Часть 16

— Ни одного, отвечал Бэтс плачевным голосом: — ни одного.

— Так что жь ты толкуешь? гневно спросил Жид: — о чем горевать?

— О том, что никто не узнает, каков был он, сказал Бетс.

— Что скажут о нем в ньюгэтском календаре? Быть-может, я совсем забудут упомянуть его имя. О горе, горе!

— Ха! ха! вскричал Жид, обращаясь к мистеру Вольтеру: — смотри, как они гордятся своим ремеслом.

Мистер Вольтер кивнул головою в знак согласия, а Жид, смотря на печаль Бэтса с каким-то самодовольствием, подошел и потрепал его по плечу.

— Не тужи, Чарльс. Все узнают, каков он был. Он покажет себя и не осрамит друзей своих. Подумай, как он еще молод! Какая честь быть известным в эти лета!

— Точно, честь! сказал Бэтс, немного успокоенный.

— Мы будем исполнять все его прихоти, продолжал Жид. — Его станут содержать в тюрьме как джентльмена. — Всякий день ему будет пиво и денег в-волю. Мы сочиним за него речь, которую он скажет своим судьям, и верно растрогает ах.

— Прекрасно! вскричал Бэтс. — Я уверен, что он их растрогает.

— Непременно! вскричал Жид. — Мне Кажется, я как теперь его вижу перед судом.

— И и тоже, сказал Бэтс. — Ха! ха! и я тоже как-будто смотрю на него. Все эти огромные парики стараются глядеть серьёзнее, а Докинс начинает читать им речь с таким же хладнокровием, сак разсказывал нам сказки после обеда. Ха! ха! ха!

В-самом-деле, Жид умел так настроить своего приятеля, что мистер Бэтс, сначала считавший Докинса жертвою, теперь смотрел на него, как на действующее лицо в необыкновенно-забавной сцене, и с нетерпением ожидал дня, в который старому товарищу представится случай показать свои способности.

— Нам надобно узнать, как он вывернется, сказал Феджин.

— Не идти ли мне? спросил Бэтс.

— Ни за что в свете! отвечал Жид. — Ты с ума сошел! Хочешь идти в такое место, где… Нет, Чарльс, нет, — мы ужь и так одного потеряла.

— Не хочешь ли ты сам идти? спросил Бэтс с неудовольствием.

— Не совсем… отвечал Феджин, качая головою.

— Зачем же ты не пошлешь этого молодца? спросил мистер Бэтс, взяв за руку Ноа: — его никто не знает.

— Что ж делать, если он меня не понимает, заметил Жид.

— Не понимает! вскричал Бэтс. — Что жь тут непонятного?

— О, я ни за что в свете… сказал Ноа, пятясь к дверям: — это не по моей части.

— Какая же у него часть? спросил Бэтс, с отвращением осматривая Ноа.

— Какая бы то ни было, возразил мистер Вольтер: — ты, мальчик, не будь дерзок со старшими, а не то я проучу тебя.

Мистера Бэтса так разсмешили эти угрозы, что прошло довольно времени прежде, нежели Феджин мог убедить Ноа, что нет никакой опасности идти в полицию. Наконец он согласился. Его тотчас одели в суконный сюртук и бархатные брюки, которые были у Жида под рукою; на голову напялили крестьянскую шляпу, и в руку дали палку. В таком наряде его могли принять в полиции за какого-нибудь провинциала с ковентгарденского рынка, приведшого поглазеть из любопытства.

Окончив костюмированье, они научили его как узнать Докинса. Чарльс Бэтс, показав ему издалека место, где была полиция, заметил, что надо снять шляпу яри входе в залу, и сам ушол домой.

Ноа без всякого препятствия достиг желанного места. Он вдруг очутился в толпе, состоявшей по-большей-части из женщин, стеснявшихся в грязной, холодной комнате, на одном конце которой возвышалась платформа с разгородкою для преступников на левой стороне, с скамейкою для свидетелей по средине и со столом для судей на правой стороне.

