Часть вторая. Глава XIV

История передает, что в разговоре, завязавшемся между двумя случайно встретившимися рыцарями, рыцарь леса сказал Дон-Кихоту: «я должен признаться вам, наконец, благородный рыцарь, что судьба указала моему сердцу на несравненную Кассильду Вандалийскую; называю ее несравненной потому, что она действительно несравненна, по стройности своего стана и блеску красоты. Эта Кассильда, в награду за мою чистую любовь к ней, повелела мне, как некогда мачиха Геркулеса, совершить целый ряд самых опасных подвигов, постоянно обещая, что в конце каждого из них меня ожидает исполнение моих надежд. И что же? количество моих подвигов, выходящих один из другого, превосходит уже всякую меру и вероятие, а все таки не знаю, когда наступит наконец тот, после которого меня ожидает обещанная награда Однажды Кассильда велела мне поразить славную севильскую великаншу Гиральду, твердую и крепкую как металл, которая не двигаясь с места может быть названа самой изменчивой и подвижной женщиной в мире. Послушный слову моей повелительницы я пришел, увидел и победил; я заставил славную великаншу стоять неподвижно целую неделю, потому что в течении недели дул северный ветер. В другой раз она велела мне поднять и взвесить старинный гранит страшных быков Гизандо, подвиг более приличный носильщику, чем рыцарю. Мало того: она велела мне кинуться в пещеру Кобра, осмотреть ее и сделать ей потом полное описание всего, что содержит в себе эта глубокая и мрачная пропасть. Я останавливал движение Гиральды, взвесил быков Гизандо, — подвергая себя неслыханной опасности, опустился в страшную пещеру, и описал моей даме все, что скрыто в мраке этой бездны, и однако я нее еще не перестаю питаться однеми надеждами, а она не становится менее требовательна и недоступна. Теперь, по её приказанию, я должен объехать всю Испанию, и заставить всех странствующих рыцарей признать, что она прекраснее всех красавиц мира, а я самый мужественный и наиболее влюбленный рыцарь. Я уже объездил половину Испании, победил великое число дерзавших противоречить мне рыцарей, но подвиг, которым я особенно горжусь, это поединок с знаменитым Дон-Кихотом Ламанчским, которого я победил и заставил признать Кассильду Вандалийскую прекраснее Дульцинеи Тобозской. для меня довольно этой одной победы, чтобы признать себя победителем рыцарей всего мира, потому что Дон-Кихот победил их всех, и теперь, по слову поэта, сказавшого, что чем славнее побежденный, тем больше славы победителю его, вся громкая слава Дон-Кихота и переходящая из уст в уста молва о безчисленных подвигах его принадлежит всецело одному мне.»

Услышав это Дон-Кихот чуть не остолбенел от удивления. Не раз порывался он изобличить наглую ложь рыцаря леса, и даже чуть было не проговорил роковой фразы: "ты лжешь, " но удержался, с намерением заставить самого рыцаря леса обличить себя во лжи. Под влиянием этой мысли, он спокойно сказал ему: «очень может быть, благородный рыцарь, что вы победили большую часть не только испанских; но даже рыцарей целого мира; но чтобы вы победили Дон-Кихота, в этом позвольте мне усумниться. Не победили-ль вы какого-нибудь рыцаря, похожого на Дон-Кихота? хотя, правду сказать, он знает мало себе подобных.»

— Как, воскликнул рыцарь леса. Клянусь освещающим нас небом я сражался с Дон-Кихотом, и победил его, и он был в моей власти. Это худой, высокий, длинноногий господин, с желтоватым лицом, с волосами с проседью, с орлиным носом, с большими черными, падающими вниз усами и немного искривленным станом. Он известен под именем рыцаря печального образа, и держит при себе оруженосцем крестьянина Санчо Пансо. Он странствует на славном коне Россинанте и избрал своей дамой Дульцинею Тобозскую, называвшуюся некогда Альдонзо Лорензо, подобно тому, как я называю свою даму Кассильдой Вандалийской, потому что крестное имя ее Кассильда, и она андалузская уроженка. Если все, что я сказал вам в подтверждение моих слов, не в силах убедить вас, в таком случае зову в свидетели мой меч, который, надеюсь, разсеет ваше сомнение.

