V.

Магё, не взглянув на часы, лежавшие в кармане куртки, вдруг остановился и проговорил:

— Скоро час… Все ли у тебя сделано, Захарий?

Молодой человек только-что подставил брусья под потолок и теперь праздно лежал на спине, неопределенно глядя перед собою блуждающими глазами, припоминая подробности вчерашней игры. Голос отца вывел его из задумчивости.

— Да, этого будет достаточно покуда, а завтра — посмотрим… Он взял кирку и стал на свое место. Левак и Шаваль, прервав на минуту работу, обтирали голыми руками катившийся с них пот. Они не интересовались ничем, кроме своей работы, и теперь смотрели вверх, на растрескавшуюся массу сланца.

— Еще прибыль! — пробормотал Шаваль. — Надо же было попасть на такой пласт, который сам обсыпается. Когда они торговались с нами, то, небось, не подумали об этом…

— Мошенники! — проворчал Левак. — Они только и думают, как бы нас облапошить!..

Захарий расхохотался. Он мало заботился о работе и обо всем касающемся её, но его всегда забавляло, когда начинали ругать компанию. Магё заметил со своим обычным спокойствием, что почва меняется через каждые двадцать метров, — стало быть, нельзя предвидеть, что будет дальше. Надо быть справедливым… Но когда его товарищи не унимались и продолжали обвинять во всем компанию, тогда он с безпокойством огляделся вокруг и проговорил:

— Тише!.. Будет с вас…

— Твоя правда, — сказал Левак, тоже понижая голос, — это нездорово…

Страх шпионства преследовал углекопов даже под землею, точно будто угольные пласты акционеров имели уши.

— И все-таки скажу, что если эта свинья Дансаэрт заговорить со мной тем же тоном, каким говорил намедни, то я влеплю ему камень в брюхо! — громко сказал Шаваль с вызывающим видом. — Я ему не мешаю разоряться на блондинок с нежною кожей.

На этот раз Захарий так и покатился со смеху. Любовные похождения надсмотрщика и жены Пьеррона служили на копях неизсякаемым источником шуток. Даже Катерина, стоявшая внизу, опершись на лопату, схватилась за бока от смеха и потом несколькими словами посвятила Этьена в эту историю.

Магё сердился, видимо боясь нескромных ушей, и даже не скрывал своего страха.

— Замолчишь ли ты, наконец!.. Если ты хочешь, чтобы с тобой случилось что-нибудь нехорошее, так, по крайней мере, подожди, покуда мы уйдем и ты останешься один.

Он еще не успел докончить своей фразы, как вдруг послышались шаги и почти тотчас же показался инженер, — «маленький Негрель», — как его называли рабочие между собой. Его сопровождал надсмотрщик Дансаэрт.

— Что я говорил? — прошептал Магё. — Всегда кто-нибудь из них выскочит прямо из земли.

Поль Негрель, племянник господина Геннебо, был молодой человек лет двадцати шести, стройный, красивый, с вьющимися волосами и черными усиками. Напоминая хорька своим заостренным носом и быстрыми глазами, он смотрел, вместе с тем, человеком любезным, несколько насмешливым, что, однако же, не мешало ему быть в высшей степени требовательным в своих отношениях к рабочим. Одет он был так же, как все углекопы, и так же весь выпачкан в угле. Чтобы приобрести уважение рабочих, Негрель нисколько не заботился о себе и постоянно лазил по наиболее трудно-проходимым подземным ходам; прежде всех являлся к месту случившагося обвала, первый входил в опасную галерею, до того наполненную рудничным газом, что каждую минуту можно было ожидать взрыва.

— Здесь Дансаэрт, да? — спросил он.

Бельгиец-надсмотрщик, с жирным лицом и чувственным носом, отвечал с преувеличенною вежливостью:

— Здесь, господин Негрель. Вот человек, которого наняли сегодня утром.

Инженер и надсмотрщик вошли в узкий ход, где работал Магё с своими товарищами. Кликнули Этьена. Негрель приподнял свою лампу и молча оглядел нового откатчика.