За разгородкою были две женщины, кивавшия головою своим знакомым, между-тем, как писарь читал что-то двум полицейским и плохо-одетому человеку, перегнувшемуся через стол. Тюремщик, с ключами в руках, стоял у разгородки, возстановляя иногда молчание в толпе зевак, или грозным взглядом заставляя какую-нибудь женщину унести своего ребенка, которого крик мешал отправлению правосудия. Комната была низкая и сырая, стены грязные и потолок почерневший. С одной стороны стоял старый закоптелый бюст, с другой висели часы — единственная вещь, которая была верна самой-себе; потому-что разврат, или бедность оставили глубокие следы на людях, здесь собравшихся, и эти следы заставляли забывать все остальное.

Ноа начал искать глазами Докинса; но труды его были напрасны. Скоро над женщинами произнесен был приговор, и они исчезли. Вслед за тем на сцену явилось новое лицо, в котором Ноа легко узнал предмет своих поисков.

В-самом-деле, то был мистер Докинс, который, шмыгнув в залу с отвернутыми рукавами у сюртука, положа левую руку в карман, а в правой держа шляпу, занял свое место, и голосом обиженного спросил, за что он поставлен в такое неприятное положение.

— Молчать! сказал тюремщик.

— Разве я не Англичанин? спросил мистер Докинс. — Где же права мои?

— Тебе скоро покажут твои права, сказал тюремщик: — зададут перцу!

— Не знаю, что подумает об этом статс-секретарь, мой приятель, отвечал мистер Докинс. — В чем дело? Я хочу просить судей скорее кончить все эти пустяки, и не держать меня в то время, как сами они читают газету, потому-что мне надо еще видеться в городе с одним джентльменом. Я аккуратный человек и всегда держу свое слово; он уйдет, если не застанет меня в назначенное время, и тогда могут выйдти неприятности для тех, которые задержали меня здесь. Конечно, они не захотят довести себя до этого!

В эту минуту Докинс, наклонясь к тюремщику, пожелал узнать имя двух старых филинов, сидевших у стола. Это до крайности разсмешило зрителей.

— Молчать! закричал тюремщик.

— Это что? спросил один из судей.

— Карманная кража, ваша милость.

— Был ли здесь когда-нибудь прежде этот мальчик?

— Кажется, был несколько раз, отвечал тюремщик. — Я хорошо его знаю, ваша милость.

— О, ты знаешь меня? спросил Докинс с важным видом. — Очень-хорошо! Это вполне показывает испорченность твоего характера.

Снова все захохотали, и снова приказано было молчать.

— Где же свидетели? спросил писарь.

— Ах, в-самом-деле, заметил Докинс. — Где они? я бы очень желал их видеть.

Это желание было тотчас исполнено, потому-что выступил вперед полицейский, который видел, как Докинс залез в карман к какому-то джентльмену и вытащил оттуда платок; но заметив, что платок очень стар, спокойно положил его назад. По этой причин полицейский взял «хитреца» под стражу, и объискав, нашел при нем серебряную табакерку, на которой вырезано было имя её владельца. Этого джентльмена отъискали, и он божился, что табакерка принадлежала ему, что ее вытащили у него в толпе.

— Не имеешь ли ты чего-нибудь сказать против свидетеля, мальчик? спросил судья.

— Я не хочу унижать себя до того, чтоб разговаривать с ним, отвечал Докинс.

— Не-уже-ли ты совсем не хочешь оправдываться?

— Разве ты не слышишь, что его милость тебя спрашивает? сказал тюремщик, толкая его локтем.

Докинс как-будто вышел из задумчивости. — И ты можешь мне говорить это, негодяй? спросил он.

— Я никогда еще не видывал такого дерзкого мошенника, ваша милость, заметил с усмешкою полицейский. — Говори, плут.

— Нет, отвечал Докинс: — я буду говорить не здесь, где нет правосудия; теперь мой адвокат завтракает еще с вице-президентом Нижнего Парламента; но я буду иметь голос где-нибудь в другом месте, я он также, и все наши многочисленные и почтенные друзья… Я заставлю…

— В тюрьму! прервал писарь. — Бери его.

— Пошол! сказал тюремщик.

