II.

Селение «Двухсот-сорока» спало под покровом темной ночи, среди хлебных и свекловичных полей. С трудом можно было различить четыре громадные корпуса, сплоченные из маленьких домиков, плотно прижатых друг к другу. Правильные и однообразные, эти корпуса походили по своей архитектуре на казармы или госпитали и отделялись один от другого группами деревьев, разбитыми на математически равные участки. Тишина нарушалась в этой пустынной равнине только гулом ветра, свободно разгуливавшого между обнаженными от зелени решетчатыми заборами.

Тишина царила в шестнадцатом нумере второго корпуса, где жила семья Магё. Густой мрак окутывал единственную комнату первого этажа, в которой можно было только угадывать присутствие спящих людей. Они спали с открытыми ртами, тяжелым сном рабочих, измученных усталостью. Несмотря на холодную погоду, воздух в комнате был тепел и удушлив, как всегда бывает в помещениях, даже хорошо содержимых, но наполненных народом.

Пробило четыре на часах с кукушкой, помещавшихся в комнате нижнего этажа, но никто из спавших даже и не пошевелился; отовсюду неслись тоненькия детския всхрапывания, аккомпанируемые более звучным храпом двух человек, очевидно, взрослых. Первою проснулась Катерина. Подавленная усталостью, она, по привычке, сосчитала четыре удара часов, дошедшие до её слуха через под комнаты, но не могла разом освободиться от сна. Затем, спустив ноги с постели, она ощупала спички и зажгла свечу, все еще продолжая сидеть на краю постели. Её отяжелевшая голова невольно запрокидывалась назад, повинуясь непреодолимому желанию снова упасть на подушку.

Теперь огонь свечи осветил квадратную, в два окна, комнату, в которой находились три кровати. Кроме того, в ней стояли: шкап, стол и два древние, орехового дерева, стула, резко выделявшиеся своим темным цветом на светложелтых стенах комнаты. Более не было никакой мебели. На гвоздях висело разное носильное платье; на полу стоял кувшин, а подле него — красная чашка, служившая умывальным тазом. Кровать налево занимал старший сын, Захарий, двадцати одного года, вместе с своим братом Жанлином, которому скоро должно было исполниться одиннадцать лет. На кровати направо спали, обнявшись, двое младших детей: шестилетняя Ленора и четырехлетий Генрих. На третьей кровати помещалась Катерина с сестрой Альзирой, такой худенькой, несмотря на свой девятилетний возраст, что девушка и не чувствовала бы её присутствия на постели, если бы только этот маленький уродец не толкал ее по временам своим горбом. Растворенная стеклянная дверь вела в узенький корридор, из которого шла лестница в нижний этаж. В этом корридоре стояла четвертая кровать, занимаемая отцом и матерью, а подле них приютилась колыбель последнего ребенка, трехмесячной Эстеллы.

Наконец, Катерина кое-как освободилась от одолевшого ее сна. Она потягивалась и запускала руки в свои рыжие волосы, перепутавшиеся у неё на лбу и на затылке. Девушка смотрела совсем ребенком, хотя ей было уже шестнадцать лет. Узкая рубашка оставляла открытыми только её синеватые ноги, точно татуированные углем, и молочной белизны тоненькие руки. Цвет лица Катерины был синевато-бледный: он успел уже испортиться от умывания грубым черным мылом. Она зевнула в последний раз. Рот её, с превосходными зубами и безкровными деснами, был немного велик; серые, слезящиеся от борьбы со сном, глаза смотрели не весело и устало; во всей её полу-обнаженной фигуре сказывалось тоже утомление.

Из узенького корридора послышалось глухое бормотанье Магё.

— Чорт возьми! Пора вставать! Это ты, Катерина, зажгла огонь?

— Я, отец… Внизу пробило четыре.

— Торопись же, лентяйка! Если бы вчера поменьше плясала, так и разбудила бы нас пораньше. Вот настоящая-то ленивица!..

Магё продолжал ворчать, но сон снова овладел им, и его воркотня сделалась сначала отрывистой и невнятной, а затем перешла в храпение.

