III.

Одиннадцать часов пробило на колокольне маленькой сложенной из кирпича церкви или, скорее, часовни селения «Двухсот-сорока», в которой аббат Жуар служил по воскресеньям обедни. В каменном здании, рядом с церковью, помещалась школа, и из неё, несмотря на затворенные окна, слышались протяжные детские голоса. На довольно обширной площади, разстилавшейся между четырьмя корпусами, в которых находились помещения для рабочих, и разделенной на смежные садики, не виднелось ни одной живой души, и эти садики, лишенные зелени, со взрытою почвою, с оставшимися еще кое-где овощами, представляли очень невеселое зрелище. Везде варили суп, и дым валил из всех труб; кое-где на улице показывалась женщина, хлопала дверью и снова исчезала. Дождя не было, но в воздухе скопилось столько влаги, что с одного конца селения до другого везде стекала с крыш вода и капала непрерывными каплями в кадки, разставленные на тротуарах под водосточными трубами. Это селение, стоявшее на обширной плоской возвышенности, окруженное, точно траурной каймой, черневшимися дорогами, только и могло блеснуть, что разве правильными рядами своих красных черепичных крыш, омываемых непрерывным дождем.

Возвращаясь домой, Магё сделала крюк и зашла к жене одного из смотрителей, чтобы купить у ней картофеля, оставшагося еще от осеннего сбора. Позади аллеи из тощих тополей, единственного дерева, произрастающого в этой открытой местности, находилась отдельная от селения группа домиков, построенных по четыре в ряд и окруженных садиками. Так как компания предоставила эти выстроенные на пробу дома только надсмотрщикам, то рабочие, добродушно иронизируя над своей нищетой, прозвали этот уголок усадьбой «Шелковых чулок», тогда как принадлежащая им самим часть селения была у них окрещена именем: «Плати свои долги».

— Уф, вот, наконец, и мы! — проговорила навьюченная свертками Магё, вталкивая в комнату Ленору и Генриха, у которых от усталости отнялись ноги.

Альзира сидела перед очагом и укачивала на руках раскричавшуюся Эстеллу. Сахару больше не было, и девочка, не зная, чем успокоить ребенка, вздумала обмануть его и дать ему свою грудь. Иногда этот обман удавался; но на этот раз, как ни прижимала Альзира ротик ребенка к своей худенькой груди, Эстелла только все более и более раздражалась и, не находя того, что ей было нужно, кусала с досады кожу на груда Альзиры.

— Дай мне ее! — крикнула мать, как только освободилась от своих покупок. — Она не даст нам слова сказать.

Магё разстегнула кофту, и крикунья мгновенно смолкла, припав к налитой молоком груди матери. Теперь, по крайней мере, можно было говорить, но, как оказалось, говорить было почти не о чем: у маленькой хозяйки все шло как следует, — огонь под очагом не погас, комната была выметена и прибрана. Среди наступившей тишины, сверху неслось все то же правильное, ни на минуту не прекращавшееся, храпенье деда.

— Сколько всего! — проговорила Альзира, с улыбкой смотря на принесенную провизию. — Если хочешь, мама, я сварю суп.

Весь стол был завален. На нем лежали завернутые теплые платьица, два хлеба, картофель, масло, кофе, цикорий и полфунта студня из свинины.

— О, суп! — сказала с усталым видом Магё. — Надо будет сходить нарвать щавелю и надергать порею. Нет, ты лучше приготовишь суп для отца и братьев… Свари картофелю; мы съедим его с маслом… А кофе? Смотри, не забудь сделать кофе.

Вдруг она вспомнила о сдобной булке и взглянула на пустые руки Леноры и Генриха, успевших уже отдохнуть и весело возившихся на полу. Неужели эти обжоры съели украдкою булку! Она принялась их бить, между тем как Альзира, ставившая на очаг котелок, старалась ее успокоить.

— Не тронь их, мама. Если ты для меня берегла кусочек бабы, то мне, право, все равно. Они проголодались после такой длинной дороги.