— Я пойду, отвечал Докинс, разглаживая шляпу. — Ваше сожаление обо мне напрасно, продолжал он, обращаясь к судьям: — я сам буду неумолим; вы заплатите за это, друзья мои; я не игрушка достался вам. Я не хочу теперь свободы, еслиб вы даже упали к ногам моим, и как милости просили принять ее. Ведите меня в тюрьму, я не противлюсь.

После такой высокопарной речи, Докинс принужден был позволить взять себя за ворот и вести по назначению, продолжая во всю дорогу стращать судей угрозами.,

Увидя как его заперли, Ноа почел за лучшее возвратиться к месту, где оставил Бэтса. Через несколько минут к нему подошел этот джентльмен, осторожно осматриваясь, не идет ли какой-нибудь полицейский за его новым другом.

Оба поспешили к Феджину с известием, что Докинс вполне поддержал свою славу и готовил себе блистательную репутацию.

=== ГЛАВА XLIII. Нанси исполняет свое обещание. Шпион. === Опытная в притворстве, Нанси не могла однакож совершенно утаить того чувства, которое рождалось в ней при мысли о данном ею обещании. Она вспомнила, что и осторожный Жид и грубый Сайкс часто вверяли ей планы, которые скрывали от всех других, не имея на её счет ни малейшого подозрения, и как ни низки были эти планы, как ни отвратительны их исполнители, как ни ужасны были её чувства к Жиду, который вел ее шаг-за-шагом глубже и глубже в бездну преступлений и нищеты, откуда нельзя уже было вырваться, — все еще бывали минуты, что она хотела замедлить и отсрочить час, когда он должен будет пасть от руки её.

Она еще боялась за Сайкса; впрочем, она сделала все, что могла: взяла слово держать в тайне её открытие, не сказала ни слова в его обвинение, отказалась даже от убежища, куда не проникли бы преступления и несчастия; что жь еще было в её власти? Она решилась…

Во эта внутренняя борьба оставила на ней глубокие следы. Нанси начала худеть и становилась все бледнее и бледнее. По-временам она не старалась скрывать того, что происходило в душе её, и не принимала никакого участия в разговорах, которые любила прежде. Иногда она смеялась без всякой причины; иногда сидела молчаливая и грустная, опустя голову на руки, как-будто ее терзала тяжелая, мучительная дума.

Была ночь воскресенья; колокол ближайшей церкви начал бить часы. Сайкс и Жид, разговаривавшие между собою, стали прислушиваться к бою часов, девушка тоже. — Одиннадцать…

— Еще час до полуночи, сказал Сайкс, поднимая штору и выглядывая за окно. — Темно и сыро. Славная ночь для работы.

— Да, отвечал Жид. — Как жаль, что ничего нет готового!

— Ты в первый раз говорить правду, заметил Сайкс. — Жаль; а в хорошем расположения духа.

Жид вздохнул и покачал головою.

— Мы постараемся после вознаградить потерянное время, сказал Сайкс.

Феджин не отвечал ни слова, но, дернув Сайкса за рукав, показал на Нанси, которая во время их разговора надела шляпку и уже выходила из комнаты.

— Нанси! вскричал Сайкс. — Куда ты идешь так поздно?

— Недалеко.

— Что это за ответь? сказал Сайкс. — Куда ты идешь?

— Говорю тебе, недалеко.

— А я спрашиваю, куда? Слышишь?

— Сама не знаю, отвечала девушка.

— Так я же знаю, сказал Сайкс. — Никуда. Останься.

— Я больна, я давно говорила тебе это, отвечала девушка. — Я хочу подышать свежим воздухом.

— Высунь голову в окно и дыши, отвечал Сайкс.

— Этого мало, сказала девушка, я хочу выйдти на улицу.

— Так не будет же по-твоему, отвечал Сайкс. И, встав с своего места, он запер дверь на ключ, спрятал его в карман и, сорвав с головы её шляпку, бросил под стол. Теперь сиди! сказал разбойник.

— Шляпка не помешает мне идти, сказала девушка, вдруг побледнев. — Ты сам не знаешь, Биль, что делаешь.

— Не знаю? вскричал Сайкс, обращаясь к Феджину. — Она сошла с ума; иначе не смела бы так говорить ее мною.

