II.

В затворенную наглухо комнату пробились сквозь щели занавесок сероватые полосы от света наступавшого дня и веером расползлись по потолку. Остальные члены семьи Магё все еще не просыпались: Ленора и Генрих спали попрежнему, обнявшись; Альзира лежала на своем горбу, запрокинув назад голову; старик Боньмор занимал один постель Захария и Жанлина и храпел, раскрыв рот. Ни малейшого звука не слышно было в узеньком корридорчике, где Магё заснула, кормя грудью Эстеллу. Теперь ребенок тоже спал, лежа поперек живота матери и задыхаясь от навалившейся на него мягкой, налитой молоком, груди.

Часы внизу пробили шесть. По всему селению захлопали выходные двери и раздался стук деревянных башмаков по тротуарам; это отправлялись на копи просевальщицы. И опять все затихало до семи часов. Затем занавески у окон раскрылись, сквозь стены можно было слышать поднявшияся отовсюду позевывания и покашливания. Где-то долго скрипела кофейная мельница, а в комнате Магё все еще никто не просыпался.

Вдалеке послышался крик, завязалась драка, и этот шум разбудил, наконец, Альзиру. Она тотчас отгадала, который должен быть час, и, вскочив с постели, босиком выбежала в корридор.

— Мама, мама, — говорила она, тряся мать, — уже поздно, а ты хотела сегодня идти… Осторожнее, не задави Эстеллу.

Она вытащила из под груди матери полу задушенного ребенка.

— Господи, помилуй! — бормотала Магё, протирая глаза. — Когда люди так измучены, они могут проспать целые сутки.. Одень Генриха и Ленору; я их возьму с собой. А ты присмотришь за Эстеллой; я боюсь ее таскать по такой собачьей погоде.

Она наскоро умылась, надела свою лучшую голубую юбку и серую шерстяную кофту, на которую еще вчера положила две заплаты.

— Господи, помилуй, а как же суп-то? — снова пробормотала она.

В то время как мать торопливо спускалась вниз, Альзира отнесла в комнату проснувшуюся и раскричавшуюся Эстеллу. Восьмилетняя девочка уже привыкла к капризам ребенка и умела с нежностью взрослой женщины развлечь его и успокоить. Она положила Эстеллу на свою еще теплую постель и убаюкала ее, дав сосать свой палец. Справившись с этим делом, Альзира должна была немедленно обратиться к проснувшимся и успевшим уже подраться Генриху и Леноре. Эти дети не ссорились лишь во сне и даже нежно обнимали друг друга, покуда спали. Только-что открыв глаза, шестилетняя Ленора немедленно начала тузить своего брата, который был моложе её двумя годами и принимал удары, даже и не пробуя защититься от них. У обоих были большия, как бы налитые головы, покрытые взъерошенными желтыми волосами. Альзира принуждена была оттащить сестру за ноги, пригрозив ей розгой. Началось умыванье и одеванье, сопровождаемое криком, плачем и топотом. Окна оставались занавешенными, чтобы свет не разбудил Боньмора, продолжавшого храпеть, несмотря на возню, поднятую детьми.

— У меня все готово! Скоро ли вы там справитесь? — прокричала Магё.

Она открыла в кухне ставни, разгребла огонь и подложила свежого угля. В ней таилась надежда, что старик не доел оставленный для него суп. Но котелок оказался совершенно пустым, и она должна была сварить горсть вермишели, сберегавшейся про запас уже дня три. Придется съесть ее без масла, так как от того крошечного кусочка, который остался вчера, теперь, конечно, нет и следа. Велико было удивление Магё, когда она увидела, что Катерина, приготовляя тартинки, ухитрилась еще оставить кусочек масла, величиною с орех. Кроме этого кусочка в буфете решительно ничего больше не было: ни одной крошки хлеба, никакой косточки, которую можно было бы поглодать. Что с ними будет, если Мэгра и сегодня откажет в кредите, а буржуа из Пиолены не дадут ста су? Когда мужчины и Катерина возвратятся с копей, надо же будет им чего-нибудь поесть, так как, к несчастию, до сих пор не выдумали еще средства жить без еды.

