IV.

Забойщики вытянулись в ряд, один выше другого, так как пласт разрабатывался уступами. Люди были отделены друг от друга укрепленными на крючках досками, не позволявшими выломанному углю скатываться вниз. На каждого человека приходился участок пласта, метра четыре в длину и не свыше пятидесяти сантиметров толщиной. Углекопы были до того сжаты потолком и стенами, что не могли двигаться иначе, как на коленях и на локтях, не имели возможности повернуться, не ободрав себе плеч. Работать приходилось лежа на боку, скривив шею и подняв вверх руки с киркою, насаженную на короткую рукоятку.

Ближе к боковому ходу работал Захарий, за ним — Левак, еще выше — Шаваль, а на самом верху — Магё. Прежде всего забойщик подкапывался киркою под пласт угля снизу, затем прорубал две глубокие борозды по бокам и, наконец, отделял глыбу сверху. Уголь был жирный, и глыба, падая, разбивалась на куски, которые скатывались вниз по животу и по ногам рабочого. Задерживаемые дальше досками, эти куски наваливались один на другой и, мало-по-малу, совсем загораживали и как будто замуравливали углекопов в этой узкой трещине.

Магё приходилось хуже всех. Вверху температура доходила до тридцати пяти градусов, движения воздуха совсем не было, и если бы человек пробыл там более долгое время, то наверное задохнулся бы. Чтобы лучше осветит место своей работы, Магё должен был повесить лампу на гвоздь, и она страшно нагревала ему голову. Кроме того, ему не давала покоя вода. Как раз над ним, всего в нескольких сантиметрах от лица, она просачивалась из угольного пласта и с ритмической правильностью, капля за каплей, падала на него. Он запрокидывал назад голову, вертел шеей, но ничего не помогало: капли непрерывно падали на него, одна за другою, и через четверть часа он весь был смочен водой и покрыт своим собственным потом, так что от него валил пар, как от пропаренного белья, только-что вынутого из котла. К тому же, в это утро, ревматизм, засевший во всех его членах, давал себя чувствовать сильной ломотой в глазу и заставлял Магё безпрестанно ругаться. Однако, он не бросал работы и безостановочно колотил киркою, раскачиваясь всем телом в стенах этой трещины, точно насекомое, попавшее между двумя листами книги, которая каждую минуту может захлопнуться и раздавить его.

Углекопы работали, не обмениваясь ни единым словом, и в неподвижном, без малейшого резонанса, воздухе только и слышат неправильные, как бы отдаленные удары кирки. Угольная пыль носилась в воздухе, наседала на ресницы и еще более сгущала мрак, царивший кругом. Лампы, прикрытые металлическими сетками, казалась красноватыми точками. Подземный ход поднимался вверх, точно печная труба, почерневшая от сажи, накопившейся в ней за целых десять зим, и в этой трубе копошились неясные тени каких-то призраков. По временам слабый свет лампы вдруг освещал то мускулистую руку, то согнутую спину, то голову, покрытую растрепавшимися волосами, или на мгновение отражался на гранях кусков, на которые распадалась отбитая глыба угля. А затем снова наступал мрак, и в нем слышались только удары кирки, учащенное дыхание людей, воркотня, вызванная усталостью, и шум капель, непрерывно падающих с потолка.

Захарий, бывший вчера на свадьбе и поэтому плохо владевший сегодня руками, первый бросил работу, под предлогом, что ему нужно поставить деревянные подпорки. Он тихо посвистывал, разсеянно смотря в темноту. Позади забойщиков оставалось пространство, метра три длиною, из которого весь каменный уголь был уже выломан. Следовало укрепить это место подпорками, но никто из забойщиков еще не подумал об этом, потому что все они слишком дорожили каждым рабочим часом и, по обыкновению, совершенно пренебрегали опасностью.

— Эй, барин, дай-ка мне брусья! — крикнул Захарий Этьену.

В это время Катерина учила Этьена работать лопатой. Он оставил ее и пошел за брусьями, которые каждое утро доставлялись на место работ, уже совсем готовые.

— Скорее, чорт возьми! — закричал Захарий, когда новый откатчик неловко пробирался посреди наваленного угля, держа в руках четыре дубовых бруса.

Захарий сделал киркой зарубку в потолке, затем, другую в стене и вставил в эти зарубки брус, подперев, таким образом, массу земли, висевшую без опоры над головами рабочих. После полудня сюда явятся землекопы, уберут весь ненужный мусор и засыплют землею пустоты в стенах, оставив только один ход для забойщиков и боковые ходы, через которые вывозятся тележки с углем.

