III.

Этьен решился, наконец, зайти в Ворё. Он спрашивал попадавшихся навстречу людей, нет ли для него какой-нибудь работы на копях, но они покачивали головами и советовали ему обратиться к надсмотрщику. Этьен бродил между разными, плохо освещенными строениями, с черными дырами вместо дверей, ведущими в различные этажи и отделения копей. Поднявшись по темной полуразвалившейся лестнице, он перешел через шаткий мостик и очутился в сарае, в котором днем просевался уголь. Но теперь там было так темно, что молодой человек шел, протянув вперед руки, из боязни на что-нибудь наткнуться. Вдруг перед ним заблестели два громадных желтых глаза: оказалось, что он забрел в шахтовую башню, куда доставлялся из под земли добытый уголь.

Толстый надсмотрщик, папа Ришом, с лицом, точно перерезанным седоватыми усами, что ему придавало вид жандарма, как раз проходил в это время в приемное отделение.

— Не нужно ли здесь человека на какую-угодно работу? — снова спросил Этьен.

Ришом хотел было отвечать отрицательно, но вдруг передумал и, проходя дальше, проговорил:

— Подождите главного надсмотрщика, г-на Дансаэрта.

Весь свет четырех фонарей с рефлекторами сосредоточивался над самым спуском в шахту и ярко освещал железные перила, рычаги и деревянные проводники, между которыми скользили два подъемные ящика. Остальная часть громадного помещения оставалась в полумраке и казалась населенною какими-то исполинскими, летающими по воздуху, тенями. В конторе приемщика чуть мерцала жалкая лампочка, казалось, готовая погаснуть, и только в самой глубине здания ярко светилась комната, в которой хранились лампы, приготовленные для углекопов. Началась доставка угля на земную поверхность, и чугунные плиты, выстилавшия пол шахтовой башни, стонали под тяжестью непрерывно катящихся тележек с углем. Длинные, выгнутые спины рабочих, откатывавших дальше тележки, мелькали среди черных движущихся и грохотавших предметов.

С минуту Этьен стоял неподвижно, оглушенный и ослепленный; он оледенел от врывавшагося отовсюду холодного ветра. Увидев блестевшую своею сталью и медью паровую машину, он, наконец, пододвинулся поближе к ней. Она находилась в другом отделении, несколько повыше, в двадцати пяти метрах от спуска в шахту, и плотно стояла на кирпичном фундаменте, работая во всю свою силу, — силу четырехсот лошадей. Громадный, обильно смазанный маслом, рычаг её двигался взад, и вперед так плавно, что в стенах не чувствовалось ни малейшого сотрясения. Машинист, стоя на своем месте, прислушивался к сигнальным звонкам и не сводил глаз с индикатора, где шахта, со всеми её этажами, изображалась в виде желобка, по которому двигались вверх и вниз шнурки с привязанным на концах грузом и давали точное понятие о положении в каждый данный момент ящиков в шахте. Лишь только машина пускалась в ход, немедленно начинали действовать два громадных барабана, по пяти метров в диаметре. Они навивали на себя и развивали проволочные канаты, скользившие вверх и вниз с такой быстротой, что казались чем то вроде летавшей серой пыли.

— Берегись! — кричали трое рабочих, тащивших огромную лестницу.

Этьена чуть-чуть не раздавили. Мало-по-малу его глаза привыкли к темноте и он ясно видел теперь, как вверху башни скользили по воздуху канаты, более чем в тридцать метров длины, как эти стальные ленты ложились на шкивы и затем, зацепив подъемные ящики, спускали их на дно шахты. Казалось, что летали птицы, но только летали без малейшого шума. Эти страшно тяжелые канаты, поднимавшие до двенадцати тысяч килограммов, скользили вниз и вверх с поразительной быстротой, достигавшей двух метров в секунду.