— Сделайте одолжение успокойтесь и выслушайте меня хладнокровно, отвечал Дон-Кихот. Нужно вам сказать, что Дон-Кихот, лучший мой друг, который также дорог мне, как я сам себе. По сделанному вами чрезвычайно точному и верному описанию этого рыцаря, я принужден верить, что вы победили именно его, но с другой стороны я вижу собственными глазами и осязаю, так сказать, собственными руками, полную невозможность того, что вы сказали, если только какой-нибудь враг его волшебник, — их у него много, один в особенности преследует его, — не принял образа Дон-Кихота с намерением заставить победить себя, и тем поколебать славу врага его, стяжавшого себе своими великими рыцарскими подвигами всемирную известность. Чтобы окончательно убедить вас в этом, скажу вам, что враги его, волшебники, не более двух дней тому назад, преобразили очаровательную Дульцинею Тобозскую в грязную и отвратительную крестьянку; согласитесь, что они точно также могли преобразить и самого Дон-Кихота! Если, однако, все это не в силах убедить вас в истине сих слов, то узнайте, что Дон-Кихот, это я сам, готовый с оружием в руках, верхом или пеший, или как вам будет угодно, подтвердить слова мои. Сказав это, он встал, гордо выпрямился, и взявшись за эфес меча ожидал ответа рыцаря леса.

Соперник его отвечал столь же спокойно: «хороший плательщик не страшится срока уплаты, и тот, кто мог победить кого то, принявшого ваш образ, может надеяться победить и вас самих. Но рыцарям неприлично сражаться во тьме и устроивать ночные поединки, подобно татям и разбойникам; поэтому обождем зари, и тогда сразимся с таким условием, что побежденный должен исполнить все, что прикажет ему победитель, если только в приказании этом не будет ничего противного чести рыцаря.»

— Согласен, вполне согласен, отвечал Дон-Кихот. В ту же минуту рыцари отправились к своим оруженосцам, которых и нашли в том положении, в каком мы их оставили. Разбудив их, рыцари велели им держать коней на готове, и объявили, что на заре они готовятся вступить в ужасный поединок. При этом известии Санчо с перепугу затрясся всем телом. После того, что он слышал о храбрости рыцаря леса от его оруженосца, он сильно побаивался за Дон-Кихота. Оруженосцы, не сказав ни слова, отправились выполнить данное им приказание. Дорогою оруженосец рыцаря леса сказал Санчо: «нужно тебе, брат, сказать, — в Андалузии есть такой обычай, что лица, находящияся свидетелями при поединках, не должны сидеть сложа руки, когда другие дерутся. Поэтому когда господа наши вступят в бой, нам тоже предстоят иметь маленькое дело на ножах.»

— Таковские обычаи, быть может, существуют между какими-нибудь хвастунишками, отвечал Санчо, но только не между настоящими оруженосцами странствующих рыцарей; по крайней мере господин мой никогда не говорил мне ни о чем подобном, а уж ему ли не знать обычаев странствующого рыцарства. Во всяком случае, я то уж никак не намерен следовать такому дурацкому обычаю, драться салону, из-за того только, что господин мой дерется. Я лучше приму на себя все тягости миролюбивых оруженосцев, они не превзойдут двух фунтов церковного воска; это обойдется мне дешевле, чем корпия для перевязки моей башки, которую я считаю уже разломленной на двое. К тому же мне очень трудно сражаться без шпаги, которой у меня нет и никогда не было.

— Ну этой беде есть у меня чем помочь, возразил другой оруженосец. Есть у меня два одинаково длинных холщевых мешка; ты бери один, а я возьму другой, и оба мы будем, значит, драться равным оружием.

— Изволь, брат, на это я согласен, воскликнул Санчо. Этакое сражение, пожалуй, что запылит нас, но уж ни в каком случае не окровавит.

— Да, но вот видишь ли, для весу и для сопротивления ветру мы набьем их одинаково плотно острыми камешками. И тогда мы буден фехтовать ими, как нам будет угодно, остерегаясь только, чтобы не оцарапать себе кожи.

— Провал меня возьми! воскликнул Санчо, чтобы я стал набивать мешки такими нежностями, из-за того только, чтобы легче раскроить себе череп и переломать кости. — Дудки! не стану я драться, хотя бы ты набил твои мешки моткани шелку. Пусть себе господа наши дерутся, сколько им угодно, а мы станем лучше есть, пить, веселиться, потому что жизнь наша коротка, и нужно ею путно воспользоваться, а не самим приискивать случая, как бы поскорее свихнуть себе шею.

— Все таки мы подеремся, по крайней мере с полчаса, возразил оруженосец рыцаря леса.