— Хорошо, — сказал он, наконец. — Только я не люблю, чтобы подбирали по дорогам совсем неизвестных людей. Больше чтоб не было этого…

Ему начали объяснять, каким образом это случилось, говорили, что иначе остановилась бы работа, упомянули о желании компании заменить откатчиц мужчинами, но он ничего не слушал и принялся осматривать потолок. Забойщики взялись было за кирки, как вдруг Негрель вскричал:

— Скажите, Магё, разве вы это делаете на смех людям! Ведь вы все здесь останетесь.

— О, это крепко держится! — спокойно ответил Магё.

— Как крепко!.. Да ведь свод уже начал оседать, а вы едва-едва через два метра кладете брусья!.. Все вы на один манер! Вы дождетесь того, чтобы вам приплюснуло череп, а не станете терять время на крепление свода. Прошу сейчас же все это подпереть! Положите еще ряд брусьев… слышите?..

Углекопы не признавали существование опасности и говорили, что они в этом деле лучшие судьи, так как рискуют своими шкурами. Негрель окончательно разсердился.

— Конечно, когда ваши черепа разлетятся на куски, так вам уже ни до чего не будет дела! Тогда ужь компания должна будет заботиться о ваших семьях и выплачивать им пенсию… Повторяю, что знаю вас очень хорошо: чтобы добыть две лишних тележки угля в день и получить за них лишние деньги, вы охотно пожертвуете вашими шкурами.

Магё, которым гнев овладевал все более и более, отвечал по возможности сдержанно:

— Если бы заработная плата была выше, тогда мы не жалели бы времени на крепление ходов.

Инженер молча пожал плечами. Он уже спустился ниже и прокричал оттуда:

— Вам остался целый час; примитесь все за крепление потолка!.. А я предупреждаю вас, что все вы будете оштрафованы тремя франками…

Забойщики встретили эти слова глухим ворчаньем. Одна только привычка к подчинению сдерживала их. На копях царила почти военная дисциплина, подчинявшая друг другу всех служащих, начиная с мальчишки-подростка и кончая надсмотрщиком. Магё едва сдерживал взглядом выходящих из себя Левака и Шаваля, между тем как Захарий насмешливо пожимал плечами. Этьен был возмущен и, может быть, более всех. С тех пор, как он очутился в самой глубине этого ада, в нем все сильнее и сильнее развивалось чувство недовольства. Он смотрел на Катерину, с немой покорностью сгибавшую спину. Возможно ли убивать себя над такой трудной работой, посреди вечного мрака, и получать за это всего несколько су на хлеб насущный!..

Негрель ушел вместе с Дансаэртом, который молчаливым движением головы одобрял все распоряжения инженера. Вдруг голоса их раздались невдалеке: они осматривали крепление галереи позади того места, где работал Магё с своими товарищами. Часть креплений этой галереи лежала тоже на ответственности Магё.

— Я вам говорил, что они делают это на смех, — кричал инженер. — А вы, вы ни за чем не смотрите!

— Я слежу, — бормотал надсмотрщик. — Даже устанешь твердить им, а они все-таки не слушаются.

— Магё, Магё! — кричал во все горло инженер.

И когда забойщик, сопровождаемый товарищами, спустился к нему, Негрель продолжал:

— Посмотрите, разве это держится?.. Ведь это поставлено на ветер… Вы бережете брусья, чтобы сберечь себе время… Все подпорки поставлены кое-как, наскоро… Теперь я понимаю, почему нам так дорого стоить ремонт… Лишь бы только подпорки простояли до тех пор, пока ответственность за них лежит на вас… Не так ли? А затем все ломается, обваливается, и компания должна нанимать целую армию рабочих для починки… Посмотрите пониже: ведь это настоящее разрушение…

Шаваль хотел что-то сказать, но инженер остановил его.

— Я знаю, что вы хотите сказать, чтобы вам платили дороже… Так ведь? Ну, хорошо!.. Я вас предупреждаю, что вы принудите дирекцию сделать одну штуку: да, вам будут платить за крепление особо, но зато сбавят пропорционально плату с тележки угля… Посмотрим, выиграете ли вы от этого… А пока — исправьте мне все это сейчас же. Завтра я приду посмотреть.