— Берегись! — снова раздался крик рабочих, тащивших лестницу в другую сторону, чтобы осмотреть, исправен ли левый шкив.

Этьен медленно возвратился в приемное отделение, ошеломленный этим страшным движением гигантских канатов, совершавшимся над его головой. Дрожа от холода и оглушенный грохотом тележек, он остановился посмотреть, как появлялись и исчезали подъемные ящики. Около спуска в шахту находился сигнальный аппарат, тяжелый молоток, приводимый в движение с помощью рычага. От него была проведена вниз веревка, и когда за нее дергали, молоток падал на металлическую доску; один удар означал, что следует остановить машину, два удара значило — спускать, три — поднимать. Эти удары, сопровождаемые громким звоном металла, раздавались неумолчно и господствовали над всеми остальными звуками; рабочий, наблюдавший над тем, как поднимались и спускались ящики, отдавал в рупор различные приказания машинисту и еще более увеличивал шум, носившийся в воздухе. Этьен стоял и смотрел, ровно ничего не понимая в этой сложной работе; подъемные ящики показывались среди этого хаоса на земную поверхность и снова исчезали, разгружались и опять наполнялись.

Он видел только одно, что шахта глотала по двадцати-тридцати человек за-раз, и глотала так свободно, как будто и не чувствовала, как они проходили в её пасть. С четырех часов начали спускать вниз рабочих. Они появлялись из барака босые, с лампами в руках, и стояли маленькими кучками, поджидая, пока соберется столько народа, чтобы можно было занять весь подъемный ящик. Безшумно, одним прыжком хищного ночного зверя, появлялся снизу, из мрака шахты, этот ящик, железный, четырех-ярусный, с двумя наполненными углем тележками в каждом ярусе, и плотно садился на железные задвижки. Рабочие принимали нагруженные тележки и заменяли их пустыми или заранее наполненными деревянными брусьями и досками. В каждую пустую тележку помещалось пятеро рабочих и таким образом, если не было никакого другого груза, могло спуститься вниз разом сорок человек. Рабочий кричал в рупор приказание машинисту; сигнальный аппарат давал четыре звонка, «звонил к мясу», предупреждая находившихся внизу о том, что идет этот груз человеческого мяса, и, слегка вздрогнув, ящик безшумно опускался вниз, точно камнем падал, не оставляя никакого следа, кроме металлического звука развертывавшагося каната.

— Это глубоко? — спросил Этьен полусонного углекопа, остановившагося подле него, в ожидании очереди.

— Пятьсот пятьдесят четыре метра, — отвечал тот. — Но там ведь четыре этажа; первый всего только в трехстах-двадцати метрах.

Оба замолчали, глядя на вновь показавшийся из глубины ящик.

— А если это оборвется? — снова спросил Эгьен.

— А, если это оборвется…

Углекоп докончил фразу жестом. Пришла его очередь спускаться: ящик так же легко, как и прежде, вылетел наверх. Углекоп сел в него вместе с товарищами, и ящик исчез. Затем, минуты через четыре, он снова появился и опять поглотил новый живой груз. Уже с полчаса шахта пожирала таким образом людей, глотая их то скорее, то медленнее, смотря по тому, до которого этажа спускались рабочие, но глотала без отдыха и все не могла наполнить свои громадные внутренности, способные переварить целую страну. Рабочие все прибывали и прибывали; ночной мрак все еще не разсеивался; подъемный ящик все так же безшумно появлялся и исчезал, глотая людей с неослабевавшей прожорливостью.

