Часть вторая. Глава XXI

Едва лишь Дон-Кихот и Санчо окончили вышеприведенный разговор, как послышались шумные голоса крестьян, поскакавших рысью на конях своих встретить заздравными кликами жениха и невесту, которые приближались в праздничных нарядах к месту церемонии, в сопровождении священника, музыкантов и родных с той и другой стороны.

Завидев невесту, Санчо воскликнул: «клянусь Богом, она разряжена не по деревенски, а словно придворная, кои в бархате, руки в перстнях, серьги коралловые, бахрома шелковая; и, помину тут нет о нашей зеленой куенской сарже, обшитой белой тесьмой. Провались я на этом месте, если это не золотые перстни, если это не чистая золотая нитка, на которой нанизан жемчуг, белый, как молоко. О, пресвятая Богородице! да каждая этакая жемчужина стоит глаза; а волосы то какие, если они только не накладные, то в жизнь мою я не видел таких длинных и светлых; а талия, а поступь, ну право идет она, со всеми этими жемчугами, висящими у нее на шее и на волосах, словно осыпанная финиками пальма. Клянусь Создателем, ее хотя на выставку во Фландрию отправляй».

Дон-Кихот улыбнулся грубым похвалам Санчо, но в душе сознавался, что если не считать Дульцинеи, то и сам он никогда не видел более прекрасной женщины. Невеста была немного бледна и казалась усталой, без сомнения от дурно проведенной перед свадьбою ночи, которую проводят тревожно почти все невесты. Молодые тихо приближались к покрытой коврами и зеленью эстраде, на которой должно было происходить венчание, и с которой они могли смотреть потом на представление и танцы. Но в ту минуту, когда они готовились ступить на приготовленное для них место, сзади их кто то закричал: «погодите, погодите, не торопитесь так, неблагоразумные люди!.» Удивленные этим возгласом хозяева и гости обернулись назад и увидели какого то человека в черном, широком плаще, обшитом тесьмою огненного цвета. Голова его была покрыта кипарисным погребальным венком, в руках он держал огромную палку. Когда он приблизился к эстраде, в нем узнали красавца Василия, и все стали бояться, чтобы появление его в такую минуту не ознаменовалось каким-нибудь горестным событием, ожидая с тайной тревогой объяснения его загадочных слов. Весь запыхавшись, с трудом переводя дух, подошел Василий в эстраде, и воткнув в землю палку свою с плотным стальным наконечником, дрожащий и бледный, он остановился против Китерии и, устремив на нее глаза, сказал ей глухим прерывистым голосом: «неблагодарная! ты знаешь, что по уставу святой нашей церкви, ты не можешь выйти замуж, пока я жив. Ты знаешь, что ожидая от времени и труда улучшения моего состояния, я до сих пор не позволил себе ничего, что могло оскорбить твою честь. Но ты, попирая ногами свои клятвы, отдаешь в эту минуту другому то, что принадлежит мне и продаешь мое счастие. Пускай же тот, у кого хватило денег купить его, увидит себя на верху купленного им блаженства, пускай он наслаждается им не потому, чтобы он стоил того, но потому, что такова воля небес; я ему желаю счастия и сам разрушу преграду, поставленную между ним и Китерией! преграда — эта — я, и я уничтожу себя. Да здравствует же Камаш богатый, да здравствует неблагодарная Китерия, многая им лета и пропадай горемыка Василий, которому бедность обрезала крылья счастия и вырыла могилу.» С последним словом он разделил на две половины свою палку, вынул из нее как из ножен, короткую шпагу и, воткнув в землю рукоятку, стремительно опрокинулся грудью на острие; секунду спустя, окровавленный кусов железа высунулся из плеч его, и несчастный, обагренный собственной кровью, повалился на землю, проколотый насквозь. Тронутые и пораженные этим ужасным событием, друзья его кинулись в нему на помощь. Дон-Кихот, соскочив с Россинанта, прибежал в числе первых и взяв Василия в руки, нашел, что он еще