Ошеломив рабочих своей угрозой, он исчез. Дансаэрт, державшийся так приниженно перед инженером, отстал от него на несколько шагов и, обратясь к забойщикам, грубо проговорил:

— Вы подводите меня под руготню… Смотрите, я вас накажу не на три франка… Берегитесь!..

Когда и он ушел, Магё, наконец, не вытерпел и разворчался в свою очередь:

— Что несправедливо-то несправедливо! Я держусь того правила, что с ними надо говорить хладнокровно, так как это единственный способ столковаться хоть сколько-нибудь; но, наконец, они выведут из терпения кого угодно… Слышали? С тележки сбавят плату, а за крепление стен будут платить особо… Это еще новый способ сбавить заработную плату!..

Он искал, на ком бы сорвать сердце, и вдруг увидел Этьена и Катерину, стоявших со сложенными руками.

— Принесете ли вы мне брусья?!. Вас не просят мешаться в наши дела!.. Вот как я закачу вам хороший пинок!..

Этьен пошел за брусьями, нисколько не обидясь этой грубой бранью. Он и сам находил, что забойщики еще слишком добродушные люди.

Левак и Шаваль громко ругались, но все-таки все четверо с какою-то яростью принялись укреплять галереи. В течение получаса только и слышался треск дерева, вбиваемого в твердую почву. Они работали молча, пыхтя и злясь на оседавшую массу земли, которую, если бы можно было, они готовы были подпереть своими плечами.

— Довольно, — сказал, наконец, Магё, весь разбитый от гнева и усталости. — Половина второго… Хорош денек, в который мы не заработали и по пятидесяти су!.. Мне до того это опротивело, что я ухожу…

Он начал одеваться, хотя оставалось еще полчаса до окончания работ; прочие забойщики последовали его примеру. Один вид галерей выводил их из себя. Катерина продолжала нагружать и откатывать тележки. Они позвали ее, ругая за излишнее усердие: если у угля есть ноги, так он и один выйдет отсюда. Забрав под мышки инструменты, они все шестеро двинулись в путь, оставив за собой, на завтра, еще два километра галереи, требующие починки крепления.

Катерина и Этьен приостановились в этом узком, похожем на трубку, пути, а прочие продолжали спускаться вниз. Молодых людей задержала Лидия, остановившаяся с своей тележкой, чтобы дать им дорогу, и объявившая, что Мук исчезла неизвестно куда уже с час тому назад. У неё полила кровь из носа; она пошла розыскивать воду, чтобы умыться, и пропала… Пропустив их, девочка снова покатила тележку, напрягая свои худенькие руки и ноги и напоминая собою муравья, выбивающагося из сил над слишком тяжелой ношей. Этьен и Катерина катились, как с горы, с этого крутого спуска, пригибая головы, чтобы не ободрать их о нависший над ними потолок. Спуск был так отполирован спинами углекопов, и молодые люди катились по нем так быстро, что должны были, от времени до времени, приостанавливаться, удерживаясь руками за обшивку стен. Иначе от трения, пожалуй, загорится спина, шутили они.

Добравшись до конца этого узкого хода, они увидели вдалеке красноватый огонь ламп своих товарищей, вскоре исчезнувший за поворотом галереи. Веселое настроение молодых людей вдруг пропало, и они подвигались вперед тяжелыми, усталыми шагами. Лампы, покрывшияся угольною пылью, давали так мало света, что шедшую впереди девушку Этьен видел, как сквозь туман. Он злился на то, что у Катерины оказался, как ему думалось любовник, — находил, что с его стороны очень глупо не поцеловать её, но мысль о Шавале постоянно удерживала его от этого поцелуя. Пригибаясь под низким потолком почвы к самой спине Катерины, он убеждал самого себя, что она обманула его: Шаваль непременно был её возлюбленным, и они, конечно, назначали друг другу свидания где-нибудь за грудами камней. У неё и походка вовсе не похожа на походку невинной девушки. Не имея никакого серьезного основания, Этьен, однако же, злился на нее, как будто она действительно обманула его; а Катерина безпрестанно оборачивалась к нему, предостерегала его в опасных местах и, казалось, вызывала на любезность. Как бы, в самом деле, можно было посмеяться и дружески поболтать, когда кругом нет ни души!.. Наконец, они добрались до галереи, по которой возили уголь на лошадях, и Этьен вздохнул свободнее, а девушка печально взглянула на него в последний раз, сожалея о счастливых минутах, проведенных наедине.