Наконец, Этьеном овладело то же тягостное ощущение, какое он испытал уже, стоя около жаровни на насыпи. Чего ждать? И другой надсмотрщик точно также откажет ему, как и первый… Какой-то безотчетный страх овладел им, и он торопливо вышел из приемного отделения и шел, не останавливаясь до тех пор, пока не очутился перед зданием, в котором помещались паровые котлы. В растворенную настежь дверь виднелось семь котлов с двумя топками. Окруженный беловатым паром, кочегар подкидывал топливо в одну из печей, до того пышущую огнем, что жар чувствовался даже за порогом здания. Обрадовавшись теплу, молодой человек хотел подойти поближе, как вдруг столкнулся с новой партией рабочих, шедших к шахте. Это были Магё и Леван. Когда Этьен увидел Катерину, походившую в своем костюме на добродушного, тихого мальчика, им вдруг овладело какое-то почти суеверное стремление еще раз попытать счастья.

— Не знаете ли, товарищ, нет ли здесь хоть какой-нибудь работы?

Она взглянула на него, удивленная, немного испуганная этим голосом, раздавшимся из темноты. Шедший сзади отец отвечал за нее, приостановившись на минуту подле Этьена: «Нет, здесь нет никакой работы». Бедняга-рабочий, бродивший по пустынным дорогам, заинтересовал Магё. Двинувшись дальше, он проговорил, обращаясь к своим спутникам:

— Да, с каждым может это случиться… Не надо жаловаться, пока есть работа.

Партия прошла к бараку и вошла в просторную комнату, скорее сарай, с грубо оштукатуренными стенами, вдоль которых стояли шкапчики, запертые висячини замками. Середину этого сарая занимала громадная раскаленная до-красна железная печь без дверец, до того набитая углем, что куски его, растрескиваясь, вываливались на земляной пол. Комната была без окон и освещалась только пламенем печи, красноватые отблески которого пробегали по длинному ряду грязноватых шкапчиков и доходили до потолка, покрытого черной пылью.

Войдя в барак, Магё услышал громкий хохот, стоявший на нагретом воздухе. Около тридцати рабочих окружали печь, повернувшись в ней спинами, и с самым блаженным видом поджаривались перед огнем. Собираясь спуститься под землю, они обыкновенно заходили сюда и запасались таким образом теплом, чтобы затем легче было переносить сырость подземных галерей. В это утро в бараке было веселее обыкновенного, так как собравшееся общество подтруднивало над откатчицей Мук, простодушной, весемнадцатилетней девушкой, у которой до такой степени были развиты бедра и грудь, что ни панталоны, ни куртка не выдерживали и лопались или разлезались по швам. Она жила в Рекильяре со стариком отцом, занимавшим должность конюха, и братом, тоже работавшим в копях. Но так как работа у них начиналась не в одни и те же часы, то Мук отправлялась из Рекильяра обыкновенно одна и, проходя летом среди полей, засеянных хлебом, или пробираясь зимой позади стен каких-нибудь зданий, она никогда не отказывала себе в удовольствии полюбезничать с одним из своих поклонников, которых меняла каждую неделю. Мук была общим достоянием рабочих на копях, и дело обходилось по-товарищески, без всяких неприятных столкновений. Как-то раз ее упрекнули гвоздарем из Маршьена, но девушка вышла из себя от гнева и кричала, что она не потеряла еще уважения к самой себе и отдаст руку на отсечение, если кто-нибудь может сказать, что видел ее не с углекопом, а с каким-нибудь совсем посторонним человеком.

— Так у тебя теперь уже не долговязый Шаваль? — подшучивал один из рабочих. — Ты предпочла ему этого карлика? Да ведь ему надо подставлять лестницу, чтобы поцеловать тебя!.. Я видел вас вместе около Рекильяра, и он, действительно, стоял на камне.

— Ну, так что же? — отвечала весело девушка. — Тебе-то какое дело?.. Ведь тебя никто не звал на помощь!

Эти грубые шутки вызывали у рабочих взрывы смеха, от которого приподнимались кверху их поджарившияся от огня плечи. Мук тоже хохотала, переходя с одного места на другое в своем неприличном костюме, обтягивавшем её до уродства развитые формы.