Девушка ходила по комнате босиком и в одной рубашке. Проходя мимо постели Генриха и Леноры, она поправила сбившееся на пол одеяло; ребятишки, спавшие крепким детским сном, даже и не пошевелились. Проснувшаяся Альзира молча заняла место старшей сестры и лежала теперь с открытыми глазами.

— Захарий, пора вставать Жанлин, вставай же! — твердила Катерина, остановившись перед кроватью братьев, продолжавших лежать, уткнув носы в подушку.

Она потрясла за плечо старшого брата, по тот отвечал ей руганью. Тогда она сочла за лучшее стащить с них одеяло. Они отбивались от неё, болтая голыми ногами; это показалось ей так смешно, что она расхохоталась.

— Это глупо; оставь меня в покое, — сердился Захарий, вскакивая и садясь на постель. — Терпеть не могу таких шуток!.. Господи, нужно вставать!..

Он был худ и неуклюж, с длинным лицом, на котором едва пробивалась реденькая бородка. Волосы у него были желтоватые, а цвет лица такой же бледный и болезненный, как и у прочих членов семьи Магё. Рубашка поднялась у него выше живота, и он спустил ее, но не из чувства стыдливости, а просто потому, что ему стало холодно.

— Внизу уже пробило четыре, — твердила Катерина. — Ну, скорее, отец сердится!,

Жанлин, свернувшись в клубок, закрыл глаза, проговорив:

— Убирайся!.. Я сплю!

Она снова засмеялась своим добрым смехом. Мальчик был очень мал ростом и худ; одни только суставы его рук и ног, распухшие от золотухи, казались огромными. Катерина схватила его в охапку, но он барахтался и колотил ногами. Его бледная обезьянья мордочка, с головой, покрытой курчавыми волосами, с широкими ушами и зелеными глазами, еще более побледнела от безсильной злобы. Не говоря ни слова, он укусил сестру за правую грудь.

— Злой чертенок! — прошептала она, опуская его на пол и едва сдерживая готовый вырваться крик боли.

Альзира не спала и лежала закутанная одеялом до подбородка. Она следила своими умными глазами за движениями сестры и братьев, которые стали, наконец, одеваться. Скоро новая ссора завязалась около умывального таза: братья нашли, что сестра очень долго моется, и принялись отталкивать ее от таза. Рубашки дерущихся разлетались во все стороны, но это их нисколько не стесняло, и они мылись вместе, ничуть не стыдясь, с полной непринужденностью молодых собак, выросших вместе. Катерина была готова первая. Она надела свои панталоны углекопа, натянула на себя полотняную куртку и подобрала сзади волосы под маленький голубой чепчик. В этом костюме, покуда еще опрятном, так как сегодня был первый рабочий день недели, она совершенно походила на мальчика, и только легкое раскачивание бедрами изобличало её пол.

— Старик скажет спасибо, когда придет домой и найдет постель холодную, — с ехидством заметил Захарий. — Я скажу ему, что это ты сбросила одеяло на пол.

Он говорил о своем деде, старом Боньморе, который работал по ночам, а на день возвращался домой. Для него всегда находилась теплая постель, так как на ней непременно кто-нибудь да храпел.

Катерина молча подняла одеяло и прикрыла им постель. За стеной комнаты, в соседнем доме, послышался шум. Стены этих кирпичных домиков, выстроенных компанией экономическим способом, были настолько тонки, что сквозь них проходил малейший звук. Люди жили, таким образом, бок о бок, и ни одна мелочь домашней жизни не оставалась тайною даже для подростков. Лестница соседнего дома заскрипела под чьими-то тяжелыми шагами; затем послышалось падение какого-то мягкого тела, сопровождаемое тихим вздохом удовольствия.

— Отлично! — проговорила Катерина. Левак ушел, а Бутелу занял его место на постели.

Жанлин смеялся; даже в глазах Альзиры мелькнул смех. Они каждое утро подсмеивались над своими соседями. За стеною жил забойщик и держал у себя жильца, рабочого при земляных работах. Таким образом, у жены забойщика было два мужа: один — на ночь, а другой — на день.

