ЧАСТЬ ВТОРАЯ.. I.

Пиолена, имение Грегуаров, находилась в двух километрах на восток от Монсу, по дороге в Жуазель. В ней был большой квадратный дом самой обыкновенной архитектуры, построенный в начале нынешнего столетия. Из обширных земель, принадлежавших некогда Пиолене, остался только обнесенный забором участок, гектаров в тридцать, отличавшийся плодородием своей почвы. В особенности славились фруктовый сад и огород Пиолены, дававшие самые лучшие во всем крае фрукты и овощи. В имении был маленький лесок, заменявший собою парк. От решетки и до подъезда шла аллея из громадных старых лип, являвшаяся своего рода достопримечательностью в этой плоской местности, где от Маршьена до Боньи все высокия деревья были на счету.

В это утро Грегуары встали около восьми часов. Обыкновенно они спали много, с наслаждением, и не просыпались ранее девяти, но на этот раз им помешала буря, свирепствовавшая ночью. Г-н Грегуар тотчас же пошел посмотреть, не наделал ли ветер каких-нибудь опустошений в его владениях, а г-жа Грегуар, в туфлях и фланелевом пенюаре, спустилась в кухню. Низенькая и толстая, лет уже пятидесяти восьми, с белыми, как снег волосами, она сохранила на своем жирном лице младенческое недоумевающее выражение.

— Мелани, — обратилась она к кухарке, — тесто готово; что если бы вы сделали из него сейчас же бабу?.. Барышня не встанет раньше, как через полчаса, и баба как раз поспеет к её шоколаду. Каков будет сюрприз!

Кухарка засмеялась. Это была старая худощавая женщина, служившая Грегуарам уже тридцать лет.

— Правда, славный будет сюрприз!.. Огонь у меня разведен и печка должна уже нагреться… К тому же Гонорина поможет мне немножко.

Двадцатилетняя Гонорина, взятая Грегуарами еще ребенком и выросшая у них в доме, занимала теперь место горничной. Кроме этих двух женщин, прислуживал еще кучер, Франси, исполнявший все черные работы. Уход за фруктами, овощами и птичным двором лежал на обязанности садовника и садовницы. Так как отношения хозяев к прислуге были патриархальные, преисполненные фамильярного добродушия, то все обитатели этого маленького мирка жили в самом добром согласии.

Г-жа Грегуар, задумавшая еще в постели этот сюрприз с бабой, осталась в кухне, чтобы посмотреть, как посадят тесто в печку. Кухня была очень просторная, и по той чистоте, с которой она содержалась, по целому арсеналу кастрюль, домашней утвари и горшков можно было тотчас отгадать, что она занимает в доме далеко не последнее место. По всему чувствовалось, что едят здесь хорошо. Шкапы и кладовые были переполнены запасами провизии.

— Главное, чтобы она хорошо подрумянилась… Так ведь? — сказала г-жа Грегуар, отправляясь в столовую.

Хотя весь дом нагревался колорифером, но в столовой горел еще каменный уголь и придавал комнате веселый вид, убрана она была без малейшей роскоши; в ней стояли: большой стол, стулья, красного дерева буфет, и только два глубоких кресла выдавали пристрастие хозяев к комфорту и служили для них местом отдыха, во время которого безмятежно совершалось переваривание сытного обеда.

В одно время с женой в столовую вошел и г-н Грегуар, одетый в толстую бумазейную куртку. Несмотря на свои шестьдесят лет, он тоже был свежий, румяный старик, с крупными чертами доброго и честного лица и совсем белыми вьющимися волосами. Он видел кучера и садовника, и они сказали ему, что ветер не сделал никаких важных повреждений в хозяйстве, — только сломал одну печную трубу. Грегуар любил осматривать каждое утро свои маленькия владения, не приносившия ему никаких особенных забот, а между тем доставлявшия все удовольствия, какия только может иметь собственник.

— А Сесиль? — спросил он. — Разве она сегодня не намерена вставать?

— Я ничего не понимаю, — отвечала его жена. — Мне казалось, что она уже проснулась.