Впрочем, веселое настроение быстро прошло: Мук объявила вошедшему Магё, что длинная Флоранса больше не придет. Ее нашли вчера мертвою на постели. Одни говорят, что у неё разорвалось сердце, а другие уверяют, будто она за-раз выпила целый литр можжевеловой водки. Магё пришел в отчаяние. Вот еще беда: он лишился одной из своих откатчиц и некем заменить ее немедленно! Магё работал не в одиночку, а вчетвером: он, Захарий, Левак и Шаваль образовали маленькую артель, и все вместе выламывали уголь в одной из подземных галерей. Если только одна Катерина будет нагружать и откатывать тележки, то работа положительно остановится. Вдруг Магё вскричал:

— Постойте! Сейчас только человек просил работы!

Как раз в это время мимо барака проходил Дансаэрт. Магё объяснил ему, в чем дело, и просил позволения нанять человека, при чем упирал главным образом на то, что компания стремится заменить постепенно откатчиц мужчинами, как это уже заведено в Анзене. Сначала надсмотрщик улыбнулся, так как проект изгнания женщин из подземных галерей сильно не нравился углекопам, заботившимся о местах для своих дочерей, и мало обращавшим внимания на вопросы нравственности и гигиены. Наконец, после короткого колебания, Дансаэрт дал свое согласие, оставив за собой право взять его назад, если это не понравится господину Негрелю, инженеру.

— Ну, да! — вскричал Захарий. — Если этот человек ушел отсюда, так он теперь ужь далеко.

— Нет, я видела, что он остановился около паровых котлов, — сказала Катерина.

— Беги же скорее, лентяйка! — крикнул Магё.

Молодая девушка бросилась бегом, между тем как волна углекопов хлынула к спуску в шахту, предоставляя места у раскаленной печи вновь прибывшей партии. Жанлин, не дожидаясь отца, отправился за своей лампой, вместе с глуповатым и толстым Бебером и худенькой двенадцатилетней Лидией. Мук спускалась впереди их по темной лестнице и слышно было, как она бранилась, называя их скверными мальчишками и грозясь надавать им пощечин, если только они тронут ее.

Этьен действительно разговаривал с кочегаром, подкидывавшим уголь в одну из печей. Молодой человек вздрагивал при одной мысли, что придется снова очутиться посреди мрака и холода. Однако, он уже собирался идти, как вдруг чья-то рука легла на его плечо.

— Пойдемте, — проговорила Катерина, — для вас кое-что нашлось.

Сначала он ничего не понял, но затем безумно обрадовался и крепко сжал руки молодой девушки.

— Спасибо, товарищ… Ах, вы в самом деле очень добрый чертенок!

Она смеялась, смотря на него при красноватом свете топившихся печей, ярко освещавших их обоих. Девушку забавляло, что Этьен принимает ее за мужчину и не видит её кос, спрятанных под чепчиком. Он тоже хохотал от радости, и они с минуту простояли лицом к лицу, смеясь и смотря друг на друга.

Оставшись в бараке, Магё присел около своего шкапчика и снял с ног башмаки и толстые шерстяные чулки. Когда появился Этьен, дело было покончено несколькими словами: плата тридцать су в день, работа утомительная, но он скоро ей научится. Углекоп посоветовал молодому человеку не снимать башмаков и ссудил ему старую кожаную шляпу, чтобы предохранить голову от ушибов. Семья Магё считала эту предосторожность совсем излишней для себя лично. Затем были вынуты инструменты, хранившиеся в шкапчик, и лопата умершей Флорансы. Потом Магё спрятал все башмаки и чулки, а также узелок Этьена, и запер шкап опять на замок. Покончив со сборами, он вдруг заторопился.

— Куда провалился этот одер Шаваль? Опять возится на куче камней с какой-нибудь девчонкой!.. Мы и так опоздали сегодня на полчаса.