— Нет, брат, сказал Санчо, я не такое неблагодарное животное, чтобы стал драться с человеком, который меня напоил и накормил. Да и с какой стати драться нам? что мы имеем один против другого? Слава тебе Господи, кажется ничего.

— Ну, за этин дело, пожалуй, не станет. Перед битвой я готов влепить тебе несколько таких оплеух, которые сшибут тебя с ног. Этим я пожалуй разбужу твой гнев, хотя бы он спал, как сурок.

— Против этого есть у меня лекарство, ответил Санчо. Стоит мне только выломать здоровую дубину, и прежде чем ты разбудишь мой гнев, я своей дубиной усыплю твой собственный так, что он не пробудится, пожалуй, и до второго пришествия, потому что я малый, непозволяющий заезжать в мою физиономию всякому встречному. Пусть каждый оглядывается на то, что он делает, и всегда лучше никому не трогать чужих гневов, так как никто не знает на кого он наткнется, и куда как часто того, кто собирается стричь — подстригают самого. Бог благословил мир и проклял брань, и если разъяренный кот делается львом, то я, как человек, а не кот, один Господь ведает, чем могу стать разъярясь. По этому на вас, ваша милость, я возлагаю с этой минуты ответственность за все последствия, которыми может окончиться наше побоище.

— Ладно, сказал оруженосец рыцаря леса, утро вечера мудренее — и завтра мы уж разсудим, что делать нам.

В эту минуту защебетали и заблистали на деревьях тысячи сияющих птичек, которые своими радостными, разнообразными гимнами приветствовали пришествие свежого, еле заалевшого на востоке дня. На золотистом фоне его блестели крупные капли росы и обрызганные ею травы казались сияющими бриллиантами. Зажурчали ручьи, зашевелились луга и развернули свои изумрудные ковры. Но первым предметом, который озарили в глазах Санчо лучи восходящого солнца — был безпримерный в истории нос оруженосца рыцаря леса, скрывавший в тени своей все его тело. И говорят, что это, действительно был какой-то сверхъестественный, по величине своей, нос, с горбом по средине, усеянный багровыми прыщами и опускавшийся пальца на два ниже рта. Этот то нос с его горбом и прыщами красно-фиолетового цвета придавал физиономии нового оруженосца отвратительный вид, испугавший Санчо до того, что его всего покоробило, как ребенка в припадке падучей болезни, и он решился лучше позволить отсчитать себе двести оплеух, чем драться с этим вампиром.

Дон-Кихот также измерил глазами своего противника, но последний успел уже надеть шлем и опустить забрало, так что рыцарю невозможно было разглядеть лица его. Он увидел только, что это был человек плотно сложенный и не высокого роста. На незнакомце была туника, как будто вытканная из золотых нитей, вся усеянная маленькими зеркалами и блестками, в виде луны. Этот роскошный костюм придавал ему какое-то несказанное великолепие. На шлеме его развевалось множество зеленых, желтых и белых перьев, и массивный стальной наконечник охватывал чрезвычайно длинное и толстое копье его, которое стояло прислоненным в дереву. Все это заставило думать Дон-Кихота, что незнакомый противник его должно быть не последний рыцарь, но только, в противоположность своему оруженосцу — он ни от чего не пришел в ужас; напротив того, он смелым голосом сказал рыцарю зеркал: «если желание сразиться со мною не уменьшает вашей готовности исполнить мою просьбу, то я прошу вас приподнять забрало и показать ваше лицо, не уступающее, верно, в красоте вашему наряду»

— Победителем или побежденным, отвечал рыцарь зеркал, вы еще успеете на меня наглядеться, и если я отказываю вам в вашей просьбе, то только потому, чтобы не нанести чувствительного оскорбления очаровательной Кассильде, мешкая — хоть столько времени, сколько нужно, чтобы приподнять забрало — вступить в битву и заставить вас признать то, что вам очень хорошо известно.

— Надеюсь, однако, что вы не откажетесь, тем временем, пока устроитесь на вашем седле, — сказать мне: видите ли вы теперь перед собою того самого Дон-Кихота, которого вы когда-то победили?

— Могу вас уверить, сказал рыцарь зеркал, что вы похожи на него, как одно яйцо на другое, но так как вы уверяете, будто вас преследуют волшебники, поэтому я и не утверждаю: победил ли я действительно вас, или кого другого.