Магё перестал наконец ворчать и ругаться: глыба угля, которую он вырубал, уступила его усилиям и отделилась от пласта. Он обтер рукавом пот, катившийся с лица, и оглянулся посмотреть, что такое делает Захарий.

— Оставь, — сказал Магё, — мы можем этим заняться после завтрака. Принимайся лучше за кирку, если не хочешь заработать сегодня меньше обыкновенного.

— Да ведь это место оседает, — отвечал молодой человек. Посмотри, тут уже треснуло. Я боюсь, как бы не обвалилось…

Отец пожал плечами. Чорта с два, — обвалится!.. В первый раз, что ли, выкарабкиваться из под обвала?.. — Он кончил тем, что совсем разсердился и послал сына на свое место, впереди всех забойщиков.

Прочие углекопы тоже оставили на время свои кирки: Левак, лежа на спине, ругался, осматривая большой палец на левой руке, ободранный до крови посыпавшимся сверху песчаником; Шаваль с бешенством стащил с себя рубашку и остался по пояс голым, надеясь, что так ему будет хоть сколько-нибудь прохладнее. Они все уже покрылись тонкой угольной пылью, которая, смешиваясь с потом, стекала с них ручьями. Магё первый принялся снова за работу. Теперь он стоял ниже всех, и голова его приходилась в уровень с пластом угля. Вода, капля по капле, падала прямо ему на лоб, и ему начинало казаться, что она непременно продолбит дыру в его черепе.

— Не следует обращать на них внимания, — говорила между тем Катерина, утешая Этьена. — Ведь они всегда так орут.

И, как добрая, услужливая девушка, она опять принялась учить его и объяснять механизм работы. Каждая тележка с углем доставляется на земную поверхность точно в таком же виде, в каком они отправят ее отсюда, с места работы. На каждой из них — особое клеймо, по которому приемщик узнает, из какой галереи она отправлена. Нужно стараться насыпать тележки как можно полнее и, при этом, только хорошим углем, а иначе приемщик там, наверху, не примет груза.

Молодой человек, глаза которого уже свыклись с темнотой, смотрел на бледное лицо Катерины, еще не успевшее покрыться угольной пылью, и старался определить её лета. На его взгляд, ей нельзя было дать более двенадцати, до того маленькой и худенькой она казалась ему. Однако, по её свободному обращению, которое немного стесняло его, он чувствовал, что она, должно быть, не двенадцатилетний ребенок. Вообще, её мальчишеская наружность не особенно правилась ему. Но что его удивляло, это — необыкновенная сила и ловкость девочки. Она так быстро и ловко подкидывала своей лопаткой куски угля в тележку, что Этьен никак не мог поспевать за нею. Затем, нагрузив эту тележку, она продвигала ее до наклонного бокового пути, нигде не зацепляясь и свободно проходя в самых низких местах, тогда как Этьен, напротив, весь избился, измучился, и его тележка поминутно сходила с рельсов.

Правда, дорога была не особенно удобная. От того места, где работали забойщики, было около шестидесяти метров до начала бокового пути. Землекопы еще не успели привести в порядок эту узкую трещину, пробитую забойщиками. Потолок в ней был неровный, так что в некоторых местах нагруженная тележка еле проходила под ним, а откатчик должен был ползти на коленях, чтобы не разбить себе головы. Подставленные для поддержки потолка деревянные брусья иногда гнулись, даже ломались пополам и, расщепленные, торчали вдоль стен. Надо было обходить, чтобы не исцарапаться о них. Местами земля, медленно оседая, гнула и надламывала сдерживавшие ее толстые дубовые брусья, и откатчику приходилось ползти на брюхе под этим непрочным потолком, каждую минуту ожидая, что вот сейчас затрещат под обвалом кости его спинного хребта.

— Опять!.. — воскликнула, смеясь, Катерина.

В самом неудобном месте прохода тележка Этьена сошла с рельсов. Он никак не мог приучиться направлять ее как следует по этим рельсам, не особенно правильно лежавшим на влажной земле. Молодой человек ругался, выходил из себя, выбивался из сил, стараясь поставить колеса на рельсы, и все-таки ничего не мог сделать.

— Подожди, — сказала Катерина. — Если ты будешь злиться, то дело никогда не подвинется вперед.

Она ловко проскользнула спиной под тележку, приподняла ее своею поясницею и поставила на место. Груза в этой тележке было семьсот килограммов. Этьен, удивленный и пристыженный, разсыпался в извинениях.