— Ты принудишь меня к чему-нибудь отчаянному, шептала девушка, положа обе руки на грудь, как-будто для того, чтоб заглушить порыв скорби. Пусти меня! сию же минуту пусти!

— Нет! сказал Сайкс.

— Скажи, чтоб он пустил меня, Феджин. Ему же будет лучше. Слышишь? вскричала Нанси, топая ногою о пол.

— Если ты скажешь еще слово, собака задушит тебя, сказал Сайкс. — Да что это с тобою?

— Пусти, повторяла девушка умоляющим голосом. — Биль, пусти меня; ты сам не знаешь, что делаешь. На один только час, пусти, — пусти!.. И она упала к ногам его.

— Она с ума сошла, сказал Сайкс, схватывая ее за руку. — Вставай!

— Не встану, пока ты не пустишь меня! вопила девушка. Сайкс схватил ее и, не смотря на сопротивление, отнес в другую комнату; там посадив на стул, держал ее силою. Она боролась и умоляла до-тех-пор, пока не пробило двенадцать, и тогда, усталая и изнеможенная, кончила борьбу. Сайкс оставил ее и возвратился к Жиду.

— Странная девушка! сказал разбойник.

— Точно странная, Биль, отвечал Жид задумчиво.

— Как ты думаешь, зачем она хотела идти ночью? спросил Сайкс. — Ты должен знать ее лучше, нежели я. А?

— Женское упрямство, больше ничего! отвечал Жид, пожимая плечами.

— И я тоже думаю, ворчал Сайкс. — Мне казалось, что я исправил ее, а между-тем она все такая же как и была.

— Хуже, заметил Жид. — Я никогда не видал её такою, каст теперь.

— Да, сказал Сайкс. Мне кажется, у неё горячка; ей надо пустить кровь. Я сделаю это без доктора…

Жид, показал ему выразительно рукою.

— Она ходила за мною день и ночь, когда я был болен; а ты, черный волк, чай, давно ужь отпевал меня, сказал Сайкс. Мы были очень бедны во все это время, и, я думаю, она утомилась, ослабела. Сидя здесь в заперти, она еще более захворает.

— Может-быть, сказал Жид шопотом. — Тс!

В это время вошла Нанси и села на прежнее место. Глаза её были красны и опухлы; она едва держалась на ногах, качала головою и хохотала.

— Смотри, теперь она совсем не та! вскричал Сайкс, выразительно взглянув на своего товарища.

Жид советовал ему не обращать на нее внимания, и девушка впала в прежнюю безчувственность, шепнув Сайксу, что её нечего бояться. Феджин взял шляпу и пожелал ему покойной ночи. Однако он остановился, подошел к двери и оглянувшись, попросил, чтоб ему посветили сойдти с лестницы.

— Посвети ему, сказал Сайкс, набивая трубку. — Жаль будет, если он сам себе сломит шею, а не палач наденет ему пеньковый ошейник. Возьми свечу!

Нанси проводила старика по лестнице со свечою в руке. Когда они сошли вниз, Жид положил палец на губы и, подошед к девушке, сказал шопотом:

— Что с тобою, Нанси?

— Что? спросила девушка.

— Какая причина твоего безпокойству? продолжал Феджин. — Если он (Жид показал на верх) жестоко обходится с тобою, так зачем ты… тово…

— Ну? сказала девушка, когда Феджин остановился, устремив на нее глаза;

— Мы еще поговорим об этом, сказав Жид. — Ты видишь во мне друга, Нанси, искреннего друга. Я могу быть тебе полезен. Если ты хочешь отмстить тому, кто обходится с тобою хуже, нежели с собакою, так приходи ко мне. — Прошу тебя, приходи ко мне. Таких, как он, много на свете; а меня ты сколько лет знаешь, Нанси… сколько лет!

— Да, я хорошо тебя знаю, отвечала девушка, не показав ни малейшого смущения. — Прощай!

Она бросилась назад, когда Феджин хотел взять её руку, твердым голосом пожелала ему доброй ночи и заперла дверь.