— Этого для меня довольно, сказал Дон-Кихот, чтобы окончательно убедиться в вашем заблуждении, но чтобы и вас убедить в том же, я прошу привести сюда наших коней. Я уверен, что скорей, чем вы успели бы приподнять ваше забрало, я сам приподыму его, если только помогут мне Бог и моя дама. Вы же, с своей стороны, уверитесь, что между мною и побежденным вами Дон-Кихотом есть некоторая разница.

Резко прервав на этом месте разговор, рыцари сели верхом на коней и повернули их кругом, чтобы выиграть пространство, нужное для нападения. Но Дон-Кихот не отъехал и двадцати шагов, как услышал, что его зовет рыцарь зеркал, который, остановившись на половине дороги, закричал своему противнику:

— Благородный рыцарь! не забывайте условий нашего поединка: — побежденный отдает себя в распоряжение победителя.

— Очень хорошо это помню, отвечал Дон-Кихот, лишь бы только побежденному не вменилось в обязанность что-нибудь противное чести рыцаря.

— Понятно — сказал рыцарь зеркал.

В эту минуту взорам Дон-Кихота представился оруженосец его противника с своим безпримерным носом, и удивленный не менее Санчо, герой наш принял эту носатую фигуру за какое-то чудовище, или, по крайней мере, за человека неведомого еще на земле племени. Санчо же, видя своего господина готовящимся к битве, не чувствовал ни малейшого желания оставаться наедине с своим носатым компаньоном из страха, чтобы он не затеял с ним драки и не сшиб его с ног одним ударом своего хобота. Под влиянием этого страха, кинулся он к Дон-Кихоту, ухватился за стремянный ремень его, и когда рыцарь собирался уже повернуть Россинанта кругом, сказал ему: «ради Бога, помогите мне, ваша милость, взобраться на этот пень, оттуда я лучше увижу вашу мужественную встречу с вашим противником».

— Мне кажется, Санчо, что ты хочешь взобраться сюда, чтобы безопасно взирать на бой быков — заметил Дон-Кихот.

— Признаться вам, отвечал Санчо, меня беда как пугает нос этого оруженосца. просто стоять возле него, от страху, не могу.

— Да, это такой нос, проговорил Дон-Кихот, что не будь я тем, чем я есмь, то, пожалуй, и я струхнул бы. Однако, полезай, я помогу тебе.

Тем временем, как Дон-Кихот подсаживал Санчо, рыцарь зеркал отъехал на надлежащее разстояние, и полагая, что противник его сделал то же самое, он, не ожидая ни звука труб и никакого другого боевого сигнала, поворотил своего коня, достойного соперника Россинанта по красоте форм и быстроте аллюра — и потом во всю прыть его, не превосходившую, впрочем, мелкой рыси, поскакал на встречу Дон-Кихоту. Видя его, однако, занятым подсаживанием Санчо, он остановился на половине пути, за что ему несказанно благодарен был конь его, чувствовавший себя окончательно не в силах двинуться ни шагу далее. Дон-Кихоту же показалось, что рыцарь зеркал собирается обрушиться на него, как гром, и он умудрился так ловко пришпорить Россинанта, что если верить истории, то это был единственный случай в его жизни, когда сам Россинант пустился в галоп; до этих пор, сколько нам известно, он, в блистательнейшие минуты своей жизни, ограничивался мелкой рысью. Воспользовавшись этой чудной стремительностью Россинанта, Дон-Кихот смело кинулся на рыцаря зеркал, который напрасно вонзал и ноги и шпоры в бока своего коня; последний упорно стоял на месте, словно прикрепленный в нему якорем. Благодаря стечению этих то благоприятных обстоятельств, Дон-Кихот возъимел полную поверхность над своим противником, которому мешали не только конь, но еще и копье его. Без малейшого риска, не встречая никакого противодействия, мог победоносно распорядиться теперь Дон-Кихот с рыцарем зеркал, и он действительно распорядился, да так мужественно и ловко, что противник его без чувств свалился на землю; и видя его распростертым без всякого движения, можно было подумать, что злополучный рыцарь покончил тут с животом своим.

Увидев это, Санчо тотчас же соскочил с дерева и побежал к своему господину; Дон-Кихот тоже соскочил с коня и поспешил к побежденному им рыцарю зеркал. Растегнув его шлем, чтобы убедиться умер ли он, я если нет, то немного освежить его, он… но, великий Боже, кто не изумится, узнав, что Дон-Кихот, как свидетельствует история, увидел перед собою, в эту минуту, бакалавра Самсона Карраско, его самого с головы до ног. «Санчо!» кликнул он изо всех сил своему оруженосцу: «беги сюда скорей, и ты увидишь нечто невероятное, ты убедишься, наконец, в том, что могут творить волшебники».