Пробило полдень, и снова раздалось шлепанье калош возвращавшихся из школы ребятишек. Картофель сварился; кофе, наполовину смешанный с цикорием, певуче переливался через фильтр. Расчистили уголок стола от наваленных на нем вещей, но за ним пила одна мать, а детям служили столом их собственные колени. Страшно прожорливый Генрих молча, но с жадностью поглядывал на просалившуюся бумагу, в которой был завернут прельщавший его студень.

Магё пила свой кофе маленькими глотками, держа стакан в обеих руках, чтобы лучше отогреть их. Наконец, в кухню спустился и старик Боньмор. Обыкновенно он вставал позднее, и завтрак всегда оставлялся для него на очаге. Сегодня дед разворчался по поводу того, что ему не приготовили супу, но когда невестка заметила, что не всегда делается так, как нам захочется, он молча принялся за картофель. От времени до времени, когда ему нужно было прочистить горло, он вставал и плевал, соблюдая чистоту, в огонь, затем снова садился на стул, опустив вниз голову и безцельно смотря своими потухшими глазами. Зубов у него почти уже не было, и он медленно разминал во рту пищу, перекладывая ее со стороны на сторону.

— Ах, мама, я и забыла! — вскричала Альзира. — Соседка приходила…

— Надоела мне эта соседка! — перебила ее мать.

Она питала затаенное неудовольствие против Левак, которая нарочно плакалась вчера на безденежье, чтобы только не дать ничего взаймы Магё, между тем как последняя очень хорошо знала, что именно теперь соседка ни в чем не нуждается, так как её жилец, Бутелу, взял вперед свои заработанные деньги и расплатился с хозяйкой. Впрочем, в селении мало кто помогал друг другу.

— Кстати, ты мне напомнила, — снова заговорила Магё, — заверни кофе на одну мельничную засыпку… Я пойду, отдам его Пьеррон, у которой занимала третьего дня.

Когда дочь отсыпала в пакетик кофе, мать сказала, что сейчас же возвратится назад и займется приготовлением супа. Она вышла из кухни, держа Эстеллу на руках; старик Боньмор продолжал медленно пережевывать картофель, а Генрих и Ленора дрались за падающую на пол картофельную кожицу, которую они подбирали и ели.

Магё боялась, чтобы ее не зазвала к себе Левак, и поэтому пошла не кругом, а прямо через садики. За садом Магё сейчас же начинался сад Пьерронов; в решетчатом заборе, отделявшем одни владения от других, было проломано отверстие, служившее как бы калиткой для сообщения соседей. Тут же был общий колодец на четыре семьи. Рядом, позади тощей группы сирени находился низенький сарай, наполненный старою домашнею утварью и служивший жилищем для кроликов, которых откармливали и потом съедали в большие праздники. Пробило час; это было время питья кофе, и ни одной души не показывалось ни в дверях, ни в окнах домов. Один только землекоп, для которого еще не пришло время отправляться на копи, работал в огороде и, не поднимая головы, вскапывал, для посева овощей, свой уголок земли. Когда Магё добралась до провотиположного корпуса домиков, она с удивлением увидела, что из-за церкви вышли какия-то две дамы и господин. Приостановившись на секунду, она тотчас узнала их: эта была г-жа Геннебо, шедшая показывать селение рабочих своим гостям, — господину с орденом на груди и даме в меховом плаще.

— К чему ты так торопилась! — вскричала Пьеррон, когда Магё вручила ей пакетик кофе. — Это дело вовсе не спешное.