Феджин пошел домой, занятый своими планами. Он думал, что в Нанси, утомленной жестоким обхождением разбойника, родилась привязанность к какому-нибудь новому другу. Её перемена, частые отлучки из дому, равнодушие к их жизни, и наконец отчаянное нетерпение выйдти из дому в поздний, как-бы определенный час этой ночи, — все подтверждало его догадки. Предмет этой новой привязанности не мог быть между его мирмидонами, и Феджин не знал, где искать его.

Он хотел достигнуть еще и другой цели. Сайкс знал слишком-много; шутки его и выходки раздражали Жида, умевшого однако скрывать свои раны. Девушка чувствовала, что Сайкс не знает ни благодарности, ни пощады. Небольшого труда будет стоять, думал Феджин, убедить ее справиться с Сайксом. Тогда влияние мое на девушку будет безпредельно.

Эти мысли занимали Феджина в то время, как он сидел один в комнате разбойника, и после, уходя от него, искал случая высказать их девушке. Она не показала ни удивления, ни испуга; однако поняла его. Это видно было по её взгляду.

Жид бросил мрачный взор на дом, из которого вышел, и, крепче завернувшись в плащ, пополз к своей берлоге.

На другое утро он встал рано и с нетерпением ожидал своего нового товарища, который наконец явился и с жадностью бросился на завтрак.

— Вольтер! сказал Жид, подвигая к нему суд.

— Ну, что? отвечал Ноа: — в чем дело? Не заставляй меня ничего делать, пока я не поем.

— Ты можешь есть и говорить, сказал Феджин, внутренно проклиная своего нового друга.

— О, конечно могу! сказал Ноа. — Где Шарлотта?

— Я послал ее с другою женщиною, потому-что хотел остаться с, тобой наедине.

— А! сказал Ноа. — Ты лучше заставил бы ее приготовить еще завтрак. Ну, говори; ты мне не помешаешь.

— Ты вчера славно работал, сказал Жид: — шесть шиллингов в первый день! Ты составишь себе состояние через ребятишек…

— Не забудь еще прибавить бутылку портеру и горшок молока.

— Нет, нет, отвечал Жид. — Ты вчера отличился…

— Хорошо для начала, заметил Ноа. — Портер я отнял у какого-то пьяницы, а молоко стояло у дверей трактира: так я боялся, чтоб в него не попало дождя, или чтоб оно не замерзло, — понимаешь? Ха! ха! ха!

Жид показал вид, что также смеется, а Ноа продолжал завтрак с прежним аппетитом.

— Вольтер, сказал Феджин: — я хочу поручить тебе дало, для которого необходимы уменье и осторожность.

— Не хочешь ли ты опить послать меня в полицию? сказал Ноа. — Ни за что не пойду.

— О, нет! отвечал Жид. — Тут нет ни малейшей опасности; нужно только подстерегать женщину.

— Старуху? спросил Ноа.

— Молодую.

— Исполню чудесно! сказал Ноа. — Как же я буду подстерегать ее?

— Ты должен мне сказать, куда она ходит, с кем видится и что говорит; в какую именно улицу ходит, в какой дом.

— Что же ты дашь мне за это? спросил Ноа.

— Если хорошо исполнишь — «унт стерлингов, сказал Жид. — Такой суммы я никому еще не давал.

— Кто же она? спросил Ноа.

— Из наших.

— Ты сомневаешься в ней?

— Она нашла себе новых друзей, и я хочу знать, кто они, отвечал Жид.

— Понимаю, сказал Ноа. — Только, чтоб иметь удовольствие узнать порядочные ли они люди? Ха! ха! ха! Готов.

— Я знал, что ты согласишься, сказал Феджин, довольный своим успехом.

— Где жь она? спросил Ноа. — Где мне ждать ее? куда идти?

— Об этом ты узнаешь от меня после. Будь только готов.

В эту ночь, и в следующую, и в третью, шпион сидел совсем одетый, готовый идти по первому слову Феджана. Прошло шесть ночей — шесть долгих, утомительных ночей — и в каждую из них Феджин приходил домой с недовольным лицом, и коротко отвечал, что еще не время. В седьмую он возвратился ранее, с радостию, которой не мог скрыть. Это было в воскресенье.