— Сойдете ли вы, наконец? — снова крикнула она. — Мне пора идти.

Когда Альзира сошла с детьми в кухню, Магё разложила вермишель поровну на три маленькие тарелки. Что же касается до неё самой, то ей, как она уверяла, вовсе не хочется есть. Хотя Катерина уже переварила один раз оставшуюся от вчерашнего дня кофейную гущу, но мать снова перепустила ее через кипяток и выпила две больших кружки кофе, до такой степени жидкого, что он походил на ржавого цвета воду. Это все-таки подкрепит ее…

— Слушай, — обратилась она к Альзире, — не буди деда, пускай он спить, и смотри хорошенько за Эстеллой, чтобы она не свернула себе шеи. Если она проснется и раскричится, то вот кусочек сахару. Распусти его в воде и напой ее с ложечки. Я знаю, что ты умница и не съешь сама этого кусочка.

— А как же школа, мама?

— Ну, в школу пойдешь в другой раз. Сегодня ты нужна мне.

— А суп? Хочешь, я сварю его, если ты не скоро возвратишься?

— Суп, суп… Нет, подожди меня.

Альзира, как большая часть уродцев, была не по летам развита умственно и умела отлично варить суп. Как видно, она поняла затруднение матери и больше не настаивала.

Теперь уже все селение проснулось; дети толпами шли в школу, шаркая по тротуарам своими калошами. Пробило восемь часов, и трескотня голосов становилась все слышнее и слышнее за стеной, у Леванов. Начался бабий день. Подбоченясь, женщины сидели за своим кофе, и их языки работали без отдыха, как мельничные жернова. К оконному стеклу прильнуло снаружи поблеклое лицо с толстыми губами и приплюснутым носом.

— Послушай, есть кое-что новенькое? — послышался голос.

— Нет, нет, после! — отвечала Магё. — Мне надо идти!

Боясь соблазниться стаканом горячого кофе, на который приглашала ее соседка, Магё накормила скорее Ленору и Генриха и вышла с ними на улицу. Наверху Боньмор продолжал храпеть с ритмической правильностью, убаюкивая весь дом.

Выйдя на свежий воздух, Магё удивилась, что уже не слышно воя ветра. Наступила внезапная оттепель; небо было землистого цвета, скользкие стены покрылись зеленоватой сыростью, на дорогах образовалась грязь, присущая только этой стране каменного угля, черная, как разведенная сажа, густая и липкая до того, что из неё с трудом можно было вытаскивать ноги. Не успев сделать несколько шагов, Магё должна была прибить Ленору, которая занималась тем, что собирала грязь с своих калош, как с кончика лопаты. По выходе из селения, Магё прошла вдоль насыпи и свернула на дорогу к каналу, пробираясь, чтобы сократить путь, по неровным закоулкам, среди пустырей, огороженных поросшими мхом заборами. Далее пошли обычные картины, присущия предместьям промышленных центров: потянулись одни за другими сараи и длинные заводския строения с высокими трубами; позади группы тополей виднелась обвалившаяся шахтовая башня старых рекильярских копей. Повернув направо, Магё вышла на большую дорогу.

— Погоди, погоди, грязная свинья, я тебе покажу, как катать шарики! — крикнула она.

Теперь Генрих захватил в руку кусок грязи и мял ее. Отколотив без разбора обоих ребятишек, Магё привела их, наконец, в повиновение, и они шли, косясь назад, чтобы видеть следы своих ступней, уже измученные непрерывными усилиями, с которыми приходилось вытаскивать ноги из грязи.

Со стороны Маршьена, мощеная дорога тянулась на протяжении двух лье, как вымазанная в дегтю лента, положенная среди красноватой почвы. Далее она пересекала Монсу, незаметно спускаясь вниз по отлогому скату равнины. Эти северные дороги, с их легкими спусками и подъемами, вытянутые в струнку между мануфактурными городами, мало-по-малу застраиваются по обеим сторонам и угрожают со временем превратить целый округ в один сплошной город. Направо и налево, до самого конца спуска, шли небольшие каменные домики, выкрашенные желтой, голубой и черной краской. В черный цвет красили, вероятно, ради того, что все равно рано или поздно угольная пыль насядет на стены и скроет под своим слоем какой угодно другой, более веселый цвет. Среди этих мелких строений возвышались кое-где двух-этажные дома, в которых обитало заводское начальство. Церковь была тоже каменная, похожая своею архитектурою на доменную печь новой конструкции. Квадратная колокольня уже почернела от насевшей на нее угольной пыли. Между тянувшимися здесь сахарными заводами, канатными фабриками и складами муки для вывозной торговли безпрестанно встречались танцовальные зады, пивные и табачные торговли. Их было так много, что на тысячу домов приходилось более пятисот подобных заведений, и все они продавали всевозможные напитки.