Захарий и Левак спокойно поджаривали около печки свои плечи. Наконец Магё-сын проговорил:

— Ты это Шаваля дожидаешься? Он пришел раньше нас и сейчас же спустился вниз.

— Как, ты знал это и молчишь!.. Ну, живо, живо! Давно пора!

Катерина, отогревавшая около печи свои иззябшие руки, должна была последовать за партией; Этьен пропустил ее и пошел вслед за нею. Снова он очутился в лабиринте лестниц и темных корридоров, по которым глухо раздавались шаги босоногих рабочих, точно все шедшие были обуты в какую-то мягкую поношенную обув. Вдруг перед ним заблестела безчисленными огнями, вся в стекольчатых рамах, комната, наполненная стойками, на которых в несколько ярусов стояли правильными рядами лампы системы Дэви. Они еще с вечера были осмотрены, вычищены, и теперь горели, точно свечи вокруг катафалка. Каждый рабочий брал через форточку свою лампу, на которой стоял его нумер, осматривал ее и запирал, между тем как сидевший за столом отметчик записывал в книгу время отправления. Потребовалось вмешательство Магё, чтобы добыть лампу для его нового откатчика. Потом рабочие проходили перед проверщиком, который проверял, все ли лампы заперты, как следует.

— Да! Здесь не жарко! — прошептала, вздрагивая, Катерина.

Этьен только молча качнул головой. Он снова очутился в приемном отделении около самого спуска в шахту; ветер так и ходил по этому громадному помещению. Конечно, молодой человек считал себя очень твердым и храбрым, однако же, какое-то неприятное волнение сдавило его грудь, когда вокруг него снова загрохотали тележки с углем, раздались сигнальные удары молотка, послышался дикий крик в рупор. Канаты, свертываясь и развертываясь, скользили по воздуху, ящики поднимались и опускались все так же безшумно, не уставая уносить людей, которых точно проглатывала разверзтая пасть шахты. Теперь наступила его очередь, и он стоял молча, охваченный нервным холодом. Захарий и Левак видимо подсмеивались над ним, им не нравилось, что Магё взял в артель этого никому неизвестного человека. В особенности Левак считал себя оскорбленным, так как Магё решил дело, не посоветовавшись с ним. Поэтому Катерина очень обрадовалась, когда её отец заговорил с Этьеном, объясняя ему разные сложные приспособления.

— Посмотрите, вот это парашют, — говорил он, показывая на верх ящика. — Видите железные зубья… Если канат лопнет, зубья врежутся в деревянные проводники. Этот снаряд действует только не всегда… Сама шахта разделена сверху до низу деревянными перегородками на три отделения: по двум — движутся ящики, а третье, налево, занято лестницами…

Он вдруг остановился и заворчал, не осмеливаясь, однако, слишком возвышать голос:

— Что же это они там возятся! Разве можно так долго морозит людей!

Надсмотрщик Ришом, тоже спускавшийся вниз, с незапертой, как у других рабочих, лампой, прикрепленной к его кожаной шапке, услышал воркотню Магё. Этот Ришом, несмотря на свое повышение, продолжал оставаться добрым товарищем для углекопов.

— Тише, берегись ушей! — отечески прошептал он. — Нужно же дать время справиться со всеми этими маневрами… Ну, вот и готово! Садись с своими людьми.

Действительно, ящик, окованный железом и закрытый с боков проволочной сеткой, уже сидел в ожидании груза на своих крепких задвижках. Магё, Захарий, Левак и Катерина спустились в одну из тележек. Так как в ней должны были поместиться пятеро, то Этьен последовал за ними, но хорошия места были уже заняты, и он кое-как приткнулся около молодой девушки, локоть которой уперся ему прямо в живот. Лампа страшно стесняла его. Ему советовали зацепить ее за петлю куртки, но он не разслышал этого совета и продолжал неловко держать ее в руке. Нагрузка продолжалась; сверху и снизу слышался смешанный гул втискиваемого в тележки живого груза. Или этому не будет конца? Этьену казалось, что уже прошло Бог знает сколько времени. Наконец, ящик слегка вздрогнул, и вдруг все кругом потемнело и заколебалось. Молодой человек почувствовал, что он падает; голова у него закружилась до тошноты. Но это продолжалось только те секунды, покуда ящик проходил еще у самой поверхности земли, между двумя приемными этажами и подмостками, которые казались бегущими с неимоверной быстротой. Затем мрак самой шахты совсем ошеломил Этьена и притупил все ощущения.