Она научила его, как нужно, двигая нагруженную тележку, разставлять ноги, чтобы они доставали до стен и находили в них опору, как сгибать корпус, вытягивать руки и вообще ставить в наиболее выгодное для работы положение все мускулы. Он следил за нею, когда она двигала вперед тележку, упираясь в её нижние края руками и перегнувшись чуть не вдвое, так что казалось, будто она идет на четвереньках. Девушка обливалась потом, задыхалась, суставы её трещали, но ни одной жалобы не вырывалось у неё, и она работала совершенно спокойно, как будто беднякам так и следовало жить, согнувшись в дугу. Не то было с Этьеном: башмаки страшно стесняли его, тело болело от непривычного положения, и в конце концов эта работа сделалась для него до такой степени мучительной и невыносимой, что он безпрестанно опускался на колени, чтобы хоть на минуту иметь возможность выпрямиться и перевести дух.

Наконец, откатчики добирались с нагруженными тележками до наклонной галереи, куда свозился через боковые ходы весь уголь, добытый углекопами в их участках. Это была длинная, метров в сто галерея, укрепленная со всех сторон деревом и обладавшая таким резонансом, что голоса людей казались в ней как будто исходящими из какого-то гигантского рупора. Здесь начиналась другая работа. Вверху и внизу этой наклонной галереи стояли двенадцати и пятнадцатилетние мальчишки, обыкновенно перебрасывавшиеся между собою самыми мерзкими словами и при этом оравшие так громко, что прибывшая с тележкой откатчица должна была кричать еще громче их, чтобы они услышали ее и спустили её груз. Эти мальчишки управляли особенным механизмом, который спускал вниз по наклону нагруженные тележки и в то же время, силою одной только их тяжести, поднимал наверх пустые. Когда к нижнему концу наклона доставлялась пустая тележка, мальчишка, стоявший у этого конца, подавал известный сигнал, откатчица прицепляла к канату свою нагруженную тележку, другой мальчишка, помещавшийся в верхнем конце наклона, освобождал нажим, сдерживавший движение механизма, и груз катился вниз, поднимая своею тяжестью пустую тележку наверх. Еще далее, внизу, из нагруженных углем тележек составлялись уже целые поезда, которые доставлялись лошадьми прямо к шахте.

— Эй, одры! — закричала Катерина, добравшись до этой наклонной галереи.

Мальчишки, должно быть, вздумали отдохнуть и не подавали голоса. Отправка тележек приостановилась на всем разрабатываемом пространстве. Наконец, тоненький детский голосок прокричал откуда-то:

— Одного мальчишку наверное можно найти подле Мук.

Раздался громкий хохот: все откатчицы схватились за бока от смеха.

— Откуда этот ребячий голос? — спросил Этьен.

Катерина сказала, что это Лидия. По её словам, эта девчонка знает уже все гадости и справляется со своей тележкой не хуже взрослой женщины, хотя руки у неё похожи на кукольные. Что же касается Мук, то нет ничего удивительного, если она любезничает за-раз с обоими мальчишками.

Наконец, появился мальчишка, стоявший наверху наклона, и закричал откатчицам, чтобы они прицепляли свои тележки: по всей вероятности, невдалеке проходил кто-нибудь из надсмотрщиков. Отправка груза опять началась; раздались сигнальные выкрикивания мальчишек, со всех сторон послышалось пыхтенье откатчиц, вывозивших уголь в наклонную галерею. От них валил пар, как от тяжело нагруженных лошадей. В этом было что-то животное, и чувственные инстинкты пробуждались в углекопе, когда он, проходя мимо, натыкался на одну из этих девушек, идущую почти на четвереньках, в мужском костюме, который разлезался на ней от напряжения всех её мускулов.

Возвращаясь с пустой тележкой к месту работы забойщиков, Этьен каждый раз находил все одно и то же: та же невыносимая жара в воздухе, те же глухие и мерные удары кирки и то же глубокое и трудное дыхание работающих людей. Они, все четверо, разделись до-гола и, смоченные до самой макушки черной грязью, совсем слились с окружающим их пластом угля. Один раз пришлось освобождать Магё, который задыхался под обсыпавшимся на него углем, и снять доски, чтобы спустить вниз накопившийся за ними уголь. Захарий и Левак проклинали разрабатываемый ими пласт, находя, что он становится слишком твердым, так что им придется, пожалуй, заработать меньше обыкновенного. Шаваль от времени до времени повертывался на минуту на спину и принимался ругать Этьена, присутствие которого видимо выводило его из себя.