— Филомена кашляет, — снова проговорила Катерина, прислушавшись.

Она говорила о старшей дочери Левака, девятнадцатилетней девушке, любовнице Захария, от которого у ней было уже двое детей. Филомена страдала грудью и поэтому не могла работать в подземных галереях, а была просевальщицей.

— Да, Филомена… ей наплевать; она спит! — отвечал Захарий. — Какое свинство спать до шести часов!

Он начал натягивать панталоны, но вдруг что-то вспомнил, подошел к окну и растворил его. Селение просыпалось; сквозь щели занавесок замелькали один за одним огоньки. Магё опять заспорили: Захарий высунулся в окно, чтобы подкараулить, не выйдет ли от Пьеррон, живущих напротив, надсмотрщик Дансаэрт, которого подозревали в связи с женой Пьеррона. Катерина утверждала, что сосед дежурил вчера днем при подъемной машине и, следовательно, провел ночь дома, так что Дансаэрт ни в каком случае не мог придти к его жене. Холодный ветер порывами врывался в окно, брать и сестра горячились, отстаивая достоверность своих сведений, как вдруг раздался громкий плач. Это расплакалась Эстеллла в своей колыбели, обезпокоенная холодом.

Магё-отец тоже проснулся и разворчался. Что такое сделалось с его костями? Что это он не может подняться, точно никуда негодный человек! Он ругался так громко, что брат и сестра разом прекратили свой спор. Захарий и Жанлин медленно оканчивали свой туалет; Альзира молча лежала с открытыми глазами, а Ленора и Генрих не проснулись даже и от этого крика и тихо дышали коротким детским дыханием.

— Катерина, подай мне свечу! — закричал Магё.

Она застегнула свою куртку и отнесла свечу в узенький корридор, оставив братьев разыскивать разные принадлежности их костюмов при слабом свете, выходящем из двери. Магё проворно соскочил с постели, а Катерина, в толстых шерстянных чулках, ощупью спустилась с лестницы, зажгла в кухне другую свечу и занялась приготовлением кофе. Башмаки всех членов семейства Магё стояли под буфетом.

— Замолчишь ли ты, гадина! — вскричал отец, выведенный из терпения неумолкавшим криком Эстеллы.

Маленький ростом, как и старик Боньмор, Магё вообще был очень похож на отца: такое же плоское, бледное лицо, такая же большая голова с желтоватыми, коротко остриженными волосами. Он замахал над колыбелью своими большими жилистыми руками, но испуганная Эстелла раскричалась еще больше.

— Оставь ее; ты ведь знаешь, что она не замолчит, — проговорила мать, потягиваясь посредине постели.

Она тоже проснулась и тоже разворчалась: как это глупо никогда не проспать всей ночи спокойно. Точно они не могли уйти без шума, потихоньку! Она лежала, завернувшись по самый подбородок. Её продолговатое с крупными чертами лицо еще не совсем утратило свою красоту, все-таки сильно пострадавшую от вечной нужды и рождения семерых детей. Подняв глаза к потолку, она говорила медленным голосом, между тем как её муж торопливо одевался. Эстелла продолжала кричать, но они не обращали на нее внимания.

— Знаешь ли ты, что у меня нет ни копейки, а сегодня только еще понедельник: до получки остается шесть дней… Так нельзя жить. Все вы заработываете девять франков, а нас десять человек!.. Как же ты хочешь, чтобы доставало на всех?

— Ну, да, девять франков, ворчливо отвечал Магё. — Я и Захарий получаем по три: итого шесть… Катерина и старик — по два: это составит четыре… Четыре и шесть — десять… Да Жанлин — один франк: итого одиннадцать.

— Одиннадцать!.. А ты забываешь воскресенья и другие прогульные дни… Я тебе говорю, что никогда не приходится более девяти франков.

Он молча отыскивал на полу свой кожаный пояс.

— Грешно жаловаться, — заговорил он, наконец, — я еще здоров и крепок. Мне сорок два года, а в эти лета немногие люди остаются забойщиками.

— Все это правда, старина, да нам от этого не легче… By, скажи, что я теперь буду делать? У тебя ничего не осталось денег?