Стол для завтрака был уже накрыт; на белоснежной скатерти стояли три чашки. Позвали Гонорину и послали ее посмотреть, что делает барышня. Горничная тотчас же возвратилась назад, едва сдерживая смех, и сказала полушепотом, как будто бы она все еще находилась там, наверху, в спальне своей госпожи:

— О, если бы вы только видели барышню!.. Она спит… о, она спит, как Иисус… Нельзя себе представить, как она спит; приятно посмотреть на нее…

Растроганные отец и мать обменялись взглядами.

— Ты пойдешь посмотреть? — спросил, улыбаясь, отец.

— Ненаглядная моя бедняжечка! — прошептала мать. — Да, я пойду.

Они вместе поднялись наверх. Спальня Сесили была единственная роскошно убранная комната в доме. По фантазии избалованного ребенка, которому родители ни в чем не отказывали, она была обтянута шелковой голубой материей и убрана белой с голубыми полосками мебелью, покрытой лаком. В полусвете, проникавшем через неплотно сдвинутые края полога, виднелась постель, вся белая. На ней спала молодая девушка, подложив под щеку свою обнаженную руку. Пышущая здоровьем, совсем развившаяся, несмотря на свой восемнадцатилетний возраст, она не была хороша, но обладала великолепным молочного цвета телом. Волосы у неё были темнорусые, лицо — круглое с небольшим носиком, совсем спрятавшимся между пухлыми щеками. Одеяло сползло с неё, и она дышала так тихо, что её грудь нисколько не колыхалась.

— Этот проклятый ветер не дал ей спать всей ночи, — прошептала мать.

Отец жестом остановил ее. Они оба наклонились над постелью и с обожанием смотрели на дочь, лежавшую перед ними в своей девственной наготе. Сесиль появилась на свет, когда они уже потеряли всякую надежду иметь детей, и старики видели в ней совершенство, не замечали её толщины, и постоянно тревожились тем, что питание её недостаточно хорошо.

Девушка все спала, не чувствуя около себя присутствия людей. Впрочем, по её неподвижному лицу вдруг пробежала легкая тень. Отец и мать перепугались, как бы она не проснулась, и на цыпочках вышли из комнаты.

— Тс! — прошептал отец за дверью. — Не надо ее будить, если она не спала ночь.

— Пусть себе спить, крошка, сколько хочет, — подтвердила мать. — Мы можем подождать.

Они сошли в столовую и уселись в кресла; прислуга посмеивалась над крепким сном барышни, однако же, без малейшого ворчания приняла меры, чтобы завтрак был наготове каждую минуту. Господин Грегуар взял газету, а его жена принялась за вязанье из шерсти большого одеяла, предназначавшагося на то, чтобы покрывать ноги. В комнате было жарко, и во всем доме стояла мертвая тишина.

Капитал Грегуаров, приносивший им около сорока тысяч франков дохода, весь целиком заключался в акциях каменноугольных копей в Монсу. И муж, и жена с величайшей охотой разсказывали происхождение их богатства, совпадавшее с основанием каменноугольной компании.