Пьеррон было не более двадцати восьми лет, и она слыла за самую красивую женщину во всем селении. Брюнетка с оживленным личиком, низким лбом, узеньким ртом, большими глазами, с красиво очерченною грудью, хорошо сохранившеюся, потому что у Пьеррон никогда не было детей, она была при этом порядочная кокетка и отличалась опрятностью белой кошечки. Её мать, «Брюле», вдова задавленного обвалом забойщика, отправила свою дочь на фабрику и клялась, что никогда не выдаст её замуж за углекопа. Когда же эта дочь, уже далеко не молоденькой девушкой, обвенчалась с Пьерроном, углекопом и притом вдовцем, у которого осталась от первого брака дочь, «Брюле» страшно разсердилась и до сих пор не могла простить дочери этого поступка. Однако, супруги жили очень счастливо, несмотря на всевозможные сплетни и пересуды, ходившия насчет снисходительности, с которой Пьеррон относился к многочисленным обожателям жены. Долгу у них не было ни копейки, мясо они ели два раза в неделю, дом содержался в такой чистоте, что в кастрюли можно было глядеться, как в зеркало. К тому же, благодаря протекции, компания разрешила им торговать конфектами и бисквитами, и стеклянные банки с этими лакомствами постоянно красовались на полках, устроенных в окне. Эта торговля давала от шести до семи су в день, а по воскресеньям, иногда и до двенадцати. Счастливая жизнь Пьеррон нарушалась только ворчанием старой революционерки «Брюле», все мечтавшей отмстить хозяевам за смерть своего мужа, и маленькой Лидией, на которой часто вымещались все домашние неприятности.

— Какая она у тебя уже большая! — сказала Пьеррон, заигрывая с Эстеллой.

— Ах, не говори, сколько с ними хлопот! — отвечала Магё. — Хорошо, что у тебя нет детей: по крайней мере, ты всегда можешь держать в чистоте свой дом.

Хотя её хозяйство было тоже в порядке и каждую субботу производилось в доме нытье, но она все-таки с завистью домовитой хозяйки оглядела эту чистую, кокетливо убранную комнату, в которой было зеркало, висели на стенах три картины в рамах, а на буфете стояли золоченые вазы.

Пьеррон только-что собиралась пить свой кофе одна, так как в это время вся её семья находилась на копях.

— Выпей со мной стаканчик, — сказала она.

— Нет, спасибо, я только-что пила.

— Ну, так что же, беда будет, если ты выпьешь еще?

В самом деле, ведь ничего не будет… Они уселись друг против друга и начали медленно прихлебывать кофе. В промежутки между стоявшими на окне банками с конфектами и бисквитами можно было наблюдать за всей линией домиков на противоположной стороне. Глаза обеих женщин безпрестанно обращались на эти домики, на висевшия на окнах маленькие занавески, по большей или меньшей чистоте которых судили всегда о добродетелях хозяек. Занавески у Леваков были страшно грязны и казались просто тряпками, которыми обтирали днища горшков.

— Можно ли жить так грязно! — проговорила Пьеррон.

Магё подхватила её замечание и заговорила безудержу. Ах, если бы у неё был такой жилец, как Бутелу, она показала бы тогда, как следует вести хозяйство! Если с умением взяться за дело, то жилец может служить большим подспорьем. Только не надо его класть на свою постель. К тому же муж пьянствует, бьет жену и бегает к певицам в кафе Монсу.

На лице Пьеррон изобразилось глубокое отвращение. От этих певиц всегда можно получить какую-нибудь болезнь. В Жуазеле была одна, от которой заразились все копи.

— Что меня удивляет, так это то, как ты позволила своему сыну сойтись с их дочерью.

— Да поди-ка, помешай!.. Их сад рядом с нашим. Летом нельзя было воды достать из колодца, нельзя было подойти к сараю или к сирени, чтобы не натолкнуться на Захария с Филоменой.

Все любовные истории завязывались в этих садиках, если только девушка не давала себе труда назначать свидания своему возлюбленному в густой зелени полей или в Рекильяре. Эти истории оканчивались всегда свадьбами, и матери сердились только в таком случае, если сыновья слишком рано обзаводились возлюбленными, так как, женившись, они уже не работали больше на родителей.

— Ты бы лучше покончила с этим, — благоразумно заговорила Пьеррон. — У Филомены уже двое детей от Захария, и они не разстанутся… Все равно, он для вас ужь не работник.

Магё с бешенством вытянула вперед руки.

