолетной пули. Один пенс за кусок, только один пенс!

Тотчас явились двое покупателей; другие стояли в нерешимости. Шарлатан, заметя это, усилил свое красноречие.

— Все это у меня раскупают в несколько часов, сказал он. — Этот состав выделывают на четырнадцати водяных мельницах, шести паровых машинах и посредством гальванической баттареи, которая действует безпрерывно, и при всем том не могут приготовить его в достаточном количестве, хоть люди до того работают, что умирают, и вдовам их тотчас дается пенсион по двадцати фунтов в год на каждого ребенка. Один пенс за кусок! Винные пятна, водяные пятна, красильные пятна, смоляные пятна, кровавые пятна… Вот пятно на шляпе джентльмена, которое и выведу в одну минуту.

— Подай сюда шляпу! вскричал Сайкс, вскакивая.

— Я вычищу ее, отвечал шарлатан, подмигивая одним глазом: — прежде, нежели вы успеете пройдтись по комнате. Вот, господа, заметьте это темное пятно на шляпе джентльмена, — оно не более шиллинга. Будь это винное пятно, водяное пятно, или кровавое пятно…

Он не успел договорить, потому-что Сайкс оттолкнул стол и, вырвав свою шляпу, выбежал из комнаты.

С тем же страхом, с тою же нерешимостью, которые терзали его целый день, убийца, видя, что его не преследуют, пошел назад к городу и, при свете фонарей, увидел почтальйона, отдававшого письма на городскую почту. Он подошел ближе и стал прислушиваться.

Сторож стоял у дверей, принимая письма. Почтальйон отдавал их.

— Что нового, Бэн? спросил он.

— Ничего, отвечал сторож. — Говорят о каком-то убийстве, да я не совсем верю.

— О, это точно правда, сказал джентльмен, выглядывая из окна. — Ужасное убийство!

— Кто же убит? спросил сторож, приподнимая фуражку. — Мужчина, или женщина?

— Женщина, отвечал джентльмен. — Думают…

Раздался звук рога и почтальйон ускакал.

Сайкс оставался на улице, как-будто потеряв силы после того, что он слышал, тревожимый неизвестностью куда идти; наконец опять поворотил назад.

Он шел бодро; но когда, оставя за собою город, проходил по пустым и мрачным местам, ужас овладел им. Каждый предмет, каждая тень, двигавшаяся или неподвижная, принимали в глазах его страшные образы; но этот страх был ничто в сравнения с чувством, которое вселял в него бледный призрак, шедший по следам его. Он мог начертит его тень во мраке, не изменив ни одной черты лица, и означить его мерную, медленную походку. Он слышал его жалобы в шелесте листьев, когда дыхание ветерка сливалось с последним, тихим воплем. Когда убийца останавливался, призрак делал то же; когда он бежал, призрак летел вслед за ним.

Иногда разбойник оборачивался с отчаянною решимостию — убить призрак, хоть он и казался ему мертвым; но волосы вставали дыбом на голове его и кровь застывала в жилах: призрак оборачивался вместе с ним и являлся позади. Он прислонился к стене, но сквозь ночные облака видел, что призрак стоял над его головою. Он упал навзничь: призрак стоял в головах его, недвижный, безмолвный, как гробовой камень с эпитафиею, написанною кровавыми буквами.

Не верьте тем, которые говорят, что убийцы иногда избегают правосудия, я что Провидение оставляет их ненаказанными; минута такого ужаса хуже двадцати смертей.

В поле, по которому проходил Сайкс, был навес, представлявший убежище во время ночи. Перед входом в него стояли три тополя, которые усиливали темноту его внутри; ветер шумел, играя их листьями. Сайкс не мог войдти туда, пока снова не разсветет, и прижался плотнее к стене.

Призрак встал перед ним ужаснее прежнего. Эти большие, блестящие, неподвижные глаза сияли в темноте, ничего не освещая. Только два глаза, но они были везде… Когда убийца закрывал себе лицо, ему представлялась комната с знакомым существом, которое он хотел бы позабыть, если б только мог исторгнуть его из своей памяти. Все стояло на своем месте. Тело также было на своем месте, глаза все те же — большие, блестящие, неподвижные. Он вышел и бросился в поле. Призрак шел за ним. Он снова вошел под навес и опять упал на землю: глаза мертвеца блестели по-прежнему....

Здесь он оставался в таком ужасе, который никто не мог испытать, кроме его: все тело его задрожало, когда невдалеке вдруг раздались вопли и шум смешанных голосов. Каждый звук людского голоса в этом пустынном месте пугал его. Он получил новую силу и бодрость при виде собственной опасности, и вскочив на ноги, бросился в поле.