Подходя к длинному ряду магазинов и мастерских, принадлежавших компании каменноугольных копей, Магё взяла за руки Генриха и Ленору — одного с правой стороны, другую с левой. Тотчас же за магазинами находился дом, где жил директор Геннебо. Это было обширное помещение, отделенное от дороги решеткой, за которой виднелся сад с тощими деревьями. В это самое время около дома остановилась карета, и из неё вышли: господин с орденом на груди и дама в плаще на меху. Это были гости из Парижа, приехавшие со станции железной дороги в Маршьене. Г-жа Геннебо, показавшаяся в полусвете прихожей, вскрикнула от удивления и радости.

— Да ну, тащитесь, что ли! — проворчала Магё, дергая за руки своих ребятишек, спотыкавшихся в грязи.

Страшно взволнованная, она добралась, наконец, до Мэгра, который жил бок-о-бок с директором, так что одна только простая стена отделяла его маленький дом от богатого жилища Геннебо. Тут же был и склад товаров, — длинное строение оканчивавшееся лавочкой с выходной дверью на улицу. Мэгра торговал всем, чем угодно: пряниками, колбасами, фруктами, хлебом, пивом и кастрюлями, прежде он был надзирателем в Ворё и начал свою торговлю с того, что открыл маленький погребок. Затем, благодаря протекции начальства, он расширил свои операции и мало-по-малу убил всю мелкую торговлю в Монсу. Благодаря разнообразию находившагося у него товара и многочисленности покупателей, стекавшихся к нему, со всех копей, он мог продавать дешевле других и оказывать более долгосрочный кредит. К тому же, его постоянно поддерживала компания, построившая ему даже дом и лавочку.

— Я опять пришла к вам, г-н Мэгра, — сказала смиренно Магё, встретив его перед дверью лавки, у которой он стоял.

Мэгра молча взглянул на нее. Это был толстый господин с холодным, но вежливым обращением, хвалившийся тем, что он никогда не изменяет раз принятому решению.

— Неправда ли, вы меня не прогоните, как вчера? Нужно же нам чем-нибудь питаться до субботы… Конечно, мы уже два года должны вам шестьдесять франков…

Она говорила отрывистыми, короткими фразами. Это был старый долг, сделанный еще во время последней стачки. Двадцать раз они давали себе обещание уплатить его, но до сих пор им не удавалось сберечь из заработанных денег даже и сорока су. К тому же, третьего дня с ними случилось совсем непредвиденное обстоятельство: они должны были заплатить разом двадцать франков башмачнику, который грозил им, в случае неуплаты, арестом. Если бы не этот несчастный случай, то они, как и другие рабочие, не нуждались бы ни в чем до субботы.

Мэгра, скрестив руки и выпятив живот, стоял, не открывая рта, и на все просьбы отвечал отрицательным покачиванием головы.

— Только два хлеба, господин Мэгра. Я не стану просить у вас кофе… Только по два хлеба в день, в три фунта каждый…

— Нет! — крикнул он, наконец, во все горло.

Из-за двери выглянула его жена — жалкое создание, целые дни проводившее над ведением торговых книг и не осмеливавшееся ни на минуту поднять голову и оторваться от них. Она тотчас же с испугом скрылась, увидев, что несчастная просительница обратила на нее свои молящие глаза. Ходили слухи, что иныя откатчицы, состоящия в числе покупательниц Мэгра, имели на него несравненно больше влияния, чем она. Но верно было только то, что если какой-нибудь углекоп желал получить отсрочку в платеже за забранный товар, то он посылал с просьбою об этом жену или дочь, красивую или безобразную, — это все равно, — только бы она была любезна с Мэгра.