— Она идет на ночь, сказал Феджин: — целый день она была одна, и человека, которого она боится, нет дома. Ступай за мною скорее.

Ноа вскочил, не говоря ни слова. Они поспешно вышла из дому и, прошед лабиринт улиц, пришли наконец к тому самому трактиру, где Ноа спал в первую ночь своего прибытия в Лондон.

Был двенадцатый час; двери трактира заперты; но они тихо отворились, когда Жид свиснул. Жид и Ноа вошли без шуму и дверь заперлась.

Едва удерживая дыхание, Феджин и молодой Жид, впустивший их, показал Ноа стекло, вставленное в стену, сделав знак наклониться к нему и заметить женщину, сидевшую в соседней комнате.

— Это она? шепнул Ноа.

Жид кивнул головою.

— Мне не хорошо видно лицо её, шептал Ноа. — Она смотрит вниз, а свет стоят сзади её.

— Постой, шепнул Феджин. — Он сделал знак Берни, и тот исчез. Через минуту мальчик вошел в соседнюю комнату и, как-бы снимая со свечки, поставил ее на видное место; потом начал говорить с девушкою и заставил ее поднять голову.

— Теперь я вижу ее, вскричал шпион.

— Хорошо видишь?

— Я узнаю ее из тысячи.

Он поспешно отскочил, когда дверь из комнаты отворилась и девушка вышла. Феджин увлек его в углубление, скрытое занавескою, и здесь они стояли, притая дыхание в то время, как она прошла мимо их и вышла в дверь, в которую они вошли недавно.

Ноа перемигнулся с Феджином и бросился за нею.

— На лево! кричал молодой Жид: — перейди на другую сторону.

Ноа сделал это, и при свете фонарей увидел девушку в нескольких шагах перед собою. Он приблизился к ней сколько ему было нужно, и шел по другой стороне улицы, чтоб лучше замечать её движения. Она судорожно обернулась два или три раза, и один раз остановилась, чтоб пропустить вперед двух человек, шедших за нею. Казалось, идя далее, она ободрилась и шла более-твердым, ровным шагом. Шпион шел все в одном разстоянии за нею, и не сводил с неё глаз.

=== ГЛАВА XLIV. Сдержанное слово. === Церковные часы пробили три четверти двенадцатого, когда две фигуры мелькнули на Лондонском-Мосту. Одна, шедшая легким и поспешным шагам, была женщина, кого-то искавшая; другая — мужчина, который крался в тени, в небольшом от неё разстоянии, останавливаясь, когда она останавливалась, и следя за всеми её движениями. Таким образом они подошли уже к концу моста, когда женщина, видя безуспешность своих поисков, вдруг повернула назад. Движение это было мгновенно: но тот, кто сторожил за нею, вдруг скрылся за фонарный столб и, дав ей пройдти вперед, тихо последовал за нею. Около середины моста она остановилась. Он также остановился.

Ночь была темна. Днем шел дождь, и в такое позднее время, в таком месте мало было народу. Проходившие по мосту очень могли не видеть ни женщины, ни её шпиона. И она и он еще менее могли привлечь на себя безпокойные взгляды бродяг, которые сами не знали, куда приклонить голову и где найдти себе приют.

Туман висел над рекою, заслоняя красноватый свет фонарей, мелькавших в разных местах, и делая еще мрачнее, еще неявственнее строения, стоявшия по набережной. Старые, дымящиеся заводы и магазины, возвышаясь над другими домами, нависли над рекою, которая была так черна, что не могла отражать на поверхности своей исполинския их формы. Башня церкви Христа Спасителя и шпиц святого Магнуса виднелись во мраке; но лес корабельных мачт за мостом и куполы других церквей скрыты были туманом.

Девушка сделала несколько шагов взад и вперед но мосту, все преследуемая тем же человеком, как вдруг тяжелый колокол церкви святого Павла возвестил смерть дня. Полночь налегла на многолюдный город. В великолепных палатах, в темнице, в доме сумасшедших, в приютах рождения и смерти, здоровья и болезни, над обезображенным лицом трупа и тихом сном младенца, — повсюду водворилась полночь.