— Два су.

— Оставь их себе на кружку пива… Господи, что же я, в самом деле, буду делать? Ведь этим шести дням конца не будет. Мы должны шестьдесят франков Мэгра, и он третьего дня выгнал меня. Конечно, это не помешает мне пойти к нему опять сегодня, но что если он опять выгонит?..

Она продолжала говорить, лежа неподвижно на постели и закрывая по временам глаза от слабого света свечи. Буфет пуст; младшие дети просят хлеба с маслом; кофе весь вышел, а от воды делаются колики; голодный желудок приходится постоянно обманывать пустым супом с капустой и оттого дни тянутся необыкновенно долго. Она была принуждена возвышать мало-по-малу голос, так как криви Эстеллы заглушали её слова. Магё как будто только сейчас услышал плач ребенка и, вне себя, выхватил малютку из колыбели и бросил ее к матери на постель.

— Возьми, а не то я ее задушу! — пробормотал он с бешенством. — Чорт знает что такое! У этой все есть; эта тварь сосет, а между тем жалуется громче всех!

Эстелла, в самом деле, принялась сосать. Она сразу успокоилась на теплой постели, прикрытая одеялом, и теперь слышалось только тихое чмоканье её губ.

— Кажется, буржуа из Пиолены говорили, чтобы ты пришла к ним? — спросил после короткого молчания отец.

Мать сжала губы с выражением сомнения.

— Да; я с ними встретилась. Они раздают одежду детям бедняков. Пожалуй, я сведу к ним сегодня утром Ленору и Генриха. Еслибы эти буржуа дали мне только сто су!

Опять наступило молчание. Магё окончил свой туалет, постоял с минуту неподвижно, и затем проговорил своим глухим голосом:

— Как же быть? Так все и идет! Постарайся сварить хоть суп… Разговорами ничего не поможешь; лучше идти на работу.

— Правда, — отвечала жена. — Погаси свечу; мне нет надобности видеть, какого цвета мои мысли.

Он задул свечу. Захарий и Жанлин уже спускались с лестницы; отец последовал за ними, и деревянные ступеньки затрещали под их ногами, обутыми в шерстяные чулки. В корридоре и в комнате воцарился мрак. Маленькие дети спали, даже Альзира сомкнула веки. Одна мать лежала теперь с открытыми глазами, да маленькая Эстелла мурлыкала, как котенок, высасывая молоко из отвислой груди истощенной женщины.

Спустившись в нижний этаж, Катерина преже всего занялась чугунным очагом, с решеткой посредине и с двумя шкапами по бокам. В нем постоянно тлел каменный уголь. Компания отпускала на каждую семью восемь гектолитров плохого угля, брошенного в подземных галереях во время его добывания. Он очень трудно разгорался, и молодая дедушка никогда не гасила его на ночь, а только прикрывала уже перегорелыми кусками. Утром она его снова разгребала и насыпала сверху немного свежого, тщательно выбранного угля. Разведя таким образом огонь, она поставила на решетку котелок с водой и присела на полу около буфета.

Комната была довольно большая, во весь нижний этаж, окрашенная зеленоватой краской, цвета незрелого яблока. Содержалась она с чисто фламандской опрятностью: каменный пол был тщательно вымыт и посыпан белым песком. Кроме буфета из крытого лаком соснового дерева, в ней были такие же стулья и стол. На пустых, светлых стенах комнаты резко выделялись наклеенные на них ярко раскрашенные портреты императора и императрицы, подаренные компанией, и изображения солдат и святых, размалеванные золотом. Больше в ней не было никаких украшений, кроме розовой бумажной коробки, стоявшей на буфете, и часов с кукушкой, громко тикавших под потолком. Около двери, выходящей на лестницу, была еще другая, ведущая в погреб. Несмотря, однако, на чистоту, в запертой с вечера комнате стоял запах вареного лука и, смешиваясь с едким запахом угля, отравлял нагретый воздух.