Магё, все еще безмолвно умолявшая лавочника, почувствовала смущение под пристальным взглядом его блестевших маленьких глаз. Она разсердилась, так как познакомилась со значением этих безцеремонных взглядов еще в то время, когда у неё не было семерых детей. Магё ушла, свирепо таща за собой Ленору и Генриха, занимавшихся собиранием ореховой скорлупы в ручейке.

— Это не принесет вам счастья, господин Мэгра; попомните меня! — проговорила она на прощанье.

Теперь ей оставалась одна только надежда — на буржуа Пиолены. Если они не дадут ста су, тогда — ложись и умирай…

Она взяла влево, по дороге в Жуазель. На повороте дороги стояло правление каменноугольных копей, — настоящий дворец, куда каждую осень приезжали из Парижа важные особы — князья, генералы, министры — и задавали там роскошные обеды. Магё, идя по дороге, уже распределила мысленно все сто су, которые надеялась получить: прежде всего — хлеб, потом кофе, затем четверть фунта масла и четверик картофеля для утреннего супа и вечернего рагу. Наконец, нужно бы еще взять немного студня из свинины, так как для мужа необходимо что-нибудь мясное.

Навстречу попался кюре Монсу, аббат Жуар. Он шел, подобрав рясу и ступая осторожно, точно жирный откормленный кот, боящийся запачкать свою блестящую шкурку. Аббат был очень скромный человек, старавшийся ни во что не вмешиваться, чтобы не вооружать против себя ни рабочих, ни хозяев.

— Здравствуйте, господин кюре!

Он улыбнулся детям и прошел мимо Магё, остановившейся посреди дороги. Магё вовсе не была религиозна, но теперь ей вдруг показалось почему-то, что священник непременно поможет ей чем-нибудь.

Она снова двинулась в путь по черной и вязкой грязи. До Пиолены оставалось еще два километра, и дети, не интересуясь больше ничем, совсем измученные, начинали все больше и больше отставать. По обеим сторонам дороги тянулись все такие же пустыри, огороженные поросшими мхом заборами, и все такия же фабричные почерневшия от дыма строения с высокими трубами. Безконечно, словно какое-то неподвижное море, разстилались поля, среди которых не виднелось ни одного дерева, до самого горизонта, где тянулась фиолетовая линия Бандамского леса.

— Мама, возьми меня на руки…

И она брала их на руки и несла то одного, то другого. Местами на дороге стояли лужи, и Магё подоткнула платье, чтобы не явиться к буржуа черезчур запачканною в грязи. Три раза она чуть не упала, до того было скользко на этой проклятой мостовой. Когда, наконец, они добрались до дома Грегуаров, на них бросились с громким лаем две громадные собаки, и перепуганные дети разревелись от страха. Кучер отогнал собак кнутом.

— Снимите башмаки и войдите, — повторила Гонорина.

Очутившись в столовой, Магё и дети стояли неподвижно, одурелые от внезапного перехода с холода в тепло и смущенные взглядами этого пожилого господина и этой пожилой дамы, полулежавших в креслах.

— Дочь моя, займись исполнением своих обязанностей, — проговорила г-жа Грегуар.

Они возложили раздачу милостыни на Сесиль, так как, по их понятиям о хорошем образовании, это было её дело. Надо быть доброй… Грегуары сами называли свой дом домом милосердого Бога. Однако же они вовсе не хотели быть обманутыми или оказывать поощрение пороку и поэтому старались творить добрые дела с самым строгим разбором. В виду этого они никогда не помогали деньгами. Никогда! Ни десятью су, ни двумя су, так как ведь это уже известно, что если у бедняка очутятся два су, то он их немедленно пропьет. Они помогали всегда натурою, преимущественно теплою одеждою, которою снабжали по зимам детей бедняков.

— О, бедные милочки! — вскричала Сесиль, — Как они посинели от холода!.. Гонорина, возьми из шкапа сверток и принеси его сюда.