— Ползет, как какой-нибудь гад!.. Любая женщина сильнее его!.. Будешь ли ты, наконец, насыпать, как следует, свои тележки!.. Небось, все бережет ручки!.. Я вычту десять су из твоего заработка, если только у нас не примут хоть одной тележки!..

Этьен отмалчивался, счастливый тем, что нашел хоть эту каторжную работу, и подчиняясь грубой иерархии труда с не менее грубыми отношениями к своему собрату того рабочого, которому удалось хоть на время сделаться начальником. К тому же Этьен выбился, наконец, из сил: ноги его были все в крови, члены сводились судорогами, а голову словно сжимал железный обруч. к счастью, было десять часов и углекопы решили, что время завтракать.

У Магё были карманные часы, но он даже и не взглянул на них; среди этого безпросветного мрака ему никогда еще не случалось ошибаться во времени даже на пять минут. Забойщики надели рубашки и куртки, вышли из своей узкой трещины и уселись на корточках. Эта поза сделалась до того привычной для углекопов, что они невольно принимают ее даже наверху, вне копей, и никогда не чувствуют надобности ни в каком-либо обрубке, ни в доске. Они вынули свои тартинки и не торопливо откусывали куски от толстых ломтей, изредка перебрасываясь замечаниями по поводу своей утренней работы. Катерина, до сих пор стоявшая, присоединилась, наконец, к Этьену, который растянулся в некотором отдалении от забойщиков, поперек рельсов, прислонившись спиной к деревянной обшивке стен. Он выбрал себе почти совсем сухое местечко.

— Ты что же не ешь? — спросила Катерина.

Рот её был набить хлебом; в руке она держала свою тартинку. Затем девушке вдруг припомнилось, что ведь этот человек пришел ночью, без гроша денег, может быть, без куска хлеба.

— Хочешь, я поделюсь с тобой?

Он отказывался, уверяя, что совсем не хочет есть, между тем как голос его дрожал от судорог и боли в пустом желудке.

— А, ты, вероятно, очень брезглив! — весело продолжала она. — Ну, смотри, я с этой стороны не откусывала.

Катерина разломила тартинку пополам. Этьен взял свою долю и с трудом удержался, чтобы не проглотить её за-раз. С самым спокойным видом доброго товарища девушка растянулась около него. Она лежала на животе, уткнув подбородок в ладонь одной руки, а в другой, держа тартинку, от которой не торопливо откусывала куски. Стоявшия между ними лампы освещали их.

Катерина, молча, смотрела с минуту на молодого человека. Этьен, с его тонкими чертами лица и черными усиками, показался ей очень красивым, и она как-то неопределенно улыбалась от удовольствия.

— Так ты машинист, и тебя прогнали с твоей железной дороги… За что тебя прогнали?

— За то, что я дал пощечину моему начальнику.

Всосавшая с молоком матери наследственные понятия о слепом повиновении начальникам, она на минуту остолбенела.

— Следует прибавить, что я был тогда пьян, — продолжал Этьен, — а когда я выпью, то становлюсь совсем сумасшедшим и готов съесть или самого себя, или кого-нибудь другого, — это для меня все равно… Я не могу выпить двух маленьких стаканчиков без того, чтобы мне не пришло желания кого-нибудь съесть… После этого я хвораю целых два дня.

— Никогда не надо пить, — проговорила серьезно Катерина.

— Э, я знаю, — сказал Этьен и покачал головой.

Потомок целого поколения пьяниц, он ненавидел водку, как только может ненавидеть ее человек, чувствующий, что весь его организм до того отравлен алкоголем, что одна капля водки действует на него, как яд.

— Жаль матери… Плохо и для неё, что меня вышвырнули на улицу, — заговорил он, прожевав кусок. — Матери живется не особенно хорошо, и я от времени до времени посылал ей монету в сто су.

— Где живет твоя мать?

— В Париже, в улице Гут-дор… Она — прачка.