В начале прошлого столетия, во всей местности от Лилля до Валансьена развилась повальная мания разыскивать залежи каменного угля. Первые успехи предпринимателей, образовавших впоследствии Анзенскую компанию, вскружили всем головы. В каждой общине буравили и изследовали почву, повсюду образовывались товарищества, везде выхлопатывались концессии. Но между самыми упорными углекопателями этой эпохи несомненно наиболее всех выдавался по своей смелости и предприимчивости барон Дерюмо. В продолжение сорока лет он преследовал свою идею, не останавливаясь ни перед чем. Его первоначальные розыскания оказывались безплодными; ему случалось после целых месяцев труда бросать все и приниматься задело съизнова; его преследовали то обвалы, засыпавшие только-что проведенные галереи, то наводнения, губившия рабочих; ему приходилось безполезно зарывать в землю сотни тысяч франков, выносить на своих плечах возню с администрацией, с акционерами, приходившими в отчаяние, с землевладельцами, которые не хотели признавать концессий, выдаваемых правительством, и требовали, чтобы углеискатели входили лично с ними в соглашение. Несмотря на все это, барон не падал духом и в конце концов основал товарищество: «Дерюмо, Фокенуа и Комп.», для разработки участка в Монсу, на который он выхлопотал себе концессию. Сначала дело начало было приносить небольшой доход, как вдруг открылись по соседству копи «Куньи», принадлежавшия графу Куньи, копи «Жуазёль», товарищества «Корнил и Женар». Эта страшная конкурренция должна была совсем убить копи барона. К счастью, 26 августа 1760 года, владельцы всех трех предприятий вошли между собой в соглашение и образовали «Компанию каменноугольных копей в Монсу», ту самую, которая существует и поныне. Общую собственность разделили при раскладке на двадцать четыре пая или, как их назвали, «су», из которых каждый подразделялся еще на двенадцать долей или «денье», так что всего выходило двести восемьдесят восемь «денье». Стоимость «денье» определялась в десять тысяч франков, и таким образом получался капитал почти в три миллиона. Дерюмо, измученный окончательно, но все-таки вышедший из борьбы победителем, получил при разделе шесть паев и три доли.

В это время барон владел Пиоленой, к которой принадлежало тогда триста гектаров земли. Управляющим у него был Гоноре Грегуар, родом из Пикардии, прадед Леона Грегуара, отца Сесили. По заключении договора между владельцами копей, Гоноре, хранивший в чулке пятьдесят тысяч франков, скопленных на черный день, увлекся непоколебимою верою своего господина в созданное им предприятие и хотя дрожал от страха за свои деньги, но все-таки поддался искушению. Он вынул десять тысяч ливров красивыми экю и взял на них одну долю в предприятии, — одно «денье», — не переставая с ужасом думать, не обворовал ли он своих детей, позволив себе этот рискованный шаг. Действительно, его сын Эжен получал на это «денье» очень маленький дивиденд. Он имел глупость потерять в одном неудачном предприятии остальные сорок тысяч, доставшияся ему после отца, и жил довольно скаредно. Однако, мало-по-малу дивиденд увеличивался и с течением времени Грегуары сделались настолько богаты, что Фелисьен Грегуар мог, наконец, осуществить мечту своего деда, бывшого управляющого. Мечта эта, убаюкивавшая Фелисьена в детстве, состояла в том, чтобы приобрести Пиолену. И он приобрел ее, правда, урезанную, приобрел баснословно дешево, так как она стала в то время национальною собственностью. Следующие затем годы были очень тяжелые: приходилось ожидать развязки всех революционных событий; потом последовало кровавое падение Наполеона. Только уже Леон Грегуар начал вполне пользоваться изумительно быстро возраставшими процентами с капитала, с таким страхом помещенного его прадедом в рискованное предприятие. Эти жалкия десять тысяч росли и увеличивались по мере развития дел компании. С 1820 года они начали приносить сто на сто, то есть десять тысяч в год. В 1844 году они дали двадцать тысяч; в 1850 — сорок. Наконец, были еще два года, в которые дивиденд дошел до необыкновенной цифры в пятьдесят тысяч франков. Номинальная цена «денье» была на бирже Лилля миллион франков; в одно столетие она увеличилась во сто раз.

В то время, когда ценность доли дошла до миллиона, многие советовали г-ну Грегуару продать свое «денье», но он выслушивал эти советы с отечески снисходительной улыбкой и постоянно отказывался. Через шесть месяцев начался промышленный кризис, и стоимость «денье» упала до шестисот тысяч франков. Но г-н Грегуар продолжал улыбаться, не обращая ни на что внимания, так как он уже успел проникнуться непоколебимою верою в свои копи. Курс опять поднимется; нет ничего на свете солиднее этих акций. К тому же, к фанатической вере присоединялось в нем еще чувство глубокой признательности к этой ценной бумаге, которая целое столетие кормила всю семью и позволяла ей жить, ничего не делая. Это было для Грегуаров какое-то божество, которому они поклонялись в своем эгоизме, это была какая-то благодетельная фея их домашнего очага, укачивающая их, когда они лениво лежать на своих широких постелях, откармливающая их, когда они сидят за своим сытным столом… Так шло от отца к сыну. Зачем же сомневаться в судьбе, когда, быть может, это сомнение разгневает ее?.. Но, кроме всего этого, в глубине сердец Грегуаров, под непоколебимою верою в копи, таился еще суеверный страх, чтобы миллион, которым они обладали, не растаял тотчас же, как только они обратят свое «денье» в деньги и положат их в стол. Им казалось, что этому миллиону гораздо безопаснее лежать в земле, откуда поколения голодных углекопов будут доставать господам Грегуарам каждый день понемногу денег, именно, постольку, посколько нужно на их потребности.