Не прошло двух минут, как молодая дама, в-сопровождении седого джентльмена, вышла из кареты и, отослав экипаж, пошла прямо к мосту. Девушка вздрогнула и тотчас бросилась к ней.

Дама и седой джентльмен шли вперед, осматриваясь кругом с таким видом, как-будто не ожидая найдти кого им было нужно. К ним подошла девушка. Они остановились, вскрикнув от удивления, но тотчас оправились, увидев человека в одежд крестьянина, который прошел между ими.

— Не здесь, сказала Нанси отрывисто. — Здесь я боюсь говорить с вами. Пойдемте отсюда, — надобно свернуть с дороги.

Когда она произнесла эти слова и показала рукою место, куда хотела их вести, крестьянин оборотился и прошол, грубо заметив им, что они заняли всю дорогу.

На месте, куда показывала девушка, оканчивался мост и была лестница к реке. К этому месту поспешил человек в платье крестьянина, и начал спускаться.

Эта лестница составляет часть моста и состоит из трех колен. Внизу, при конце второго колена, прекращается каменная стена четвероугольным столбом, обращенным к Темзе. Тут нижние ступени расширяются, так-что человек, спрятавшись за угол стены, не может быть видим стоящими на лестнице. Крестьянин быстро осмотрелся кругом, и как нельзя было найдти лучшого маета, чтоб спрятаться, а вода уже сбыла, оставив простор около столба, — он бросился туда и прислонился спиною к столбу, уверенный, что разговаривающие не спустятся ниже.

Медленно казалось ему время; он с таким нетерпением хотел узнать цель свидания, столь различного от того, какого ожидал он, что даже готов был выйдти из засады. Вдруг послышалась шаги и голоса приближавшихся людей.

Он прижался плотнее к стене, и едва дыша начал вслушиваться.

— Это довольно неблизко, говорил джентльмен. — Мы не пойдем дальше. Не всякий на нашем месте вверился бы тебя до того, чтоб зайдти так далеко. И зачем привела ты нас сюда? Не лучше ли было бы говорить там наверху, где светло и ходят люди, чем вести нас в эту темную трущобу?

— Я сказала вам прежде, отвечала Нанси: — что там я боюсь говорить с вами. Я сама не знаю от-чего, сказала девушка, вздрагивая: — но в эту ночь на меня находит такой страх, такой ужас, что я едва могу стоять на ногах…

— Чего же ты боишься? спросил джентльмен с состраданием.

— Сама не знаю чего, отвечала девушка. — Ужасные мысли о смерти, какие-то кровавые призраки, какой-то страх, от которого я и теперь горю как от огня, терзали меня целый день. Вечером я читала книгу, чтоб как-нибудь убить время, и те же призраки представлялись мне в книге.

— Мечты! сказал джентльмен, утешая ее.

— О, нет, отвечала девушка глухим голосом. — Я готова божиться, что видала слово „гроб“, написанное на каждой странице книги огромными черными буквами; — гроб пронесли мимо меня по улице…

— В этом нет ничего необыкновенного, сказал джентльмен. — Мимо меня также часто носят гробы.

— Настоящие, заметила девушка. — Со мною было не то!..

В словах её было столько отчаяния, что от них невольна сжималось сердце. Но нежный голос молодой дамы просил ее успокоиться и удалить от себя мрачные мысли.

— Говорите с нею кротче, сказала дама своему спутнику. — Бедняжка! Она нуждается в сострадании.

— О, зачем люди не так добры и милостивы к несчастным, как вы!

Девушка зарыдала. Насколько минут продолжалось молчание. Наконец джентльмен спросил:

— Ты не была здесь ночью в прошлое воскресенье?

— Я не могла прийдти, откачала Нанси: — меня задержали силою.

— Кто?

— Биль, — тот, о ком я прежде говорила вам.

— Надеюсь, что тебя не подозревают в сношениях с нами о том деле, для которого мы сюда пришли? с безпокойством спросил джентльмен.