— Слушай, я их прокляну, если они не разстанутся!.. Разве Захарий не обязан нам повиноваться? Нам чего-нибудь да стоило его выростить… Ну, так пусть он прежде поработает на нас, а потом уже обзаводится женой… Скажи, что с нами будет, если наши дети, как только станут на ноги, так и начнут работать для своей собственной семьи?.. Тогда нам только и останется, что умирать!

Впрочем, она быстро успокоилась.

— Я говорю вообще; потом мы увидим, как поступить… Твой кофе очень хорош; ты умеешь положить всего в меру.

Поболтав еще с четверть часа о том, о сем, она вдруг заторопилась, повторяя, что ей надо варить суп для своих мужчин. По тротуарам снова шли дети, возвращаясь после завтрака в школу; у некоторых дверей стояли женщины и смотрели на госпожу Геннебо, которая проходила мимо одного из корпусов и, как видно, знакомила своих гостей с жилищами рабочих. Эти посетители начинали интересовать обитателей селения. Рабочий, вскапывавший свой огород, на минуту перестал работать; две испуганные курицы со страхом скрылись в садиках.

Только-что Магё подошла к своему дому, как ей навстречу попалась Левак, караулившая доктора Вандергагена, служившого на копях. Это был маленький человечек, всегда торопившийся, заваленный работой по горло и дававший на-ходу советы больным.

— Доктор, — встретила его Левак, — я совсем не сплю, и у меня болит все тело… Посоветуйте, что мне делать.

Он всем им говорил «ты».

— Оставь меня в покое! Ты пьешь слишком много кофе, — отвечал он, не останавливаясь.

— Доктор, вам надо бы взглянуть на моего мужа, — обратилась к нему в свою очередь Магё. — У него все болят ноги.

— Это он от тебя хворает; оставь меня в покое!

Обе женщины стояли, с отчаянием пожимая плечами и смотря вслед убегавшему доктору.

— Зайди. Ты знаешь, что есть кое-что новенькое, — сказала Левак. — Кстати выпьешь стаканчик кофе: я только-что сварила его.

Магё не в силах была сопротивляться искушению. Куда ни шло! Она выпьет только капельку, чтобы не обидеть соседку.

Комната была страшно грязна; на полу и на стенах виднелись сальные пятна; стол и буфет были покрыты грязью; удушливый воздух казался густым от наполнявших его испарений. Перед огнем сидел Бателу, уткнув нос в тарелку и положив локти на стол. Это был широкоплечий, здоровый малый, очень смирный и казавшийся моложе своих тридцати трех лет. Он оканчивал свой суп, между тем как двухлетний Ахилл, первенец Филомены, смотрел на него молча, с молящим видом прожорливого зверка. Жилец, который, несмотря на свою огромную черную бороду, обладал очень нежными чувствами, совал, от времени до времени, куски говядины в рот мальчугана.

— Подожди, я сейчас подслащу кофе, — говорила Левак, подсыпая в кофейник сахарного песку.

Старше Бутелу шестью годами, с отвислой грудью и с таким же животом, с плоским лицом и никогда не чесанными седоватыми волосами, она была совсем отвратительной старухой. Но это нисколько не помешало Бутелу сойтись с нею и не обращать ни малейшого внимания на её внешность, как не обращал он его на суп, в котором нередко попадались волосы, или на постельное белье, не переменявшееся по три месяца. Казалось, что она шла в придачу к нанимаемому им помещению, и муж её любил повторять, что верное сведение счетов только закрепляет дружбу.

— Я тебя зазвала, чтобы сказать, что вчера вечером видели, как Пьеррон все шаталась около «Шелковых чулок», — продолжала Левак. — Известный тебе человек поджидал ее позади заведения Рассенёра, и они вместе пошли вдоль канала… Каково? Хорошо это для замужней женщины!

— Ну, что же, — проговорила Магё, — до женитьбы Пьеррон дарил надсмотрщикам кроликов, а теперь для него менее убыточно ссужать им свою жену.