Усевшись перед растворенным буфетом, Катерина задумалась. Из провизии оставалось немного хлеба, достаточное количество белого сыра, но масла — так мало, что его можно было слизнуть за-раз языком. Изо всего этого следовало сделать четыре тартинки. Наконец, она взяла хлеб, изрезала его на ломти, положила на один ломоть сыру, другой — намазала маслом и сложила их вместе. Эти двойные тартинки рабочие брали с собой по утрам на копи. Скоро все четыре тартинки лежали рядом на столе, приготовленные с строгой справедливостью: самая большая была для отца, самая маленькая для Жанлина. Хотя Катерина казалась погруженной в свои хозяйственные соображения, но она не забывала и разсказанной ей братом истории о жене Пьеррона и надсмотрщике Девушка приотворила наружную дверь и заглянула на улицу. Ветер дул попрежнему; безчисленные огоньки перебегали по длинным фасадам низеньких домиков, из которых доносился глухой шум пробуждающагося люда. Двери отворялись, и темная вереница рабочих исчезала вдали. Не глупа ли она, что подсматривает, рискуя простудиться, тогда как нагрузчик подъемных ящиков спит себе преспокойно дома, в ожидании шести часов, когда ему надо будет снова отправляться к месту своих занятий? Но она все-таки не затворяла двери и не сводила глаз с противоположного дома, находящагося по другую сторону садиков. Наконец, дверь итересующого ее дома растворилась и любопытство девушки удвоилось. Но это вышел не Дансаэрт, а младшая из Пьеррон, Лидия, отправлявшаяся на работу в копях.

Свистящий шум пара заставил Катерину оглянуться. Она захлопнула дверь и побежала к очагу: вода закипела и, расплескиваясь через край, заливала огонь. Кофе больше не было, и Катерина довольствовалась тем, что вновь переварила вчерашнюю кофейную гущу и подсластила ее сахарным песком. В это самое время в комнату вошли братья и отец.

— Да, — воскликнул Захарий, уткнув нос в свою кружку. — От этого напитка не заболит голова.

Магё с покорностью пожал плечами.

— Все-таки это горячо и притом вкусно.

Жанлин подобрал со стола крошки хлеба и ссыпал их в свою кружку. Окончив свой кофе, Катерина разлила оставшуюся в кофейнике жидкость в бутылки из белой жести. Все четверо пили стоя, наскоро, еле освещенные коптившей свечкой.

— Ну, кончили ли мы, наконец? — воскликнул Магё. — Подумаешь, что мы живем процентами с капитала!

Дверь наверх оставалась растворенной и оттуда послышался голос жены Магё:

— Возьмите с собой весь хлеб: у меня осталось немного вермишели для детей.

— Да, да, — отвечала Катерина.

Она прикрыла огонь и поставила в уголке решетки остатки супа для деда, который найдет его горячим, возвратившись домой в шесть часов. Каждый из членов семьи Магё вытащил из под буфета свои башмаки, перекинул через плечо бичевку с привязанной к ней бутылкой с кофе, и положил тартинку за спину, между рубашкой и курткой. Задув свечу и заперев на ключ дверь, они вышли на улицу; мужчины — впереди, девушка — сзади. Дом снова погрузился в темноту.

— Ну, вот! Мы, значить, пойдем вместе, — проговорил человек, вышедший из соседнего дома.

Это был Левак с своим сыном Вебером, двенадцатилетним мальчиком, большим приятелем Жанлина. Удивленная Катерина, с едва сдерживаемым смехом, нагнулась к уху Захария. Как, Бутелу даже не дождался, пока муж уйдет из дома?

Огней в селении становилось все меньше и меньше. Наконец, хлопнула последняя дверь и все снова погрузилось в сон; маленькие дети и женщины остались досыпать на своих постелях, где им было теперь просторнее. От заснувшого селения до копей, попрежнему глухо гудевших, тянулась вереница людей, обдуваемых со всех сторон порывами ветра. Это шли на работу углекопы, сложив на груди руки и пошевеливая плечами. От тартинок, лежавших у них за спинами, все они казались горбатыми. Рабочие дрожали от холода в своих тонких холщевых одеждах, но все-таки не прибавляли шагу и шли медленно, точно стадо по дороге, топоча ногами.