Наступило молчание. Когда он вспоминал о матери, его глаза всегда принимали невеселое выражение, отражая мысли о неизвестном будущем, о котором он, полный сил и здоровья, думал обыкновенно очень мало. Этьен молча смотрел в темную даль галереи и среди этого подземного мрака как бы вновь переживал свои детские годы. Он видел мать, еще молодою и красивою, брошенною его отцом, который потом опять сошелся с нею, когда она уже нашла себе другого мужа. Так она и осталась жить с двумя мужьями; пила вместе с ними водку, валялась с ними в грязи, в лужах, а мужья отбирали у неё весь её заработок. Этьен вспоминал улицу, где они тогда жили, и разные мелкие подробности жизни: грязное белье, валявшееся посреди комнаты, безконечное пьянство, по милости которого весь дом был наполнен запахом алкоголя, пощечины, способные раздробить челюсти…

— А теперь, не из этих ли тридцати су буду я посылать ей подарки? заговорил он медленно. — Она наверное зачахнет от нужды и умрет…

Он уныло пожал плечами и опять принялся за тартинку.

— Хочешь пить? — спросила Катерина, откупоривая свою бутылку. — О, ведь это кофе, который не сделает тебе никакого вреда!.. Право, можно подавиться, если ничем не запить этот хлеб.

Этьен отказался, достаточно и того, что он съел половину её хлеба. Она радушно упрашивала его и, наконец, придумала способ, который должен был преодолеть упрямство молодого человека.

— Ну, хорошо, — порешила она. — Если ужь ты такой церемонный, то я выпью первая… Только смотри, теперь не отказывайся, а то будет очень гадко с твоей стороны.

Протягивая ему бутылку, молодая девушка привстала на колени, и Этьен видел ее прямо перед собой, освещенную светом двух ламп. Отчего это он находил ее прежде безобразной? Теперь, когда её лицо было все черное от угля, она показалась ему необыкновенно красивой. Когда она раскрывала свой большой рот, зубы её так и блестели своей ослепительной белизной; глаза расширились и горели зеленоватым огнем, напоминая глаза кошки. Рыжая прядь волос выбилась из под чепчика и, щекоча ухо, вызывала у молодой девушки смех. Она уже не смотрела двенадцатилетним ребенком; ей можно было дать, по крайней мере, четырнадцать.

— Пожалуй, чтобы сделать тебе удовольствие, — сказал Этьен, отхлебнув кофе и возвращая бутылку назад.

Катерина отпила из неё и принудила Этьена сделать еще глоток: «чтоб было поровну», говорила она. Это путешествие тоненького горлышка бутылки от однех губ к другим очень забавляло молодых людей. Этьен вдруг задал самому себе вопрос: не следует ли ему обнять Катерину и поцеловать ее в эти, все более и более манившия его, пухлые, бледно-розовые губы, раскрасневшияся от действия угольной пыли… В Лилле он имел дело только с женщинами самого последнего разбора и теперь робел перед Катериной, не зная, как ему обращаться с этой девушкой, работницей и притом живущей в своей семье.

— Тебе лет четырнадцать? — спросил он, принимаясь опять за тартинку.

Она удивилась, почти обиделась.

— Как четырнадцать! Мне уже шестнадцать… Правда, что я не велика ростом и худа, но у нас девушки не особенно быстро ростут.

Он продолжал ее разспрашивать, а она отвечала на вопросы с самой наивной откровенностью. Для Этьена было ясно, что она хорошо знает все, понимает все интимные и грязные стороны жизни, но вместе с тем чувствовалось, что она еще ребенок и телом и душою. Дурной воздух и постоянное утомление приостановили её развитие. Он заговорил о Мук, думая хоть сколько-нибудь сконфузить Катерину, но она весело и спокойно принялась разсказывать ему самые ужасные истории об этой толстой откатчице. Да, Мук проделывает удивительные штуки! Этьен осведомился, нет ли и у Катерины обожателя, а она, шутя, отвечала, что покуда не хочет еще огорчать свою мать, но рано или поздно дело дойдет и до этого. Плечи её несколько согнулись; она слегка вздрагивала, видимо озябнув в своем легком костюме, насквозь промокшем от пота; на лице её выражалась кроткая покорность судьбе.

— Когда люди живут все вместе, как здесь, тогда, я думаю, не может быть недостатка в обожателях… Неправда ли? — спросил Этьен.

— Конечно.

— К тому же ведь это никому не причиняет зла… В этих грехах не признаются и духовнику на исповеди…

— Ну, что мне за дело до духовника… А вот есть Черный Человек…

— Какой Черный Человек?

— Старый углекоп, который появляется на копях и свертывает шеи дурным девушкам.

Этьен посмотрел на нее, думая, что она смеется над ним.

— И ты веришь таким глупостям? Разве тебя ничему не учили?

— Нет, я умею читать и писать… Теперь это у нас обязательно; но когда отец и мать были маленькими, тогда у нас не было никаких школ.