Небо казалось в огне. Вставая в воздухе с мильйонами искр, потоки пламени смешивались один с другим, освещая кругом пространство на несколько миль; ветер нес к нему клубы дыма. Крики становились громче и громче, смешиваясь с набатом; слышно было, как обрушались тяжелые кровли. Шум увеличивался более-и-более. Народ — мужчины, женщины и дети, бегали в отчаянии. Для убийцы это было как-будто новою жизнию. Он бросился вперед, не смотря ни на какие преграды; собака бежала перед ним с громким лаем.

Он пришел на место пожара. Полуодетые люди бегали взад и вперед, иные стараясь выводить из конюшень испуганных лошадей, другие — спасая, что можно было спасти. Места, где были прежде двери и окна, представляли массу огня; железо, раскаленное до-бела, падало на землю. Стук пожарных труб и шум воды, падавшей на обгорелые бревна, еще более увеличивали тревогу. Женщины и дети кричали, между-тем, как мужчины ободряли друг друга. Сайкс позабыл все и бросился в самую густую толпу.

Во всю эту ночь, он кидался из одного места в другое, то работая у помп, то бросаясь сквозь дым и пламя туда, где шум становился сильнее. Вверх и вниз по лестницам, на кровлях строении, на полуразвалившихся перекладинах, под падающими бревнами и камнями, везде был он; но, будто одаренный волшебною жизнью, не получил ни раны, ни ушиба, и без мысли, без усталости, встретил утро над дымящимися развалинами.

Едва прошло это самозабвение, ужасное сознание злодейства возвратилось опять с новою силою. Боязливо осмотревшись кругом, увидя людей, разделившихся на толпы и разговаривавших между собою, он боялся быть предметом их разговора. Собака повиновалась движению руки его, и они тихо удалились. Невдалеке сидело несколько человек, которые просили его разделить с ними пищу. Он съел кусок хлеба, и взявшись за кружку с пивом, услышал, как пожарные из Лондона разсказывали об убийстве. „Он убежал в Бирмингэм“ говорил один из них: „но его поймают; везде разосланы повеления схватить его“.

Он бросился прочь и шел до-тех-пор, пока в изнеможении не упал на землю. На минуту, безпокойный, тревожный сон овладел им.

Вдруг он решился идти назад в Лондон.

— Там, по-крайней-мере, есть место, где можно спрятаться, думал он. — Меня никто не ожидает там встретить, и с помощию Феджина мне удастся может-быть перебраться во Францию.

Не медля ни минуты, поспешил он исполнить свое намерение и пошел назад по дорогам, менее-людным, решась скрываться невдалеке от столицы.

Но мысль, что его легко могут узнать по собаке, поразила его. Он решился утопить собаку, и пошел далее, ища где-нибудь пруда; дорогою он схватил тяжелый камень и привязал к нему платок.

Во время этих приготовлений собака смотрела в лицо своему хозяину, и по инстинкту ли узнала о его намерении, или взгляд его был строже обыкновенного, но она бежала от него далее, не позволяя к себе приблизиться. Когда Сайкс остановился у берега пруда и напал звать ее, она стала на одном месте, как-будто в нерешимости.

— Слышишь ты? сюда! кричал Сайкс.

Собака приблизилась-было по привычке: но когда Сайкс хотел обвязать платок около её шеи, она тихо заворчала и отскочила назад.

— Сюда? сказал разбойник, топая ногою. Собака махала хвостом, но не трогалась с места. Сайкс сделал петлю и снова начал звать ее.

Собака сделала несколько шагов вперед, потом воротилась назад, остановилась на минуту, обернулась и как стрела скрылась из виду.

Разбойник продолжал свистать, и сед, ожидая, что собака воротится. Но ожидания его были напрасны, и он снова пустился в путь.

=== ГЛАВА XLVII. Монкс и мистер Броунло наконец встречаются друг с другом. Разговор их прерван. === Начинало смеркаться, когда мистер Броунло вышел из кареты у ворот своего дома, и тихо постучал в дверь. Дверь отворили; сильный, высокий человек вышел из кареты и стал по одну сторону дверец, между-тем, как другой, соскочив с запяток, стал по другую. По знаку мистера Броунло, они вытащили из кареты третьего и, подхватив его под руки, втолкнули в дом. Этот третий был Монкс.