— Вот мы и отправились, — спокойно проговорил Магё.

Все чувствовали себя превосходно. Этьен по временам спрашивал самого себя: опускаются они или поднимаются? Когда ящик шел прямо, не прикасаясь к деревянным проводникам, тогда казалось, что он стоит на одном месте; затем начинались быстрые толчки о толстые дубовые брусья, и молодым человеком овладевал страх; ему думалось, что дело не обойдется без несчастия. К тому же он не видел сквозь сетку ящика стен шахты; лампы не освещали даже фигур его спутников. Только незапертая лампочка надсмотрщика, поместившагося в соседней тележке, блестела, как огонь маяка.

— Обшивка стен — четыре метра в диаметре, — продолжал объяснять Магё. — Только ее давно следовало бы исправить, а то вода просачивается со всех сторон… Вот мы как раз добрались до уровня воды… Слышите?

Этьен только-что спрашивал самого себя: откуда это доносится шум проливного дождя? Сначала на крышу ящика упало лишь несколько крупных капель, как предвестниц приближающагося ливня, затем дождь пошел все сильнее и сильнее, и, наконец, превратился в настоящий поток. Должно быть крыша ящика была худая, так как по плечу Этьена побежала тоненькая струйка воды, промочившая его насквозь. Воздух становился совсем ледяным, пронизывающая сырость царила вокруг. Вдруг, как молния, промелькнул призрак освещенной пещеры, в которой копошились люди.

— Это первый этаж, — пояснил Магё. — Мы теперь на триста двадцать метров от поверхности… Посмотрите, какая быстрота.

Он приподнял свою лампу и осветил дубовые брусья проводников, которые мелькали перед глазами также быстро, как мелькают рельсы, когда поезд мчится на всех парах. Далее ничего не было видно. Три остальных этажа промелькнули с той же быстротой молнии, оглушительный дождь все лил среди глубокого мрака.

— Как это глубоко! — тихо проговорил Этьен.

Казалось, что они спускаются уже в продолжение нескольких часов. Молодому человеку было неловко в том положении, которое он занял, поместившись в ящике, и в особенности его мучил локоть Катерины. Она все время молчала, но он чувствовал теплоту её тела, согревавшого и его. Когда, наконец, ящик пролетел пятьсот пятьдесят четыре метра и остановился на дне шахты, Этьен очень удивился, услышав, что они спускались ровно минуту. Шум закрепляемых задвижек и приятное ощущение твердой почвы под ногами быстро развеселили его, и он, шутя, заговорил с Катериной на «ты».

— Что у тебя такое горячее под кожей?.. Право, твой локоть так и остался у меня под ложечкой.

Она разразилась смехом. Ну, не глуп ли он, что до сих пор принимает ее за мужчину? Чем у него заткнуты глаза?

— Это тебе в глаз засел мой локоть, — отвечала она посреди общого смеха, очень удивившого молодого человека, но все-таки ничего ему не объяснившого.

Ящик пустел; рабочие выходили в отделение, в котором производилась нагрузка, просторное; с каменными сводами помещение, вытесанное в скале и освещенное тремя большими лампами. По чугунным плитам катились с грохотом набитые углем тележки, подвозимые нагрузчиками. От стен несло сыростью и гнилью; теплая струя воздуха вырывалась по временам из соседней комнаты. Из этого отделение шли четыре мрачные галереи.

