VI.

Попав, наконец, вместе с четырьмя товарищами в подъемный ящик, Этьен решил, что как только он ступит на землю, то немедленно пустится опять в путь, пойдет по большим дорогам на поиски за работой. Лучше умереть сразу, чем снова спуститься в глубину этого ада и не заработать там даже на хлеб насущный. Катерины не было теперь с ним, и он больше не чувствовал теплоты её тела. Впрочем, лучше и не думать об этих глупостях, а скорее уйти. С его более широким образованием он не может проникнуться покорностью этого стада и наверное кончит тем, что придушит какого-нибудь надсмотрщика.

Вдруг он ослеп. Подъем совершился так быстро, что дневной свет ослепил Этьена, и он хлопал ресницами, закрывая глаза, уже отвыкшие от этого света. Все-таки он почувствовал облегчение, когда ящик опустился на железные задвижки. Рабочий отворил дверь, и углекопы волной хлынули из тележек.

— Послушай, Мук, — прошептал Захарий на ухо одному из рабочих, — мы пойдем вечером в Волкан?

Волканом назывался кафе в Монсу, в котором играли и пели арфистки. Мук мигнул левым глазом и беззвучно засмеялся, широко раскрыв челюсти. Маленький и толстый, как его отец, он смотрел человеком, нимало не думающим о завтрашнем дне и проживающим все деньги, какия только попадаются под руку. В это самое время показалась его сестра, и он с братской нежностью ткнул ее, что было силы, в бок.

Этьен с трудом узнавал приемное отделение, которое он видел при колеблющемся свете фонарей. Все кругом было голо и грязно; свет едва проникал в запыленные окна. Только одна машина блестела своею медью. Проволочные канаты, смазанные маслом, извивались как ленты, смоченные в чернилах; подъемные ящики, тележки, блоки, — весь этот обильно разсыпанный металл еще более омрачал своим сероватым цветом старого железа и без того мрачное отделение. По чугунным плитам непрерывно катились колеса тележек, с которых поднималась тонкая угольная пыль и садилась на плиты, на стены, поднималась даже вверх, до самых балок.

Шаваль пошел заглянуть в таблицу марок, находящуюся в стекольчатой конторе приемщика, и возвратился оттуда взбешенный. Он увидел, что у них не приняли две тележки: одну — потому, что в ней было нагружено меньше, чем следовало, а другую оттого, что уголь оказался не чистым, смешанным.

— День окончился как и следует! — кричал он. — С нашего заработка надо скинуть еще двадцать су… Вот и выходит, что не следует набирать тунеядцев, которым руки служат, как свинье — хвост!

Он досказал свою мысль косым взглядом, брошенным в сторону Этьена. Тот хотел отвечать ему кулаками, но тотчас же одумался. К чему, когда он сейчас же уйдет отсюда! Последняя выходка Шаваля окончательно утвердила его в этом намерении.

— Нельзя с первого же дня, без навыка, начать работать как следует, — вмешался Магё примирительным тоном. — Завтра работа пойдет лучше.

Все были не в духе и только искали, к чему бы придраться. Когда они стали сдавать свои лампы, Левак разругал ламповщика, придравшись к тому, что будто бы тот скверно вычистил его лампу. Рабочие немного повеселели только тогда, когда добрались до барака, в котором попрежнему пылала раскаленная печь. Можно было подумать, что в нее нарочно положили топлива больше обыкновенного, потому что она была совсем красная, и большое без окон помещение казалось объятым пламенем. Послышались радостные восклицания продрогших рабочих; они немедленно повернулись спинами к огню и от них повалил пар, как от кипевшого супа. Поджарив спины, принялись поджариваться спереди. Мук преспокойно спустила панталоны, чтобы просушить рубашку. Молодежь начала отпускать шуточки по поводу этой толстой девушки, и вскоре затем раздался раскатистый взрыв хохота, вызванный тем, что Мук совершенно неожиданно показала рабочим свою спину, что служило у неё знаком величайшого презрения.

— Я ухожу, — проговорил Шаваль, заперев в шкап инструменты и вынув оттуда башмаки.

Никто не трогался с места. Одна Мук заторопилась и ушла вслед за ним, сказав, что им по дороге идти до Монсу. Шутки не прекращались, так как всем было известно, что Шаваль больше не ухаживает за ней.