Кухарка и горничная тоже смотрели на этих несчастных с тревожным и жалостливым чувством людей, которым нет надобности заботиться об обеде. Горничная пошла наверх, а кухарка, державшая в руках остатки бабы, в, забывчивости поставила их опять на стол и стояла теперь с пустыми руками.

— У меня остались еще два хороших шерстяных платьица и маленькие косыночки, — продолжала Сесиль. — Вы увидите, как этим бедным милочкам будет в них тепло!

Тогда язык снова возвратился к Магё и она пробормотала:

— Очень вам благодарна, мадемуазель… Вы все очень добры… Слезы показались на её глазах. Она была теперь уверена, что получит те сто су, о которых мечтала, и ее только занимал вопрос, как бы ловчее попросить денег, если буржуа сами не предложат их. Горничная все еще не возвращалась, и в комнате наступило неловкое молчание. Генрих и Ленора стояли справа и слева матери, спрятавшись в её платье, и пристально смотрели широко открытыми глазами на стоявшую на столе бабу.

— У вас только и есть, что эти двое? — спросила г-жа Грегуар, чтобы прервать молчание.

— О, сударыня, у меня их семеро!

Г-н Грегуар, погрузившийся было в чтение газеты, с негодованием привскочил.

— Семеро! К чему так много? Боже милосердый!..

— Это неблагоразумно, — прошептала старая дама.

Магё жестом попросила извинения. Что вы хотите? Об этом совсем и не думали, а дети все прибавлялись да прибавлялись. К тому же, когда они выростут, это будет большая подмога для дома. Они, Магё, жили бы как следует, если бы у них не было деда, который становится уже очень стар, а из этой кучи ребят только двое сыновей и старшая дочь достигли того возраста, когда можно начать работать на копях. Хотя мелюзга и ничего не зарабатывает, а все-таки ее надо кормить.

— Так вы давно работаете на копях? — спросила г-жа Грегуар.

Бледно лицо Магё осветилось безмолвным смехом.

— О, да! О, да!.. Я работала под землею до двадцати лет. Когда у меня родился второй ребенок, доктор сказал, что я должна бросить эту работу, потому что она, как видно, что-то портила у меня в костях. К тому же, я вышла в это время замуж и у меня было достаточно дела дома… Что же касается до моего мужа, то вся его семья, видите ли, рааботает там с незапамятных времен. Это началось еще с деда его деда; одним словом, очень давно, при самом начале, когда в первый раз ударили киркой там, в Рекильяре…

Г-н Грегуар снова оставил свою газету и посмотрел на эту жалкую женщину и её не менее жалких ребятишек с восковой кожей и безцветными волосами. Постепенное вырождение сказывалось в их маленьком росте, безкровных лицах и в том грустном безобразии, которое нужда накладывает на людей, преследуемых ею из поколения в поколение. Снова наступило молчание, и только слышалось потрескивание горевшого угля. Теплая комната казалась переполненною тем благосостоянием, среди которого дремлет сердце буржуа.

— Что она там делает? — вскричала нетерпеливо Сесиль. — Мелани, поди, скажи ей, что сверток лежит на нижней полке шкапа, налево…

Г-н Грегуар окончил вслух те размышления, на которые навели его эти голодные бедняки:

— Это правда, что горя много бывает на свете; но надо также сознаться, что и рабочие ведут себя очень неблагоразумно… Вместо того, чтобы откладывать копейку, как делают наши поселяне, углекопы пьют, делают долги и кончают тем, что морят с голоду своих детей.

— Ваша правда, сударь, — степенно отвечала Магё, — не все идут по хорошей дороге. Это я всегда твержу негодяям, когда они начинают жаловаться… Я в этом случае счастливее других: мой муж не пьет. Конечно, он иногда выпьет лишнее на чьей-нибудь свадьбе, но тем дело и кончается… Это ему тем более делает честь, что до своей женитьбы он пил, как настоящая свинья, с вашего позволения… И однако же, несмотря на то, что он ведет себя так благоразумно, нам все-таки от этого не легче. Бывают дни, как сегодня, когда вы можете опрокинуть все ящички, какие только есть в доме, и ни откуда не вывалится даже ни одного лиарда.