Теперь вокруг них шумно текла подземная жизнь: то и дело шныряли надсмотрщики, катились поезда тележек, мелькали в темноте огоньки ламп. Молодые люди должны были безпрестанно прижиматься к стенам, давая дорогу людям и лошадям, обдававшим их своим горячим дыханием. Пробежал Жанлин, позади своего поезда с углем, и прокричал им какую-то сальность, но они не разслышали её за грохотом колес. Катерина задумчиво подвигалась вперед, а Этьен, не узнавая тех перекрестков и галерей, по которым проходил утром, вообразил, что она нарочно заводит его все дальше и дальше от выхода. Но что было ему всего неприятнее, — так это страшный холод, охвативший их тотчас же, как только они вышли из узкого бокового хода, и все увеличивавшийся, по мере того, как они приближались к шахте. Сжатый стенами галереи, ветер попрежнему носился, как ураган. Этьен даже отчаивался когда-нибудь добраться до шахты, как вдруг совершенно неожиданно очутился в отделении, где производилась нагрузка угля в подъемные ящики.

Шаваль встретил молодых людей косым, подозрительным взглядом; остальные забойщики, все в поту, молча стояли на сквозном ветру, сдерживая кипевший внутри их гнев. Они пришли слишком рано, и им сказали, что их не поднимут наверх раньше как через полчаса, тем более что теперь идут очень сложные приготовления, для того чтобы спустить вниз лошадь. Нагрузчики устанавливали на платформы подъемного ящика тележки с углем, оглушительно гремя железными цепями, и затем ящик взлетал вверх и исчезал среди проливного дождя, лившагося из мрачного отверстие шахты. Под самым отверстием находился сточный колодезь, метров в десять, куда стекала эта непрерывно лившаяся вода; от колодца несло сыростью и гнилью. Кругом копошились люди, дергали за сигнальные веревки, налегали руками на рычаги; брызги воды летели со всех сторон и промачивали рабочих до костей. Отбрасываемый лампами красноватый свет, среди которого двигались тени людей, придавал этой подземной зале вид разбойничьей пещеры, какой-то кузницы бандитов, устроенной вблизи шумящого потока.

Магё сделал последнюю попытку и обратился к Пьеррону, занявшему свой пост с шести часов утра.

— Ну, ты-то можешь отправит нас наверх?

Нагрузчик, сильный и красивый малый с лицемерно кротким лицом, отказался, испуганно замахав руками.

— Невозможно; проси надсмотрщика… Меня за это оштрафуют.

Забойщики снова подавили свой гнев. Катерина, нагнувшись в уху Этьена, шепнула:

— Пойдем, я покажу тебе конюшню. Вон там так хорошо!

Они тихонько прошли в конюшню, потому что входить в нее строго запрещалось. Она помещалась в конце коротенькой галереи и представляла собою обширное, вытесанное в камне и выложенное кирпичем помещение, в двадцать пять метров длиной и в четыре метра вышиной. В ней могли поместиться двадцать пять лошадей. В конюшне действительно было хорошо: нагретый дыханием животных воздух был тепел и ароматен от свежей и всегда очень опрятной подстилки; единственная лампа горела спокойным, неколеблющимся светом ночника. Отдыхающие лошади повернули головы, посмотрели своими большими глазами на вошедших и затем снова принялись за овес, пережевывая его неторопливо, как сытые, здоровые и притом всеми любимые рабочия животные.