Катерина с озабоченным видом подошла к отцу и тихо заговорила с ним. Он сначала удивился, потом одобрительно кивнул головой и подозвал Этьена, чтобы возвратить ему спрятанный в шкапу узелок.

— Послушайте, — заговорил вполголоса Магё, — если у вас нет ни копейки, так вы умрете с голода до получки… Хотите, я вам устрою где-нибудь кредит?

Молодой человек на минуту смешался. Он только-что хотел спросить свои тридцать су и уйти отсюда. Ему стало совестно перед Катериной, которая пристально смотрела на него и, может быть, думала, что он бежит от трудной работы.

— Я вам ничего не могу обещать, — продолжал Магё, — может быть, мне и не удастся ничего сделать.

Этьен согласился. Наверное, кредита не найдется, а если бы он и нашелся, то ведь это ни к чему не обязывает: можно поболтать, съесть кусок и уйти. Он увидел, что лицо Катерины озарилось радостью, и ему стало досадно, зачем он не отказался. Она весело смеялась и ласково смотрела на него, счастливая тем, что оказала ему услугу… К чему все это поведет?

Отогревшись и обувшись, углекопы один за другим выходили из барака. Семья Магё, заперев свой шкап, тоже двинулась в путь вместе с Леваком и его сыном. Проходя мимо сарая, в котором просеивали уголь, они услышали там страшную ругань и приостановились.

Это был очень обширный сарай с покрытыми угольной пылью балками и большими решетчатыми ставнями, в которые постоянно дул сквозной ветер. Тележки с углем подвозились сюда прямо из приемного отделения и опрокидывались в наклонные широкие желоба, сделанные из листового железа. По обеим сторонам каждого желоба стояли на ступеньках просевальщицы и, с помощью лопат и граблей очищали от сора уголь, который скатывался затем через воронки прямо в вагоны железной дороги, поставленные под сараем.

Филомена Левак работала там в то время, когда Магё возвращались домой. Это была худая, бледная и болезненная девушка, харкающая кровью. Голову её прикрывал голубой шерстяной лоскут; руки, обнаженные до локтей, были все черные от пыли. Она сортировала и очищала уголь, стоя ниже старой колдуньи, тещи Пьеррона, прозванной Брюле. Глаза этой старой ведьмы походили на глаза разозлившейся кошки, рот её был плотно сжат, будто туго завязанный кошелек скряги. Филомена и Брюле разругались из-за того, что старуха отгребала от девушки уголь и тем замедляла её работу. Так как плата была задельная, то у просевальщиц постоянно выходили из-за этого нескончаемые споры, во время которых косы разлетались во все стороны, а на щеках оставались отпечатки всех пяти пальцев, выпачканных в угле.

— Раздвинь ей хорошенько рот! — крикнул Захарий своей возлюбленной.

Просевальщицы захохотали, а Брюле с бешенством накинулась на молодого человека.

— Ты бы, мразь, ужь молчал! Но милости кого она родила двоих ребят?.. Ведь ей только восемнадцать лет… Кляча, которая едва держится на ногах!..

Магё должен был удержать сына, который хотел пойти посмотреть, как он говорил, какой цвет кожи у этой костлявой ведьмы. Прибежал надсмотрщик, и грабли просевальщиц снова пришли в движение. Сверху и до низу желобов только и виднелись округленные спины женщин, с остервенением отбивающих друг у друга уголь.

Ветер быстро стих и холодная изморозь сыпалась с серого неба. Вздернув плечи и скрестив руки, углекопы шли в разброд, несколько развалистою походкою, и острые кости их лопаток резко высовывались под легким полотном курток. При дневном свете они походили на толпы негров, перепачкавшихся в тине.

— А вот и Бутелу идет! — насмешливо проговорил Захарий.

Левак, не останавливаясь, перекинулся несколькими фразами с своим жильцом, высоким, лет тридцати пяти, темноволосым малым, с честным и кротким лицом.

— Суп есть сегодня, Луи?

— Кажется, есть.

— Стало быть, жена не ворчит?

— Нет, кажется, не ворчит.