дышит. Из груди его хотели тотчас же вынуть оружие, но священник воспротивился этому, желая сначала исповедать его, и опасаясь, чтобы он не испустил дух в минуту, когда оружие будет вынуто из его тела. Пришедши немного в себя, Василий проговорил слабым, угасающим голосом: «еслиб ты решилась отдать мне, жестокая Китерия, в эту ужасную минуту, свою руку, то я благословил бы мою смелость, потому что стал бы твоим.» Услышав это, священник просил его забыть теперь земные дела, а позаботиться о душе и попросить у Господа отпущения грехов своих, особенно последнего. Но Василий ни за что не соглашался исповедаться, если Китерия не согласится сию же минуту обвенчаться с ним, утверждая, что только эта жертва любимой им женщины подаст ему перед кончиной силы собраться с памятью и исполнить последний земной долг. Дон-Кихот находил просьбу эту как нельзя более справедливою и притом весьма легко исполнимой, потому что Камашу было решительно все равно, жениться ли через минуту на вдове самоотверженного Василия, или на незамужней девушке. "Здесь все кончится, " говорил он, «одним да! потому что брачное ложе Василия приготовлено в гробу». Смущенный Камаш не знал на что решиться. Но друзья Василия так настоятельно упрашивали его позволить Китерии обвенчаться с их умирающим другом и не дать душе его покинуть без покаяния тела, что Камаш согласился исполнить их просьбу, — это впрочем значило для него только обвенчаться часом позже — если согласится Китерия. В туже минуту все принялись упрашивать Китерию, кто со слезами, это словом горячого убеждения, обвенчаться с бедным Василием. Но бездушная, как мрамор, неподвижная, как статуя, Китерия не произнесла ни слова, и вероятно ничего бы не ответила, еслиб священник настойчиво не потребовал от нее ответа, говоря, что еще минута и душа Василия отлетит от тела его, поэтому раздумывать и колебаться теперь нельзя. Пораженная и грустная Китерия, молча приблизилась к Василию, который умирающими устами шептал её имя, готовый, повидимому, как нераскаянный грешник, перейти в иной мир. Опустившись перед ним на колени, Китерия попросила знаками жениха своего подать ей руку. Василий открыл потухавшие глаза свои и пристально глядя на нее проговорил: «Китерия, приходящая утешать меня в ту минуту, когда твоя нежность должна нанести мне последний удар, потому что у меня не достанет сил перенести эту предсмертную радость, которую мне суждено узнать. Ты соглашаешься сделаться моей женой, но это не в силах уж остановит страданий, покрывающих глаза мои смертными тенями. О, роковая звезда моя, Китерия! не обмани меня еще раз. Не отдавай мне руки твоей и не требуй моей только из сострадания. Скажи громогласно, что ты добровольно становишься моей женой. Не хорошо было бы, в такую минуту, обмануть того, кто до конца жизни пребыл верным тебе.» Говоря это, Василий чуть не после каждого слова лишался чувств, и все боялись, как бы в одном из этих обмороков он не отошел. С опущенными глазами, смущеннаа Китерия, взяв за руку Василия, тихо ответила ему: «никакое насилие не могло бы склонить моей воли. Никем не принуждаемая я отдаю тебе мою руку и принимаю твою; я вижу, что любя меня, ты отдаешь мне ее в полной памяти, не омраченной смертным ударом, которым ты задумал пресечь свою жизнь в минуту безумного отчаяния».

— Да, совершенно спокойно оказал Василий, эту руку я отдаю тебе в полной памяти, которую оставило мне небо и признаю себя твоим нужен.

— А я признаю себя твоей женой, ответила Китерия, не спрашивая долго ли ты проживешь еще, или же из под венца тебя отнесут на кладбище.

— Странное дело, отозвался вдруг Санчо, как это мальчик может с такой ужасной раной столько говорить; право, пора ему велеть превратить все эти любезности, да подумать о своей душе, потому что она того и гляди улетит с его словами.