Нет сомнения, что счастье не покидало этом дом. Г-н Грегуар женился еще очень молодым человеком на дочери аптекаря в Мартьене, девушке бедной и некрасивой, которую он, тем не менее, обожал. Она с избытком ему платила тем же и, вся погрузившись в свое хозяйство, восторгалась мужем, смотрела на все его глазами, так что между ними никогда не бывало и тени какого-либо разлада, и оба они стремились к одному и тому же идеалу — сытой, обезпеченной жизни. Они прожили таким образом сорок лет, расточая друг другу взаимные ласки и услуги. Это была самая аккуратная жизнь: сорок тысяч франков проедались ими очень скромно, без всякого шума, а кое-какия сбережения, оставшияся у них, были все истрачены Сесилью, позднее и неожиданное рождение которой вывело их на некоторое время из определенного бюджета. Они никогда ни в чем не отказывали ей: завели другую лошадь, две кареты, весь её туалет выписывали пзстояно из Парижа. Но эти расходы доставляли им только новую радость; для дочери они не жалели ничего и, кажется, еще находили все вещи недостойными служить ей, тогда как сами они, — и отец и мать, — до сих пор носили платья того покроя, который считался модным во дни их молодости, и, вообще, не только не придавали никакой цены внешней обстановке, но даже смотрели на всякую непроизводительную трату, как на глупость.

Дверь в столовую быстро распахнулась, и сильный голос прокричал:

— Отлично! Разве можно завтракать без меня?

Это была только-что вскочившая с постели Сесиль, еще с опухшими от сна глазами. Она подобрала кое-как на затылок свои волосы, накинула на себя белый шерстяной пенюар и явилась в столовую.

— Мы не завтракаем, — отвечала мать. — Ты видишь, что мы ждем тебя… Сегодняшняя буря помешала тебе, бедняжке, спать!

Молодая девущка посмотрела на нее с удивлением.

— Была буря?.. А я ничего не слыхала… Я ни разу и не просыпалась.

Им это показалось очень смешно, и они все трое расхохотались; кухарка и горничная, принесшия завтрак, тоже померли со смеху. Мысль, что барышня проспала безпросыпу целых двенадцать часов, развеселила весь дом. Когда на стол подали бабу, все лица окончательно просияли.

— Как, она уже испеклась! — твердила Сесиль. — Какой соблазн вы мне устроили!.. Шоколад с горячей бабой необыкновенно вкусен!

Они сели за стол; от шоколада, налитого в чашки, шел пар, и некоторое время только и было речи, что о бабе. Мелани и Гонорина стояли в столовой и сообщали разные подробности о том, как пеклась баба. Они смотрели, как куски её исчезали один за другим, и твердили, что весело печь булки, когда видишь, что господа кушают их с таким аппетитом.

Раздался яростный лай собак и присутствующие предположили, что собаки лают на учительницу музыки, которая являлась из Маршьена по понедельникам и пятницам. Кроме неё, приходил еще учитель словесности. Молодая девушка получала все образование в Пиолене и пребывала совершенно счастливою в своем невежестве, выбрасывая, как капризный ребенок, книгу за окно, лишь только находила ее скучною.

— Это пришел г-н Денолен, — сказала Гонорина, возвратившись.

Позади её шел Денолен, кузен Грегуара. Он вошел в комнату развязною походкою, громко говоря и размахивая руками. Ему уже было за пятьдесят лет, но его коротко остриженные волосы и большие усы оставались совершенно черными.