Землекопы, шедшие вывозит из галерей землю и мусор, появлялись группами и одни за другими исчезали в копях. В три часа пополудни начинали спускать в шахту новые партии живого груза, и подземные галереи, опустевшия после удаления забойщиков, опять наполнялись людьми. Копи никогда не знали отдыха, и муравьи-рабочие день и ночь копошились в глубине земли, под свекловичными полями, в шестистах метрах от их поверхности.

Подростки шли впереди, и Жанлин сообщал Беберу очень сложный план, придуманный им для того, чтобы получить в кредит табаку на четыре су; Лидия почтительно отдалилась немного в сторону. Катерина, Захарий и Этьен шли молча; перед кабаком Авантаж к ним присоединились Магё и Левак.

— Вот мы и пришли, — обратился Магё к Этьену. — Хотите зайти?

Одни направились к кабаку, другие двинулись дальше; Катерина приостановилась на минуту и в последний раз посмотрела на молодого человека своими ясными зеленоватыми глазами, блеск которых еще более усиливался от темного цвета лица.

Она улыбнулась и скрылась вместе с прочими на поднимавшейся вверх дороге, ведущей к селению.

Кабак стоял на перекрестке двух дорог, между жилищами рабочих и копями. Это был каменный двух-этажный дом, выбеленный известкою сверху до низу; широкие голубые бордюры, которыми были обведены окна, придавали дому еще более веселый вид. Над входной дверью была прибита четыреугольная вывеска, на которой было написано желтыми буквами: «Авантаж», торговое заведение Рассанёра. Позади дома виднелось огороженное живою изгородью место для игры в кегли. Компания угольных копей употребляла все усилия, чтобы приобрести этот клочек земли, который врезывался в её обширные владения, но ничего не могла сделать и приходила просто в отчаяние от этого кабака, выросшого среди полей, при самом выходе из Ворё.

— Зайдите, — снова обратился Магё к Этьену.

В маленькой, светлой зале с белыми стенами, стояли три стола, дюжина стульев и сосновая, величиною с кухонный буфет, конторка. Кроме того, в комнате было еще с дюжину кружек, три бутылки ликера, графин и небольшой цинковый боченок с краном. В этом боченке держали пиво. Более не было ничего: ни одной картины, ни одной полочки, ни какой-либо игры. В чугунном, блестящем чистотою камине тихо горел уголь; каменный пол был посыпан тонким слоем белого песку, вбиравшого в себя постоянную сырость этой пропитанной водою местности.

— Кружку пива, — сказал Магё плотной, белокурой девушке, толстое лицо которой было изрыто оспой. — Рассенёр дома?

Девушка отвернула кран боченка и отвечала утвердительным наклонением головы. Медленно, не отрываясь, Магё опорожнил половину кружки, чтобы прочистить горло от засевшей в нем пыли. Он ничего не предложил Этьену. Кроме них, в комнате находился только единственный посетитель, тоже углекоп, мокрый и перепачканный, молчаливо сидевший за столом и сосредоточенно прихлебывавший свое пиво. Вошел еще рабочий, жестом потребовал пива, опорожнил кружку, расплатился и вышел, не сказав ни слова.

Наконец, в залу вошел человек лет тридцати-восьми, толстый, выбритый, с добродушной улыбкой на круглом лице. Это был Рассанёр, бывший забойщик, которого компания прогнала три года тому назад за участие в стачке. Хороший работник, недурной оратор, он выдавался вперед каждый раз, когда рабочие считали необходимым протестовать против распоряжений компании, и кончил тем, что стал главою всех недовольных. Его жена уже и прежде вела небольшую торговлю, которою нередко занимаются жены углекопов, и, когда его выбросили на улицу, он добыл денег и открыл кабак прямо перед Ворё, как бы бросая вызов компании. Теперь торговля его процветала, кабак становился центром, куда стекались все недовольные, и Рассенёр обогащался насчет этого недовольства, которое он мало-по-малу раздувал в сердцах своих старых товарищей.

— Сегодня утром я нанял вот этого человека, — тотчас-же приступил Магё к делу. — Не свободна ли которая-нибудь из твоих двух комнат и не сделаешь ли ты ему кредита до получки?

Широкое лицо Рассенёра мгновенно омрачилось. Он окинул подозрительным взглядом Этьена и отвечал, даже не выразив, хоть ради приличия, ни малейшого сожаления:

— Невозможно. Мои комнаты обе заняты.