Таким образом они шли но лестнице, не говоря ни слова, и мистер Броунло, шедший впереди, довел их до передней. У дверей, Монкс, шедший с видимой неохотою, остановился. Два человека в молчании взглянули на старого джентльмена.

— Он знает последствия, сказал мистер Броунло. — Если он будет медлить или противиться, вытащите его на улицу, зовите полицию и выдайте от моего имени, как преступника.

— Как вы смеете говорить это обо мне? спросил Монкс.

— Как ты смеешь принуждать меня к этому, молодой человек? отвечал мистер Броунло, сурово смотря на него. — Не-ужели ты с ума сошел? Не держите его. Ты можешь идти, а мы за тобою будем следовать. Но предупреждаю тебя, что после не жди ужь от меня пощады. Пусть кровь твоя падет на твою собственную голову!

— По какому праву эти собаки схватили меня на улице и привезли сюда? спросил Монкс, смотря на людей, стоявших возле него.

— Я это приказал им, отвечал мистер Броунло. — Если вы жалуетесь, что вас лишили свободы, то прежде могли открыто на это жаловаться; но вы во всю дорогу не сказали ни слова. Опять повторяю вам: прибегните к покровительству законов; я также обращусь к ним, и после не говорите, что я погубил вас.

Монкс не знал, что отвечать. Он медлил.

— Вы тотчас можете решиться, сказал мистер Броунло с прежним хладнокровием. — Если хотите, чтоб я обвинял вас публично и довел до наказания, которого вы заслуживаете, то делайте, что вам угодно. Если жь нет, сядьте на этот стул не говоря ни слова. Он ожидал вас целые два дня.

Монкс что-то прошептал, но все еще не решался. Безпокойным взглядом следил он за движениями старого джентльмена, но, не видя никакой надежды, вошел в комнату и сел, пожимая плечами.

— Заприте дверь, сказал мистер Броунло слугам: — и войдите, когда я позову вас.

— Вы поступили прекрасно, сказал Монкс, бросая плащ и шляпу: — прекрасно, как следует старому другу моего отца.

— Именно потому-что я был другом твоего отца, молодой человек: — именно потому-что надежды и желания юных и счастливых дней моих были связаны с ним, — что он вместе со мною преклонял колени перед смертным одром своей единственной сестры, которая должна была назваться моею женою, хоть небо судило иначе; — что и до-сих-пор я не могу забыть его, — по всему этому я решился кротко поступать с тобою даже теперь — да, Эдуард Лифорд, даже теперь, — и краснеть за тебя, как за человека, недостойного носить имя Лифордов.

— Что за дело до имени? сказал Монкс, видя волнение старого джентльмена. — Что значит для меня имя?

— Для тебя — ничего. Но ока носила это имя, и воспоминание о ней и теперь возбуждает во мне прежнее, незабвенное чувство. Я очень рад, что ты переменил имя, очень рад.

— Что же вам от меня угодно? спросил Монкс.

— У тебя есть брат, сказал мистер Броунло, вставая: — брат, которого имя заставило тебя следовать за мною сюда в изумлении и страх.

— У меня нет брата, отвечал Монкс. — Вы знаете, что я был единственным сыном. у моего отца. Зачем же вы говорите мне о братьях? Вам все известно так же хорошо, как и мне.

— Выслушай, что я знаю, и чего ты не хочешь знать, сказал мистер Броунло. — Мне известно, что от несчастного брака, к которому принудили твоего отца чужая гордость и честолюбие, ты был единственным и самым негодным сыном.

— Эти названия не могут разсердить меня, сказал Монкс, усиливаясь усмехнуться. — Главное вам известно, и я доволен.

— Но мне известны также страдания, медленные муки и позднее раскаяние, бывшия следствием этого брака, продолжал старый джентльмен. — Я знаю, как ужасно, как томительно было для этой несчастной четы влачить в свете тяжелую цепь, которая была отравлена для них обоих; знаю, как холодная учтивость сменилась открытыми насмешками; как после равнодушия явилась ненависть, после ненависти презрение, и потом отвращение, которое кончилось тем, что они разстались и жили далеко друг-от-друга, стараясь под веселою маскою скрыть настоящие свои чувства. Мать твоя скоро все забыла, но грусть целые годы терзала сердце несчастного отца твоего.

— Что же следует из того, что они разстались? спросил Монкс.

— Твоя мать, совершенно предавшись удовольствиям света, забыла мужа, который был десятью годами моложе её, — и он нашел себе новых друзей. Надеюсь, что наконец это обстоятельство тебе известно?