Бутелу разразился громким смехом и бросил в рот Ахиллу обмокнутый в суп кусочек хлеба. Обе женщины принялись перемывать косточки Пьеррон. Кокетка, которая ничуть не красивее других, но целый день вертится перед зеркалом, то и дело моется и помадит волосы… Конечно, это дело мужа; что же, если ему нравится хлеб, достающийся таким путем… Есть такие честолюбивые люди, которые готовы лизать подошвы у своих начальников, только бы получить от них спасибо…

Их пересуды были прерваны приходом соседки, которая принесла девятимесячную Дезире, дочку Филомены. Завтракать Филомене приходилось в просевальном сарае, и она устроилась так, что ей приносили туда ребенка, и она кормила его грудью, присев на кучу каменного угля.

— А я не могу оставить свою ни на минуту: она тотчас же начинает орать во все горло, — сказала Магё, взглянув на Эстеллу, заснувшую у неё на руках.

Но ей не удалось избежать того вопроса, который она видела в глазах Левак.

— Скажи, надо же, однако, с этим покончить…

Сначала обе матери, по взаимному немому соглашению, вовсе не торопились со свадьбой Захария и Филомены. Если Магё желала как можно дольше получать деньги, заработываемые сыном, то и Левак, с своей стороны, выходила из себя при мысли, что ей придется выпустить из рук заработок дочери. К чему торопиться! Левак предпочитала держать у себя ребенка, пока еще не было другого. Но с тех пор как мальчик, выростая, начал есть хлеб и к тому же родилась еще девочка, мать Филомены нашла, что ей становится убыточно держать внучат, и начала страшно торопить свадьбою.

— Захарий уже вынимал жребий, на службу он не пойдет, и теперь нет более никаких препятствий, — продолжала она. — Ну, так когда же?

— Подождем, по крайней мере, хорошей погоды, — отвечала с замешательством Магё. — Такая скука возиться с этими делами! Точно они не могли подождать: прежде бы обвенчались, а уж потом народили бы детей!.. Честное слово, я задушу Катерину, если она наделает подобных глупостей!

Левак пожала плечами.

— Не говори, и она пойдет по той же дорожке!

Бутелу с спокойствием домашнего человека взял из буфета еще хлеба. Овощи для супа самого Левака — картофель и порей — лежали, наполовину очищенные, на уголке стола; хозяйка десять раз принималась за них и опять бросала, увлеченная непрерывными пересудами. Она только-что было опять принялась за них, как снова бросила и подбежала к окну.

— Это что еще такое?.. Посмотри, г-жа Геннебо, и с гостями… Ну, вот, они зашли в Пьеррон.

Обе разом снова напали на Пьеррон. Ну, да, конечно, каждый раз, как только компания вздумает показывать своим гостям селение, их непременно ведут к Пьеррон, потому что там везде чистота. По всей вероятности, гостям не разсказывают про историю с надсмотрщиками. Можно держать дом в порядке, когда имеешь возлюбленных, получающих по три тысячи франков, с готовой квартирой, отоплением и содержанием. Если снаружи и чисто, то внутри грязно. Они злословили все время, пока посетители оставались у Пьеррон.

— Выходят! — проговорила, наконец, Левак. — Поворачивают… Смотри, милая, кажется, они идут в тебе.

Магё перепугалась. Кто знает, вымыла ли Альзира стол? И суп тоже еще не готов! Она пробормотала «до свидания» и опрометью бросилась домой, не оглядываясь по сторонам.

В кухне все блестело. Видя, что мать не возвращается, Альзира вооружилась тряпкой и с самым серьезным видом принялась за стряпню. Она выдергала в огороде остатки порею, набрала щавелю и принялась за чистку зелени, между тем как на огне уже стоял большой котел, в котором грелась вода для ванны рабочим членам семьи, когда они возвратятся с копей домой. Генрих и Ленора, по счастливой случайности, вели себя очень тихо, занявшись старым календарем, который они рвали на клочки. Старик Боньмор молчаливо курил трубку.

Только-что Магё перевела дух, как госпожа Геннебо постучалась в дверь и вслед затем вошла в комнату.

— Можно, не правда ли?..