Катерина переходила от одних яслей к другим и читала над ними имена лошадей, написанные на цинковых дощечках. Вдруг она вскрикнула, увидев перед собой какую-то человеческую фигуру: оказалось, что это Мук, вылезшая из под кучи соломы, в которой она спала. По понедельникам, чувствуя себя слишком утомленной после бурно проведенного воскресенья, нередко она нарочно расквашивала себе кулаком нос и оставляла работу под тем предлогом, что надо же остановить кровь и найти где-нибудь воды, чтобы обмыть лицо. на самом деле, Мук уходила к лошадям в конюшню, которою заведывал ее отец, и зарывалась в кучу свежей соломы. Баловавший ее отец молчал, рискуя нажить себе неприятности за эти поблажки дочери.

Как раз в это время, в конюшню вошел сам Мук. Это был пожилой человек, низенького роста, плешивый, покрытый морщинами, но тучный, что редко встречается между углекопами, достигшими пятидесятилетнего возраста. Сделавшись конюхом, он до того полюбил жевать табак, что из его десен почти постоянно сочилась кровь. Увидя неожиданных посетителей, Мук разсвирепел.

— Зачем вы сюда забрались? Убирайтесь вон! Чертовки, еще привели с собой мужчину, чтобы проделывать свои мерзости на моей соломе…

Мук нашла слова отца очень забавными и покатывалась со смеху, но смущенный Этьен поторопился уйти, между тем как Катерина улыбалась, посматривая на него. Они все трое прошли опять в отделение, где производилась нагрузка, и увидели там Бебера и Жанлина, прибывших с поездом тележек. Отправка груза наверх приостановилась на время, и Катерина подошла в лошади, на которой работал брат. Девушка гладила ее, трепала по шее и знакомила с нею Этьена. Это была белой масти лошадь, по имени Батал, старейшая из всех лошадей на копях; она пробыла под землей уже десять лет. В течение этого долгого времени она занимала одно и то же стойло в конюшне, возила тележки по однем и тем же мрачным галереям и ни одного раза не видела дневного света. Очень жирная, с блестящей шерстью, с добродушным выражением в глазах, она, казалось, жила здесь жизнью мудреца, вдали от разных случайных неприятностей, встречающихся там, на земной поверхности. Живя среди вечной ночи, Батал приобрела необыкновенную сметливость и до того изучила галереи, по которым возила уголь, что отворяла головой встречавшияся на пути воздушные двери и нагибалась в низких местах, чтобы не задеть головой о потолок. Вероятно, она научилась также считать концы, которые делала взад и вперед по галерее, потому что, проработав положенное время, она ни за что не хотела более трогаться с места, и волей-неволей приходилось вести ее в конюшню. Теперь Батал уже постарела и её блестящие глаза нередко смотрели задумчиво. Может быть, она смутно припоминала в это время мельницу, где родилась, находившуюся близ Маршьена, на берегу Скарны, и окруженную со всех сторон зеленью, обдуваемою ветром. Там воздух был очень теплый, точно от какой-то громадной лампы, но что это такое было, — она не могла припомнить. Опустив вниз голову, дрожа на своих старых ногах, Батал задумчиво стояла, тщетно усиливаясь припомнить блеск и тепло солнца.

Наверху все еще продолжали хлопотать около подъемного ящика. Наконец, сигнальный молоток простучал четыре раза: под землю спускали лошадь. Это было событие, и оно всегда сопровождалось общим волнением, так как иногда случалось, что вместо отправленной сверху живой лошади, оказывалась в подъемном ящике мертвая: животное, охваченное ужасом, мгновенно умирало дорогой. Опутанная сетями, лошадь страшно билась, пока оставалась еще на земной поверхности, но лишь только ее начинали спускать вниз, она мгновенно становилась точно окаменелой и лежала, даже не вздрагивая, с расширенными и неподвижными зрачками. Лошадь, которую спускали теперь, была так велика, что ее пришлось поместить не в подъемном ящике, а сверху его, и, кроме того, пригнуть её голову к боку. Ее спускали долго, минуты четыре, так как из предосторожности нарочно замедлили ход машины. Внизу волнение все росло. Что они там делают? Или так и оставят ее висеть на воздухе? Наконец, ящик показался, а на нем неподвижно лежало оцепеневшее животное, с неподвижными и расширившимися от ужаса глазами. Это была гнедая лошадь, трех лет, звали ее Тромпет.