Положительно она была очень милая девушка. Как только она покончит с своей тартинкой, он непременно обнимет ее и поцелует пряно в её пухлые розовые губы. Он как будто решился на это, но решился неуверенно, робко, смущаясь тем, что это будет похоже на насилие. Мужской костюм, обтягивавший тело девушки, и возбуждал Этьена, и вместе с тем как-то стеснял его. Проглотив последний кусок хлеба, он запил его глотком кофе и передал бутылку Катерине. Теперь наступила самая удобная минута, и он с безпокойством покосился в ту сторону, где сидели забойщики. Вдруг какая-то тень легла поперек стен галереи.

Шаваль уже несколько минут стоял в отдалении и смотрел на них. Убедившись, что Магё-отец не может его увидеть, он подошел к Катерине, сидевшей на земле, взял ее за плечи, запрокинул ей голову и преспокойно запечатлел на её губах долгий, грубый поцелуй, делая при этом вид, что не обращает ни малейшого внимания на Этьена. Этим поцелуем он как бы решился во что бы то ни стало вступит во владение ею, решился из ревности к Этьену.

Молодая девушка возмутилась.

— Оставь меня… слышишь… оставь!..

Он придержал ей голову и заглянул ей прямо в глаза. Его рыжие усы и эспаньолка казались огненными на почерневшем от угля лице, с длинным, как клюв орла, носом. Наконец, он выпустил из рук её голову и ушел, не сказав ни слова.

По телу Этьена пробежала дрожь. Как это было глупо с его стороны колебаться. Конечно, он не поцелует её теперь, чтобы она не подумала, будто он подражает Шавалю. Самолюбие его было оскорблено и в глубине души он сильно страдал.

— Зачем ты солгала? — проговорил он тихо. — Это твой возлюбленный…

— Да нет же, клянусь тебе! — вскрикнула она. — Никогда и ничего между нами не было… Иногда он только шутил… Да он и не здешний; только месяцев шесть как он пришел из Па-де-Кале.

Они встали, так как забойщики уже намеревались снова приняться за работу. Катерина, казалось, была очень огорчена холодностью, появившеюся теперь в обращении Этьена с ней. Вероятно, она нашла его красивее Шаваля и, может быть, уже отдала ему предпочтение. Она ломала голову над вопросом: какую бы еще любезность сказать ему и возвратить его прежнее хорошее расположение духа. В это время Этьен, посмотрев на свою лампу, с удивлением заметил, что она горит голубоватым огнем, окруженным широкой бледной каймой. Катерина тоже заметила это и вздумала, по крайней мере, хоть развлечь его.

— Поди, я тебе покажу кое-что, — дружески прошептала она.

Проведя его в самую глубь разрабатываемого хода, она указала ему на трещину в угольном пласту, из которой слышался легкий шум, похожий на свист птицы.

— Положи сюда руку… Слышишь, точно дует ветер… Это рудничный газ…

Этьен был поражен. Так вот он, этот страшный газ, так разрушительно действующий!.. Катерина, смеясь, говорила, что сегодня его выделяется особенно много, от этого и лампы горят голубоватым огнем.

— Перестанете ли вы болтать, тунеядцы! — раздался сердитый голос Магё.

Катерина и Этьен принялись нагружать углем тележки и снова, выгнув спины, проползая под низким и неровным потолком разрабатываемого хода, покатили их к наклонной галерее. Скоро опят ручьями полил пот с молодых людей и захрустели их суставы.

Забойщики тоже принялись за свою работу. Из боязни простудиться, они по возможности сокращали время завтрака, и эти наскоро проглоченные куски хлеба ложились камнем в их желудках. Залегши опят в своей трещине, углекопы принялись еще усерднее стучать кирками. Они думали теперь только об одном, чтобы как можно больше заработать, и в этой заботе о заработке, достающемся им так трудно, они перестали обращать внимание на просачивающуюся кругом воду, на судороги, вызываемые неловким положением тела, на мрак, в котором они прозябали, как растения, пересаженные в погреб. По мере того, как приходил к концу день, воздух в подземных галереях, испорченный и копотью ламп, и дыханием людей, и, наконец, скоплением рудничного газа, делался все хуже и хуже. Становилось даже трудно смотреть, потому что на глаза словно нависла паутина, сотканная невидимым пауком. Только проветривание галерей в течение всей ночи могло снова освежить их. Но забойщики, с трудом переводя дыхание, все продолжали стучать кирками в своей кротовой норе.