Тем временен, как Китерия и Василий со слезами на глазах держали друг друга за руку, священник благословил их и просил небо успокоить душу новобрачного в селении праведных.

Но едва лишь произнес он последнее слово благословения, как новобрачный преспокойно встал себе с земли и вынул, как из ножен, кинжал из своего тела. При виде внезапно выздоровевшого Василия, изумление было невообразимое, и некоторые простяки закричали уже: «чудо, чудо!»

— Не чудо, воскликнул Василий, а ловкость и искусство. Изумленный священник подбежал к нему и ощупав его рану нашел, что кинжал нисколько не тронул тела Василия, а прошел сквозь прикрепленную в туловищу, с боку, железную трубу, наполненную кровью. Тут только жених, священник и гости увидели, как ловко обманули их. Одна невеста не показала и тени гнева; напротив, когда некоторые стали утверждать, будто оскверненный обманом брав этот не может быть признан действительным, она вновь обещала повторить клятвы, данные ею под венцом; из чего и заключили, что комедия эта была устроена с ведома и согласие невесты. Канаш и его приверженцы сочли себя нагло оскорбленнымни и хотели тут же отмстить за себя. Многие уже кинулись на Василия с обнаженными шпатами, но в защиту в ту же минуту обнажилось несколько других. Дон-Кихот, укрепив в руке копье, прикрылся щитом и заставив дать себе дорогу, выехал вперед. Санчо, которому никогда не доводилось бывать на подобных праздниках, побежал укрыться около милых ему котлов, полагая, что это убежище священно и должно быть уважаемо всеми.

— Остановитесь, господа, остановитесь! закричал громким голосом Дон-Кихот; нельзя мстить за оскорбления, наносимые любовью. Любовь, это тоже, что война; как на войне позволительно прибегать в хитростям и обману, также позволительно это в делах любви, если обман этот не пятнает чести любимой женщины. Китерия принадлежала Василию, а Василий Китерии по неизменному приговору небес. Камаш богат и может купить себе счастие где, как и когда ему будет угодно. Все же богатство Василия заключается в Китерии, и никто, как бы он ни был могуществен, не может отнять у него этого сокровища. Существа, соединенные Богом, не могут быть разлучены людьми, и тот, кто решится на что-нибудь подобное, будет прежде всего иметь дело с этим копьем! Говоря это, он так грозно потрясал своим копьем, что напугал всех незнавших его. Вместе с тем равнодушие Китерии произвело сильное впечатление на Камаша: любовь почти мгновенно погасла в его сердце, и он легко уступил увещаниям благоразумного священника, старавшагося вразумить оскорбленного жениха и его приверженцев. Благодаря ему мир был скоро возстановлен; недовольные вложили оружие в ножны, обвиняя более легкомыслие Китерии, чем хитрость Василия. Камаш подумал, что если Китерия любила Василия до свадьбы, то любила бы его и после, следственно ему оставалось только благодарить Бога не за то, что он дал, а за то, что отнял у него Китерию. Утешенный жених, желая показать, что он не сохранил злобы ни к кому, не хотел прерывать праздника, который и продолжался себе, совершенно также, как еслиб Канаш богатый действительно праздновал свою свадьбу. Молодые и друзья их не захотели однако оставаться на этом пиру и отправились к Василию; добрые и способные хотя бы и бедные люди всегда имеют на свете друзей, готовых поддерживать и защищать их в случае нужды, подобно тому, как богачи находят грубых льстецов, готовых прославлять их за деньги. Василий и Китерие попросили отправиться вместе с ними и Дон-Кихота, так как они видели, что в решительную минуту рыцарь принял их сторону. Дело кончилось тем, что все кажется остались довольны, кроме Санчо, видевшого с глубокой грустью, как рушились его надежды попировать на длившемся до поздней ночи празднике Камаша. С повисшей головой последовал он за своим господином к Василию, унося с собой, конечно в душе, — славные египетские котлы, о которых живо напоминали ему еще скудные остатки завтрака, оставшагося в его кострюле.