— Осторожнее! — кричал папа Мук, который должен был принять ее — Снимите ее, но не развязывайте.

Скоро Тромпет положили, как безжизненную массу, на чугунные плиты. Она не шевелилась. Казалось, что мрак и грохот, стоявшие в этом громадном помещении, придавили ее, как кошмар. Когда ее принялись развязывать, Батал, выпряженная с минуту назад, вдруг подошла к новой товарке, словно свалившейся откуда-то сюда, и, вытянув шею, стала ее обнюхивать.

Рабочие, окружавшие Тромпет, разступились; послышались шутки. Чем это от неё так хорошо пахнет? Но Батал все более и более оживлялась, не обращая внимания на насмешки. По всей вероятности, она вдыхала в себя свежий воздух, которым была еще пропитана шерсть Тромпет, и припоминала забытое тепло солнца. Вдруг Батал заржала; но в этом веселом ржании слышалось как бы рыданье. Она радостно приветствовала товарку, принесшую с собой воздух родных полей, и вместе с тем жалела об этой новой узнице, которую вынесут отсюда только мертвою.

— Ах, эта скотина, Батал! — восклицали рабочие, восхищаясь проделками своей любимицы. — Тоже разговаривает с своей товаркой!

Развязанная Тромпет все еще не подавала признака жизни. Она лежала на боку, охваченная ужасом и как будто все еще чувствуя на себе опутывавшия ее сети. Наконец, ее стегнули кнутом, и она вскочила на ноги, дрожа всеми членами. Папа Мук повел братавшихся лошадей в конюшню.

— Ну, пришла ли, наконец, наша очередь? — спросил Магё.

Но прежде надо было освободить ящики, и к тому же до того времени, когда обыкновенно начинали поднимать рабочих наверх, оставалось еще десять минут. Мало-по-малу, галереи, в которых производились работы, стали пустеть, и люди шли со всех сторон к шахте. Уже набралось с полсотни промокших и дрожавших от холода рабочих, которым сквозивший отовсюду ветер грозил воспалением легких. Пьеррон, смотревший таким кротким, дал пощечину Лидии за то, что она рано ушла с работы. Захарий исподтишка щипал Мук, «чтобы согреться». Неудовольствие все возрастало, Шаваль и Левак разсказывали углекопам об угрозе инженера сбавить плату с тележки угля и платить особо за крепление галерей. Этот проект был встречен громкими восклицаниями; возмущение зрело в этом тесном уголке под землею, почти в шестистах метрах от её поверхности. Скоро голоса начали все более и более возвышаться; перепачканные углем и продрогшие люди обвиняли компанию в том, что она морить половину своих рабочих под землей, а другую — морит голодом на земле. Этьен, дрожа, слушал эти разговоры.

— Скорее, скорее! — твердил нагрузчикам надсмотрщик Ришом.

Не желая ругаться с бывшими товарищами, он делал вид, что ничего не слышит, и спешил спровадить рабочих поскорее наверх. Но, наконец, угрозы приняли такой характер, что он принужден был вмешаться. Позади его кто-то кричал, что ведь не вечно дела будут идти таким порядком, что в одно прекрасное утро лавочка взлетит на воздух.

— Ты благоразумнее других; заставь их замолчать, — обратился надсмотрщик к Магё. — Кто не всех сильнее, тому надо быть всех умнее.

Гнев Магё остыл. С тревогой прислушиваясь к речам товарищей, он пытался остановить их, но его не хотели слушать. Вдруг голоса смолки: Негрель и Дансаэрт окончили свой осмотр и вышли из галереи, тоже насквозь промокшие от пота. Привычка к дисциплине заставила углекопов посторониться; инженер молча прошел мимо. Он поместился в одной тележке, надсмотрщик — в другой; сигнальный молоток, извещая, что поднимается начальство, ударил четыре раза, «дал знать о большой туше», как говорили рабочие, — и ящик взвился на воздух посреди глубокого молчания.