— Да, это я; здравствуйте!.. Пожалуйста не безпокойтесь!

Он сел, между тем как Грегуары продолжали восклицать, волноваться и, наконец, едва согласились окончить свой шоколад.

— Тебе что-нибудь нужно сообщить мне? — спросил г-н Грегуар.

— Нет, ничего, — поспешно отвечал Денолен. — Я ездил кататься верхом и, проезжая мимо, вздумал на минуту завернуть к вам.

Сесиль осведомилась, как поживают его дочери, Жанна и Люси. Они совершенно здоровы: первая все занимается живописью, а вторая с утра до ночи упражняется в пении. Голос Денолена слегка дрожал, как будто под взрывами своих веселых шуток он скрывал одолевавшее его недомоганье.

— А на копях все идет благополучно? — снова спросил Грегуар.

— Ну!.. Я, как и другие, притиснуть этим проклятым кризисом… Да, приходится расплачиваться за прошлые счастливые годы! Слишком много настроили заводов, железных дорог и убили все капиталы на громадное производство. А теперь деньги точно пропали, денег нет на то, чтобы привести в движение все понастроенное… К счастию, положение еще не из самых отчаянных, и я как-нибудь да извернусь.

Точно так же, как и его кузен Грегуар, он получил в наследство долю в каменноугольных копях Монсу. Инженер по профессии и неугомонно предприимчивый человек, Денолен сгорал желанием приобрести себе королевское богатство, как только стоимость доли дошла до миллиона, он поспешил продать свое «денье», чтобы с вырученными за него деньгами приступить к осуществлению уже давно задуманного им предприятия. Его жена принесла ему в приданое маленький клочек земли около Вандама, где были открыты две каменноугольные копи: Жан-Бар и Гастон-Мари. Они находились в таком запущении и угля из них добывалось так мало, что едва-едва окупались расходы. Денолен мечтал поправить Жан-Бар, поставить в нем новую машину, расширить шахту, чтобы можно было скорее доставлять наверх уголь. «Там можно будет лопатой загребать золото», говорил он. Мысль была верная. Но полученный им миллион ушел уже весь на осуществление этого плана, а проклятый промышленный кризис разразился именно в ту минуту, когда Денолен разсчитывал, что может теперь получать большие барыши. К тому же он был очень плохой администратор, не умел выжимать сок из своих рабочих и, с тех пор как умерла его жена, позволял обижать себя первому встречному. Дочерям своим Денолен предоставил полную свободу, и старшая собиралась поступить на сцену, а младшая послала на выставку три пейзажа своей работы, из которых ни один не был принят. Обе они были очень веселые девушки, нисколько не унывали от того, что их благосостояние пошатнулось, и даже обещали, в виду угрожающей нищеты, сделаться очень хорошими хозяйками.

— Видишь ли, Леон, — несколько нерешительно заговорил Денолен, — ты напрасно не продал свое «денье» в одно время со мной. Теперь все идет час от часу хуже, и ты, пожалуй, рискуешь… Если бы ты вложил деньги в мое дело, тогда и увидел бы, что бы мы наделали в Вандаме на наших копях.

Греиуар, не торопясь, допил шоколад и спокойно отвечал: — Никогда!.. Ты очень хорошо знаешь, что я не хочу спекулировать. Теперь я живу спокойно, и с моей стороны было бы очень глупо навязать себе на шею все эти деловые хлопоты. Что же касается до Монсу, то пусть акции еще упадут, — мы все-таки получим достаточно на наши расходы. Не следует быть очень жадным, чорт возьми! Затем послушай: в один прекрасный день ты сам будешь кусать себе пальцы, так как акции Монсу опять поднимутся, и внуки Сесили получать еще с них кое-что на белый хлеб.

Денолен слушал его с принужденной улыбкой.

— Ну, если бы я тебе предложил вложить только сто тысяч франков в мое дело, — пробормотал он, — отказался ли бы ты?

Увидев встревоженные лица Грегуаров, он пожалел о своих словах и отложил мысль о займе до момента последней крайности.