Санчо приблизился в побежденному рыцарю, и увидев перед собою Самсона Карраско, он от изумления мог только креститься; и так как лежавший на траве рыцарь зеркал не показывал ни малейшого признака жизни, потому Санчо сказал своему господину, что, по его мнению, лучше всего всунуть теперь, без дальных церемоний, этому новому бакалавру Самсону Карраско шпагу в глотку, чтобы навсегда избавиться от одного из врагов своих волшебников

— Ты прав, Санчо, сказал Дон-Кихот, чем меньше врагов, тем лучше. И рыцарь уже обнажил мечь, готовясь привести в исполнение совет Санчо, но в эту самую минуту пред ним предстал носатый оруженосец его противника, только на этот раз без своего страшного носа.

— Что вы делаете, что вы делаете! закричал он Дон-Кихоту; ведь это друг ваш и господин мой, бакалавр Самсон Карраско.

— А что сталось с твоим носом? спросил Санчо.

— Я спрятал его, отвечал оруженосец. И запустив руку в карман, он вытащил оттуда свой страшный нос

Изумленный Санчо глядел на него во все глаза, и воскликнул, наконец, дошедши до последних пределов удивления: «Христос Спаситель, да ведь это сосед и кум мой Фома Цециаль!»

— Да, да, да, отвечал лишенный своего носа оруженосец, я кум и закадышный друг твой, Фома Цециаль, и сейчас разскажу тебе, как я забрался сюда. Ради Бога только попроси скорее своего господина, чтобы он не трогал, не ранил, не бил и не убивал лежащого у ног его рыцаря зеркал, потому что это наш бакалавр, Самсон Карраско. Между тем очнулся, наконец, сам побежденный рыцарь, и Дон-Кихот в тоже мгновение приставил шпагу к его глазам. «Вы погибли», сказал он ему, "если тотчас же не признаете, что несравненная Дульцинея Тобозская прелестнее Кассильды Вандалийской. Мало того: вы должны обещать мне, что если вы останетесь живы после этой битвы, то отправитесь в Тобозо, представитесь там от моего имени Дульцинее и повергнете себя в её распоряжение. Если она возвратит вам свободу, тогда вы должны будете отыскать меня, — след моих подвигов приведет вас туда, где я буду, — и разсказать мне все, что произойдет между вами и моей дамой. Вы видите, я налагаю на вас обязательства, не противоречащия условиям нашего поединка.

— Признаю, отвечал побежденный рыцарь, что разорванный, грязный башмак Дульцинеи лучше взъерошенной, хотя и чистой бороды Кассильды. Обещаю отправиться к вашей даме и вернуться к вам с достодолжным отчетом.

— Мало того, вы должны сознаться, добавил Дон-Кихот, что побежденный вами рыцарь был вовсе не Дон-Кихот Ламанчский, но кто-то другой, похожий на него, подобно тому, как вы похожи на бакалавра Самсона Карраско, хотя вы вовсе не Карраско, но преображенный в него моими врагами с целью ослабить мой гнев и заставить меня мягче воспользоваться моим триумфом.

— Все это я признаю, сознаю и всему верю, говорил лежавший рыцарь, совершенно также, как вы сами признаете, сознаете и верите. Только помогите мне, ради Бога, встать, если боль мне это позволит, потому что я чувствую себя очень плохо.

Дон-Кихот помог ему подняться на ноги, вспомоществуемый Фомой Цециалем, с которого Санчо не сводил глаз, закидывая его вопросами, и получая такие ответы, после которых у него не могло оставаться никакого сомнения, что он видит перед собою действительно кума своего Фому. Но, с другой стороны, уверения Дон-Кихота, что волшебник принял на себя образ бакалавра Самсона Карраско, не позволяли ему совершенно довериться этому загадочному человеку, называвшему себя кумом, соседом и другом его. И, кажется, слуга, подобно господину своему, остался вполне убежденным, что все это было ничто иное, как новые штуки волшебников — врагов нашего рыцаря. Между тем рыцарь зеркал с своим оруженосцем со стыдом удалились с места побоища, желая поскорее попасть в какую нибудь деревушку, в которой побежденный боец мог бы поправить немного помятые ребра свои. Дон-Кихот же и Санчо направились по дороге в Саррагоссу, где мы за время и оставим их, чтобы сказать, это такой был рыцарь зеркал и его носатый оруженосец.