Высокая, белокурая, немного уже отяжелевшая сорокалетняя женщина, она улыбалась с натянутой любезностью, под которой довольно искусно скрывала опасение, как бы не запачкать свое шелковое, бронзового цвета платье, прикрытое сверху черным бархатным манто.

— Войдите, войдите, — приглашала она своих гостей. — Мы никого не стесняем… Ну, что, здесь ли еще не чисто? А ведь у этой славной женщины семь человек детей! И все хозяйства ведутся точно также… Я уже вам говорила, что компания берет с них за помещение по шести франков в месяц. Внизу у них одна большая комната, на верху — две; кроме того, есть погреб и сад.

Господин с орденом на шее и закутанная в меха дама, только-что утром оставившие Париж, смотрели вокруг себя с растерянным видом людей, попавших в какую-то чуждую им страну.

— И сад есть, — твердила дама. — Можно в нем дышать воздухом… Это прелестно!

— Мы даем им угля на топливо столько, что они не сжигают всего, — продолжала госпожа Геннебо. — Доктор посещает их два раза в неделю, а когда они становятся стары, тогда им полагается пенсия, хоть у них ничего не высчитывают на этот предмет из заработной платы.

— Настоящая Фиваида! — бормотал восхищенный гость.

Магё поспешила предложить им стулья, но дамы отказались. Прежде госпоже Геннебо очень нравилось показывать своим гостям этих зверей уже по одному тому, что это хоть на минуту развлекало ее в этом скучном месте ссылки, но потом ей скоро надоело видеть везде нищету и нищету, царствующую даже в тех опрятных домах, в которые только и заходила она со своими посетителями. К тому же она только повторяла машинально отрывки слышанных ею фраз и никогда не интересовалась этим рабочим людом, нуждающимся и страдающим так близко от неё.

— Прелестные малютки! — прошептала дама, которой они казались отвратительными с их большими головами и всклоченными желтыми волосами.

Магё должна была сказать, сколько им лет. Потом посетители заинтересовались Эстеллой и тоже обратились к матери с разспросами. Старик Боньмор, из вежливости вынувший изо рта трубку, тоже не остался незамеченным, — так измученный сорокалетней подземной работой, с такими больными ногами и с таким землистым лицом… Но он почувствовал страшный приступ кашля и поспешил выйти за дверь, чтобы не безпокоить посетителей своим отхаркиванием и видом выплевываемой им черной мокроты.

Самое большое внимание заслужила Альзира. Что за прелестная маленькая хозяйка! Магё поздравляли, что у неё такой развитый не по летам ребенок. Никто не говорил ни слова о горбе девочки, но только сострадательные взгляды посетителей, полные вместе с тем какого-то брезгливого выражения, безпрестанно останавливались на маленьком изуродованном создании.

— Теперь, если кто-нибудь заговорить с вами в Париже о жилищах наших рабочих, вы можете отвечать, что видели их, — закончила госпожа Геннебо. — Всегда такая же тишина, как и теперь; нравы — самые патриархальные; все веселы и здоровы, как вы видите. Здесь так спокойно и воздух так хорош, что вы непременно должны сюда приехать, чтобы хоть немного отдохнуть и поправиться.

— Превосходно, превосходно! — кричал гость в решительном порыве энтузиазма.

Они вышли, и на лицах их можно было заметить нечто вроде того восхищения, с каким иные люди выходят из балагана, где они разсматривали коллекцию каких-нибудь феноменов. Провожавшая их Магё остановилась на пороге своего дома, а они медленно двинулись далее, громко разговаривая между собою. Им приходилось теперь проходить мимо собравшихся группами женщин, желавших взглянуть на этих посетителей, весть о появлении которых передавалась из дома в дом.

Левак остановила около своей двери Пьеррон, тоже прибежавшую из любопытства. Обе они были неприятно изумлены, что посетители так долго не выходят от Магё. Ну, что же, они останутся ночевать, что ли, там?

— Сколько зарабатывают Магё и всегда сидят без гроша денег. Конечно, не напасешься, когда у людей есть пороки.