— О, мне пока не нужно денег! Я просто пошутил… Да ты, может быть, и прав: люди гораздо скорее жиреют от тех денег, которые добываются для них чужими руками.

Разговор переменил направление. Сесиль разспрашивала о своих кузинах, занятия которых интересовали ее, хотя в то же время и шокировали. Г-жа Грегуар обещала в первый солнечный день свозить свою дочь повидаться с этими милыми крошками. Однако, господин Грегуар казался разсеянным и не принимал участия в разговоре. Наконец, он громко сказал:

— Будь я на твоем месте, я бы больше не упрямился и вошел в переговоры с Монсу. Они этого страстно желают, и тогда ты возвратил бы все свои деньги.

Он намекал на давнишнюю вражду, существовавшую между компанией копей Монсу и владельцами вандамских копей. Несмотря на незначительность последних, их могущественная соседка не могла переносить, что в её владения, находившияся в шестидесяти семи общинах, вдруг врезался какой-то непринадлежащий ей жалкий клочек земли, подземные галереи которого проходят всего в двухстах метрах от её галерей. Компания употребляла все усилия, чтобы заставить вандамские копи прекратить работу, но, когда ей это не удалось, она задумала купить их за безценок, в то время как они окончательно приблизятся к банкротству. Война не затихала ни на минуту; это был поединок до последней капли крови, хотя директоры и инженеры обеих копей сохраняли между собой самые вежливые отношения.

— Никогда! — вскричал тот в свою очередь. — Пока я жив, Вандам не достанется Монсу… В четверг я обедал у Геннебо и очень хорошо видел, как он обхаживал вокруг меня. Еще прошлой осенью, когда все эти важные особы приезжали в правление, они осыпали меня всевозможными любезностями… Да, да, я их знаю, этих маркизов и герцогов, генералов и министров! Разбойники, которые снимут с вас последнюю рубашку!..

Он был неистощим в своем гневе. К тому же господин Грегуар не защищал правления копей Монсу, всегда состоящого из шести членов, как это было обусловлено уставом 1760 года, и деспотически распоряжающагося делами компании. Когда один из этих господ умирал, остальные пятеро выбирали нового члена из самых влиятельных и богатых акционеров. При своих умеренных вкусах, владелец Пиолены находил, что эти господа иногда хватают через край в своей страстной погоне за наживой.

Мелани пришла убрать со стола завтрак. Собаки опять залаяли на дворе, и Гонорина направилась уже к двери, чтобы посмотреть, кто пришел, но Сесиль, задыхаясь от жары и от слишком переполненного желудка, встала из-за стола, проговорив:

— Не ходи; это наверное моя учительница музыки.

Денолен тоже встал. Он посмотрел вслед уходившей девушке и, улыбаясь, спросил:

— Ну, как подвигается сватовство маленького Негреля?

— Еще ничего нет определенного, — отвечала г-жа Грегуар. — Одни только предположения… Нужно прежде подумать.

— Разумеется, — продолжал Денолен с игривым смехом. — Я думаю, что племянник и тетка… Что меня сбивает с толку, так это то, что сама г-жа Геннебо хлопочет об этой свадьбе.

Господин Грегуар вознегодовал. Такая знатная дама и притом четырнадцатью годами старше молодого человека!.. Это чудовищно! Он не любит, чтобы шутили над такими вещами. Денолен, продолжая посмеиваться, пожал ему руку и вышел.

— Нет, это опять таки не ко мне, — проговорила входя Сесиль. — Это пришла та женщина с двоими детьми, помнишь, мама, жена углегопа, которую мы встретили… Позвать их сюда?

Произошло колебание. Очень они грязны? Нет, не очень; к тому же они снимут свои башмаки на лестнице. Отец и мать уже расположились в своих покойных креслах, чтобы дать совершиться пищеварению. Если выйти из этой комнаты, то перемена воздуха может вредно подействовать. Это соображение заставило их решиться.

— Пусть войдут, Гонорина.

В столовую вошла Магё с своими ребятишками. Иззябшие и голодные, они почувствовали боязливый трепет, лишь только очутились в этой жаркой комнате, в которой так хорошо пахло сдобною булкою.