Она хотела навести их на мысль о монете во сто су и продолжала объяснять своим мягким голосом происхождение губившого их долга, сначала небольшого, а затем увеличивавшагося и пожиравшого их сбережения. Прежде, получая заработанные деньги, они всегда аккуратно погашали частичку этого долга; но однажды как-то запоздали с уплатой, и с тех пор кончено: они никак не могут справиться. Долг все растет, и мужчинам опротивела работа, которая не приносить даже столько, чтобы можно было понемногу расквитаться с долгами. Наплевать! Так до самой смерти и не выпутаешься! К тому же надо подумать и о том, что углекопу нужна кружка пива, чтобы ополоснуть от пыли гордо. Все начинают с этого, а потом, когда одуреют от постоянного недостатка в деньгах, то уже и совсем не выходят из кабаков. Не в обвинение будь сказано, может быть, это происходит от того, что заработная плата слишком мала…

— Я думала, что компания дает вам помещение и топливо, — сказала г-жа Грегуар.

Магё покосилась на ярко пылавший в камине угол.

— Да, да, нам отпускают уголь не особенно хороший, но который все-таки горит… Что же касается до помещения, то с нас берут за него по шести франков в месяц… Кажется, немного, а иногда бывает страшно трудно заплатить… Вот, например, сегодня: разрежьте меня хоть на кусочки и все-таки не вытянете из меня и двух су. Ничего нет, как есть ничего!

Грегуары молчали, изнеженно растянувшись в креслах. Мало-по-малу им наскучило и даже сделалось неприятно это перечисление нужд бедняков. Магё испугалась, не оскорбила ли она их чем-нибудь, и, как практическая женщина, прибавила с самым спокойным видом:

— Все это я говорю не для того, чтобы жаловаться. Как суждено жить, так и живи; к тому же, сколько ни бейся, а ведь ничего не изменишь… Самое лучшее, не правда ли, это честно вести свои дела там, где милосердый Господь велит жить.

Г-н Грегуар весьма одобрил ее.

— Люди с такими правилами, моя добрая женщина, стоят выше всякой невзгоды.

Гонорина и Мелани принесли сверток. Сесиль сама развернула его и вынула два маленьких платьица, потом прибавила к ним косынки, даже чулки и перчатки. Все это будет совершенно впору. Учительница музыки, наконец, пришла, и Сесиль очень торопилась. Она приказала завернуть выбранные ею вещи, спеша скорее выпроводить за дверь Магё с детьми.

— Мы очень нуждаемся, — пробормотала Магё, — нам бы только одну монету во сто су.

Эта фраза засела у ней в горле: Магё были очень горды и никогда не попрошайничали. Сесиль тревожно взглянула на отца, но тот отказал наотрез с таким видом, как б"дто бы исполнял свой долг.

— Нет, это не в наших правилах. Мы не можем.

Молодая девушка, растроганная полным отчаяния выражением лица Магё, вздумала, по крайней мере, еще чем-нибудь наградить детей. Так как они попрежнему не сводили глаз с бабы, то Сесиль отрезала два куска и, подавая их детям, сказала:

— Возьмите! Это для вас.

Затем она снова отобрала от них куски и, спросив лист старой газеты, завернула их в нее.

— Подождите; вы поделитесь этим с вашими братьями и сестрами.

Родители смотрели на нее умиленными взорами, а она, наконец, совсем выпроводила Магё за дверь. Бедные ребятишки, у которых не было хлеба, ушли, благоговейно держа в окоченелых от холода ручонках куски сдобной булки.

Магё тащила их за собой по мостовой, не видя более ни пустынных полей, ни черной грязи, ни свинцового, нависшого над землей неба. Проходя опять через Монсу, она решилась еще раз зайти к Мэгра и молила и просила его до того неотступно, что, наконец, лавочник дал ей два хлеба, кофе, масла и даже монету во сто су, так как он давал взаймы и деньги на короткий срок. Когда Мэгра сказал ей, чтобы на будущее время она присылала за провизией свою дочь, то Магё поняла, что не ей следует опасаться пристальных взглядов лавочника, а Катерине. Ну, это мы еще посмотрим! Катерина надает ему пощечин, если он вздумает слишком близко подойти к ней.