— Сюда, — обратился Магё к Этьену. — Вы ведь не знаете, что нам придется пройти два добрых километра.

Партии рабочих исчезали в черных отверстиях галерей. Человек пятнадцать повернули вместе с Магё налево; Этьен шел последним, позади Магё, которому предшествовали Катерина, Захарий и Левак. Это была прекрасная галерея с рельсами для провоза тележек, вытесанная в таком крепком слое, что стены и потолок её были укреплены только в немногих местах. При слабом свете ламп, рабочие молча шли все дальше и дальше. Молодой человек спотыкался на каждом шагу о рельсы. Уже с минуту его безпокоил какой-то глухой, отдаленный гул, точно из недр земли надвигалась страшная гроза и все росла и росла. Может быть, этот гул происходить от обвала, который постепенно разрушает всю эту громадную массу земли, висящую над их головами и отделяющую их от дневного света?.. В темноте блеснул огонек, галерея дрогнула и, когда он прижался плотно к стене, следуя примеру своих товарищей, мимо него прошла большая белая лошадь, тащившая целый поезд тележек. На передней тележке, держа возжи и правя, сидел Вебер, между тем как Жанлин бежал за последней, ухватившись руками за её края.

Углекопы снова тронулись в путь. По дороге попался перекресток, показались еще две галереи, и часть рабочих направилась по ним, наполняя мало по-малу все подземные ходы. Начиная с этого пункта, галерея, по которой шел Этьен, была укреплена деревом. Бледно-желтого цвета перекладины поддерживали потолок, одевая таким образом рыхлую породу угля деревянною одеждою, сквозь которую виднелись пластинки сланца, блестевшия слюдой, и тусклые массы шероховатого песчаника. С своим обычным грохотом, перекрещиваясь одни с другими, безпрестанно проходили поезда нагруженных и пустых тележек, увлекаемые в темную даль смутно видневшимися лошадьми, пробегавшими точно привидения. На двойном пути боковых рельсов, казалось, спала, растянувшись, длинная черная змея: это был остановившийся поезд. Слышался храп лошади, до того окутанной темнотой, что её чуть видневшийся круп казался глыбой, упавшей с потолка. Воздушные двери, устроенные для проветривания галерей, безпрестанно хлопали и затем медленно затворялись. По мере того, как углекопы подвигались вперед, галерея становилась все уже и ниже, потолок сделался неровен и заставлял безпрестанно нагибаться.

Этьен внимательно следил за всеми движениями Магё, шедшого впереди его и достаточно освещенного лампами; однако же, это не помешало ему удариться обо что-то головою так сильно, что, если бы на нем не было кожаной шапки, он, наверное разсек бы себе череп. Из углекопов же никто ни разу не ушибся: так хорошо изучили они каждый выступ потолка, каждую неровность деревянного крепления. Этьена затрудняла также скользкая почва под ногами, с каждым шагом становившаяся все более и более влажною. Местами ему приходилось переходить через целые невидимые лужи, в которых вязли ноги. Но что более всего поражало его, это резкая перемена температуры. В отделении, где производилась нагрузка, около самого отверстие шахты, было только свежо; в галерее, по которой провозились тележки с углем и были устроены воздушные двери, дул ледяной ветер. Сдавливаемый со всех сторон стенами, он превращался по временам в настоящую бурю. Дальше, в более узких галереях, в которые проникало мало свежого воздуха, ветра почти совсем не было, и, по мере того, как углекопы подвигались вперед, жара все усиливалась и начинало становиться душно. Уже с четверть часа шли они по этим узким подземным проходам, мрачным и душным, безконечно тянувшимся все дальше и дальше.

Магё все время шел молча. Свернув направо, в новую галерею, он проговорил, не поворачивая головы к Этьену:

— Пласт Гильома.