Молодой человек ожидал, что ему откажут, но все-таки этот отказ был для него очень неприятен, а, главное, его удивило то тоскливое чувство, которое вдруг овладело им при мысли о том, что надо уходить из Ворё. Ну, что же делать, он уйдет, как только получить свои тридцать су. Углекоп, который сидел за столом, ушел. Другие посетители входили один за другим, прополаскивали горло и выходили тою же развалистою походкою. Они пили, не выражая ни удовольствия, ни особенной слабости в напитку, а просто, молча удовлетворяли потребность минуты.

— Ну, что, ничего нет нового? — спросил каким-то особенным тоном Рассенёр, обращаясь к Магё, допивавшему пиво маленькими глотками.

Углекоп оглянулся и увидел, что в комнате нет никого, кроме Этьена.

— Только и есть, что сегодня опять шумели и ругались… Все из-за крепления галерей…

Он разсказал, в чем было дело. Лицо кабатчика сделалось багровым; от овладевшого им волнения кровь, казалось, готова была брызнуть у него из глаз и из лица. Наконец, он воскликнул:

— О, они будут негодяи, если вздумают понизить заработную плату!

Этьен стеснял его. Однако, он продолжал говорить, искоса поглядывая на молодого человека. В его речи слышались безпрестанные недомолвки; он, например, говорил о директоре Геннебо, о его жене, о племяннике, «маленьком Негреле», но никого не называл по имени. По его словам, дело не могло долго идти так, как оно идет, и не сегодня-завтра все треснет. Нищета слишком велика. Рассенёр перечислял заводы, которые закрылись и распустили рабочих. Уже с месяц он раздает каждый день больше, чем по шести фунтов хлеба. Вчера ему сообщили, что г-н Денолен, владелец соседних копей, не знает, как выдержать кризис, наконец, он получил письмо из Лилля, полное самых тревожных сообщений.

— Ты знаешь, — прошептал он, — это от той особы, которую ты видел здесь вчера…

Ему помешала вошедшая в комнату его жена, высокая худая женщина, горячого темперамента, с длинным носом и фиолетового цвета скулами. В политике она была гораздо более радикальна, нежели её муж.

— Письмо от Плюшара, — сказала она. — Ах, если бы он распоряжался здесь, тогда все пошло бы лучше!

Этьен, прислушивавшийся с минуту к разговору, понимал недомолвки и все более и более возбуждался этими описаниями нищеты и тревожными ожиданиями. Имя, произнесенное внезапно женою Рассенёра, заставило его вздрогнуть, и он проговорил, как бы про себя:

— Я знаю Плюшара.

Так как присутствующие смотрели на него, то он принужден был прибавить:

— Я — машинист, и мы вместе служили на железной дороге в Лилле… Очень способный человек, я часто разговаривал с ним.

Рассенёр снова осмотрел Этьена и, как видно, вдруг почувствовал к нему симпатию. После минутного молчания, он обратился к жене:

— Магё привел ко мне этого господина, своего откатчика, и спрашивает, нет ли у нас наверху свободной комнаты и не можем ли мы оказать кредит до получки…

Дело быстро уладилось: комната оказалась пустой, так как жилец очистил ее еще по утру. Кабатчик, страшно возбужденный, начал говорить откровеннее, повторяя, что он потребует от хозяев только должного, а не станет поступать, как другие, желающие добиться слишком многого. Его жена пожимала плечами и говорила, что она будет стоять за свои права.

— Прощайте! — перебил их Магё. — Все это не помешает людям работать под землей, а раз они станут там работать, то станут и умирать от этой работы… Посмотри, ты стал молодцом за эти три года, как вышел оттуда.

— Да, я таки поправился, — объявил снисходительно Рассенёр.

Этьен поблагодарил уходившого углекопа и проводил его до дверей, но тот не отвечал ни слова и только молча кивнул головой. Молодой человек стоял и смотрел, как Магё медленно поднимался к своему жилью. Г-жа Рассенёр, хлопотавшая по хозяйству, попросила Этьена подождать минутку, а затем она покажет ему комнату, где он может вымыться. Оставаться ли ему? Он снова начал колебаться, сожалея о свободе, которою пользовался, когда бродил по большим дорогам, и думая, что даже голод не так трудно выносить при блеске солнца и при радостном сознании, что сам себе господин. Ему казалось, что прошли уже целые годы с того момента, как он взошел в страшную бурю на насыпь и потом спустился под землю, чтобы ползать там, как пресмыкающееся, по мрачным галереям. Ему было противно даже подумать, что он опять будет жить этою жизнью. Это несправедливо и слишком жестоко. Его человеческая гордость возмущается при одной мысли сделаться животным, которое ослепляют и раздавляют.