— Нет, отвечала девушка, качая головою. — Мне трудно уйдти из дому, чтоб он не спросил, куда я иду. Я и тогда не могла бы с вами увидеться, еслиб прежде не дала ему сонного порошка.

— Он проснулся прежде, чем ты возвратилась? спросил джентльмен.

— Нет; ни он, ни кто другой не подозревают меня.

— Хорошо, сказал джентльмен. — Теперь выслушай.

— Готова, отвечала девушка.

— Эта дама, начал джентльмен: — сообщала мне и еще некоторым друзьям, которым можно было ввериться, то, что ты разсказывала ей. Признаюсь, сначала я несколько сомневался, но теперь совершенно верю тебе. Мы должны узнать теперь все, чтоб можно было явно обвинять Монкса. Ты должна выдать нам Жида.

— Феджина! вскричала девушка, отступая.

— Ты должна выдать его, сказал джентльмен.

— Никогда, никогда! отвечала девушка. — Сколько зла он ни сделал мне, я не решусь на это!

— Ты не хочешь? спросил джентльмен, невидимому ожидавший такого ответа.

— Нет! отвечала девушка.

— Почему же?

— По причине, которая известна этой даме, и она возьмет мою сторону. Другая причина та, что я веду такую же дурную жизнь, как и он; многие жили подобно мне и могли выдать меня, но не выдали, не смотря на всю низость своих поступков.

— И так, быстро сказал джентльмен: — выдай Монкса мне в руки, чтоб я мог с ним разделаться.

— А если он выдаст других?

— Обещаю тебе, что от него только захотят узнать истину; в истории Оливера есть обстоятельства, которые должны остаться тайною для многих; выведав всю встану, ему возвратят свободу.

— А если нет? спросила девушка.

— Тогда, отводить джентльмен: — Жид не будет предан суду без твоего согласия.

— Даст ли мне это обещание и эта дама? поспешно спросила девушка.

— Да, отвечала Роза. — Даю тебе честное слово.

— Монкс никогда не узнает, откуда вы получили о нем все эти сведения? сказала девушка, после минутного молчания.

— Никогда, отвечал джентльмен.

— Я с малолетства жила между лжецами, и сама лгала, сказала девушка: — но вам верю.

Получив от обоих уверения, что она безопасно может говорят, она начала описывать им трактир, из которого вышла в эту ночь, но говорила так тихо, что шпиону почти ничего нельзя было разслушать. Иногда она останавливалась, и, казалось, в это время джентльмен записывал, что она говорила прежде. Описав им место и назначив час, когда удобнее всего схватить Монкса, она начала изображать его самого.

— Он высок ростом, сказала девушка: — крепкого сложения, но худощав; у него быстрая походка, и он всегда глядит с одного плеча на другое. Лицо его смугло, волосы и глаза темные, но блуждающие и впалые, хот ему и не должно быть более двадцати-пяти лет. Губы его часто носят на себе следы его зубов, — он даже иногда кусает себе руки… От-чего вы вздрогнули? спросила девушка, вдруг останавливаясь.

Джентльмен отрывисто отвечал, что он не вздрагивал, что ей показалось это, и просил продолжать.

— Большую часть того, что я сказала вам, слышала я от других, продолжала девушка: — потому-что сама видела его только два раза, и он всегда был завернут в широкий плащ. Кажется, это все, что я могу вам сказать об нем… Постойте, прибавила она: — у него на шее, так высоко, что можно несколько видеть сверх галстуха, когда он поворачивает голову, есть…

— Широкая красная черта, как-будто от обжога! вскричал джентльмен.

— Почему вы это знаете?

Дама вскрикнула от удивления. Наступило мертвое, долгое молчание, так-что шпион мог слышать дыхание разговаривавших.

— Сколько могу судить по этому описанию, мне кажется, я знаю его, сказал наконец джентльмен. — Но посмотрим… Во многих есть странные сходства…

С этими словами он подошел ближе к скрытому шпиону, и Ноа ясно услышал, как джентльмен прошептал: — это должен, быть он!

— Ну, сказал джентльмен, возвращаясь на прежнее место: — ты много помогла нашим розъискам, и я хочу также быть тебе полезным. Что я могу для тебя сделать?