Это был, наконец, тот самый пласт, который они разрабатывали. С первых же шагов Этьен ушиб голову и локти. Наклонный потолок был до такой степени низок, что приходилось идти, согнувшись в дугу. Вода доходила до щиколоток. Пройдя таким образом метров двести, Этьен вдруг потерял из виду Левака, Захария и Катерину, которые точно вылетели в какую-то трещину, открывшуюся перед ними.

— Теперь надо подниматься вверх, — сказал Магё. — Прикрепите вашу лампу к куртке и цепляйтесь руками за стены.

Исчез и Магё, Этьен с трудом подвигался вперед. По этому ходу, пробитому в пласту угля, ходили все углекопы; от него шло еще несколько боковых ходов. Ширина его была в толщину угольного пласта и едва доходила до шестидесяти сантиметров. К счастью, Этьен был очень худ. Но все-таки, не приобретя еще навыка, не умея как следует придерживаться за деревянные крепления вдоль стен, он выбивался из сил. Поднявшись вверх метров на пятнадцать, он увидел первый боковой ход. Нужно было взбираться еще выше, так как Магё с товарищами работал в шестом ярусе, «в аду», по выражению углекопов. Через каждые пятнадцать метров попадались боковые ходы, а эта трещина, по которой полз Этьен, тянулась все выше и выше и ей, казалось, не было конца. Он дышал так тяжело, как будто эти каменные глыбы сдавили все его члены; руки его были исцарапаны, ноги избиты, воздуха не хватало до такой степени, что ему начинало казаться, будто кровь проступает у него сквозь кожу. В одном из боковых путей он смутно увидел две перегнувшияся пополам тени: одна была маленькая, другая большая. Это были Лидия и Мук, уже принявшияся за работу и двигавшия нагруженные углем тележки. А ему надо взбираться еще на два яруса! Обливаясь потом, безпрестанно попадавшим ему в глаза, он начинал уже приходить в отчаяние и думать, что никогда не догонит товарищей, ушедших вперед и дававших знать о себе только легким шорохом, с которым они пробирались вдоль стен.

— Смелее, мы прошли! — раздался голос Катерины.

Наконец-то и он добрался. Послышался другой крикливый голос:

— Ну, куда же это вы запропастились?.. Я прошел из Монсу два километра и все-таки пришел сюда раньше вас!

Это кричал Шаваль, сердившийся, что его заставили ждать. Он был высокий, костлявый молодой человек, лет двадцати пяти, с резкими чертами лица. Увидев Этьена, он спросил с выражением удивления и некоторого презрения:

— Это еще что такое?

Когда Магё передал ему всю историю, Шаваль процедил сквозь зубы:

— Ну, мужчины начинают отбивать хлеб у женщин!

Этьен и Шаваль обменялись взглядами, полными той инстинктивной ненависти, которая вспыхивает всегда вдруг.

Этьен чувствовал, хотя еще не понимал ясно, нанесенное ему оскорбление. Наступило молчание, углекопы принялись за работу. Мало-по-малу рабочие наполнили все ярусы разрабатываемого ими пространства и работа закипела повсюду. Шахта проглотила свою дневную порцию, состоящую почти из семисот рабочих, которые кишели теперь в этом громадном муравейнике, просверливая землю во всех направлениях, точно черви истачивают старое дерево. Если бы приложить ухо к поверхности копей, то можно было бы услышать всю возню, поднятую в их недрах этими рабочими, — начиная с легкого свиста канатов, поднимающих и опускающих ящики, и кончая ударами кирки, впивающейся в слой каменного угля в самой глубине подземных галерей.

Подавшись немного назад, Этьен снова очутился бок о бок с Катериной, но на этот раз почувствовал мягкия, круглые формы женского тела и сразу понял, почему ему было так тепло во время спуска в шахту

— Так ты — женщина? пробормотал он с удивлением.

— Да… Не скоро же ты отгадал! — отвечала Катерина, нисколько не смущаясь.