Погруженный в свои мысли, он безцельно бродил глазами по обширной равнине, и мало-по-малу она привлекла его внимание. Он удивился, что она так велика. Слушая разсказы и объяснения старого Боньмора, во время их ночной беседы на насыпи, он представлял себе эту равнину вовсе не такою обширною. Копи лежали перед ним действительно такими, какими они рисовались ему в ночном мраке: он видел уже эти деревянные и каменные строения, просмолившийся сарай для просевания угля, шахтовую башню с аспидною крышею, машинное отделение и высокую бледно-красного цвета трубу. Все это было скучено и смотрело как-то зловеще. Но он не воображал, что за строениями разстилается такая обширная площадь, похожая на чернильное озеро от находящихся на ней громадных складов угля, прорезанных высокими подмостками, по которым тянулись рельсы. Эти склады прилегали к такому запасу бревен, как будто бы целый лес был вырублен и свезен сюда. Направо, как воздвигнутая гигантами баррикада, возвышалась колоссальная насыпь, проросшая уже травой на более отдаленном своем конце. Противоположный конец её уже с год горел внутри, и там валил густой дым; на поверхности, между сероватым сланцом и песчаником, тянулись длинные красновато-ржавые полосы. Затем шли безконечные поля, обнаженные в это время года; болота с их грубой растительностью, перерезанные местами малорослыми ивами; луга, разделенные рядами тощих тополей. Вдали виднелись белые пятна; это были города: на севере — Маршьен, на юге — Монсу, тогда как на востоке Вандамский лес окаймлял горизонт фиолетовой линией своих обнаженных деревьев. В этот сумрачный день, под этим свинцовым небом, невольно казалось, что копи все окрасили в свой черный цвет, что вся летавшая в воздухе угольная пыль опускалась на равнину и, насев на деревья, покрыла дороги и поля.

Этьена больше всего удивляла река Скарн, превращенная в канал, которого он не видел ночью. На протяжении двух льё, от Ворё до Маршьена, канал шел прямо, серебряно-матовой лентой. Обсаженный с обеих сторон высокими деревьями, приподнятый над низменными местностями, он тянулся далеко в даль, с своими зеленеющими берегами, с красными кормами лодок, скользивших по его водам. Около копей находилась пристань и стояли на якорях суда, на которые грузили уголь, привозя его в тележках из склада. Вся жизнь этой плоской равнины, казалось, сосредоточивалась наводах этого канала, проходившого через нее, как большая дорога, по которой провозили железо и уголь.

Взгляд Этьена перешел от канала к красным черепичным крышам селения, построенного на возвышенности. Затем он опять посмотрел Ворё и обратил внимание на глинистый спуск, внизу которого виднелся громадный склад кирпича, сделанного и обожженного тут же, на месте. Ветвь компанейской железной дороги, служившая копям, проходила за забором. Должно быть, все землекопы уже спустились в подземные галереи, — не было видно никого, только по рельсам шел, визжа, один вагон, передвигаемый лошадью. Вся картина не представляла уже теперь, при дневном свете, ничего таинственного: не слышалось необъяснимого грома, не висели в воздухе фантастические огни; видневшияся вдали доменные и коксовые печи — померкли. Одна только непрерывно работавшая водоотливная помпа, с видневшимся над нею сероватым паром, все также дышала медленным, тяжелым дыханием людоеда, которого ничто не может насытить.

Этьен вдруг окончательно решился остаться. Привели ли его к этому решению глаза Катерины, которые ему померещились там, вверху, при входе в селение?.. Или, быть может, на него действовал несшийся из Ворё воздух, пропитанный глухим раздражением и недовольством?.. Он сам не знал этого. Он только желал опять спуститься под землю, чтобы страдать и биться; он только думал о тех «людях», про которых говорил Боньмор, — о том невидимом блаженстве, которому десять тысяч голодных отдают свое тело…