— Я только-что сейчас узнала, что она ходила сегодня утром за милостыней к буржуа из Пиолены, а Мэгра, который прогнал ее вчера, сегодня опять отпустил ей в долг провизии… Знаем мы, какую плату берет Мэгра!

— Надо много храбрости, чтобы взять с неё эту плату… Нет, он берет ее с Катерины.

— Ах, слушай, было же у неё настолько дерзости, чтобы сказать мне сейчас, что она задушит Катерину, если та обзаведется любовником!.. Точно будто долговязый Шаваль не любезничает с нею уже давно!

— Тс!.. Вот и они.

Левак и Пьеррон с самым невинным видом, не выказывая невежливого любопытства, следили исподтишка за выходившими гостями. Затем они поманили в себе Магё, которая все еще стояла с Эстеллой на руках. И все три женщины смотрели неподвижно в спины разодетых посетителей до тех пор, пока те не отошли шагов на тридцать. Тогда пересуды возобновились с новой силой.

— На коже-то у них много денег, может быть, больше, чем они сами стоют.

— О, наверное!.. Я не знаю гостьи, но за нашу не дам и четырех су, несмотря на всю её толщину. Про нее ходить немало историй…

— Ну? Каких историй?..

— Все про её возлюбленных… Вот теперь про инженера…

— Этот худенький крошка!.. О, он очень тщедушен и совсем потеряется под одеялами!

— Что жь, если это ее забавляет!.. Признаюсь, я не имею доверия в даме, если у ней на лице всегда брезгливое выражение и никакое место ей не нравится… Посмотри, с каким презрением ко всем нам вертит она своим хвостом. Разве это хорошо?

Посетители шли все тем же медленным шагом, продолжая разговаривать, как вдруг на дороге перед церковью остановилось закрытое ландо. Из него вышел мужчина лет сорока восьми, в наглухо застегнутом черном сюртуке, очень смуглый, с правильным лицом, на котором как будто застыло повелительное выражение.

— Муж! — проговорила Левак и, объятая невольным страхом, который внушал директор всем десяти тысячам своих подчиненных, понизила голос, как будто ее можно было услышать на таком разстоянии. — И это, однако, правда, что жена наставила ему рога.

Теперь все селение высыпало на улицу. Любопытство женщин возрастало; группы сходились одна с другой и образовывали целые толпы; кучи сопливых ребят расползлись по тротуарам и смотрели, разинув рты. Из окна школы выглянуло на минуту бледное лицо учителя. Землекоп, работавший в огороде, так и остановился, упершись ногой на заступ, и тоже смотрел широко открытыми глазами. Голоса кумушек мало-помалу возвышались, и в воздухе стоял шум, напоминавший собою то стукотню деревянных трещеток, то порывы ветра, пробегавшого по сухим листьям.

Самая большая толпа собралась перед дверью Левак. Сначала остановились только две женщины, потом их стало уже десять, а затем двадцать. Теперь, когда много было ушей, Пьеррон благоразумно молчала; Магё, тоже очень осторожная, довольствовалась тем, что смотрела на удалявшихся посетителей. Чтобы успокоить проснувшуюся и раскричавшуюся Эстеллу, она преспокойно разстегнула платье и принялась кормить ее грудью. Когда г-н Геннебо усадил дам в карету и она покатила по направлению в Маршьену, тогда в последний раз раздался, словно взрыв, шум женских голосов. Кумушки размахивали руками и говорили все вдруг, посреди суматохи, похожей на суматоху взбунтовавшагося муравейника.

Пробило три часа. Бутелу и другие землекопы отправились на работу. Вдруг из-за угла церкви показались первые углекопы, возвращавшиеся с копей. Лица их были черны, одежда — вся мокрая; они шли, скрестив руки и согнув спины. Тогда между женщинами произошло страшное смятение; они быстро разбежались по домам, объятые испугом провинившихся хозяек, которые за пересудами и питьем кофе забыли о своих обязанностях. Везде только и слышался один тревожный крик:

— Ах, Господи, суп-то мой, суп-то еще не готов!