ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.. I.

Беззвездной темной ночью одинокий путник шел по большой дороге из Маршьена в Монсу. Эти два города отстоят не более как на десять километров друг от друга, если идти прямо через свекловичные поля. Темнота была так велика, что путник не мог даже различать почву под своими ногами, и только по свободно разгуливающему ледяному мартовскому ветру можно было догадываться, что дорога идет по гладкой, совершенно открытой местности. Ни одного дерева не росло по сторонам этой дороги, и она, прямая и правильная, казалась какой-то безконечной плотиной среди окружавшого мрака.

Путник вышел из Маршьена около двух часов утра. Плохо защищенный от холода своей изношенной курткой из бумажной материи и плисовыми панталонами, он шел быстрыми шагами. Небольшой узелок, обернутый сверху клетчатым платком, очень стеснял его, и он безпрестанно перекладывал его с одного локтя на другой, чтобы можно было поглубже засунуть в карманы панталон руки, окоченевшия от ветра. В голове этого безприютного и натерпевшагося человека была только одна мысль, что, может быть, к утру сделается теплее. Вздрагивая от холода, он шел по этой дороге уже около часу, как вдруг налево, километрах в двух от Монсу, показался красноватый огонь. Как будто висели в воздухе три жаровни с раскаленными углями. Сначала путник приостановился, объятый страхом, но затем не мог устоять против печальной необходимости отогреть хоть на минуту замерзавшие руки.

Дорога спустилась в ложбину, и видение исчезло. Направо от путника тянулся досчатый забор, за которым шло полотно железной дороги; влево разстилалась слегка покатая местность, поросшая травой, и виднелись неясные очертания каких-то стен, словно там была целая деревня, с правильно расположенными низенькими домиками. Путник прошел еще шагов двести. Вдруг на повороте дороги он снова увидел огни, уже совсем перед собою, и все-таки не мог понять, как это они горят так высоко в небе, точно три дымящияся лупы. Вскоре другая картина отвлекла его внимание от неба и заставила обратиться к земле. Он увидел темную, громадную массу всевозможных построек, над которыми возвышался силуэт заводской трубы. Кое-где в закопченных окнах виднелся свет; пять-шесть фонарей, висевших снаружи, слабо освещали ряды почерневших бревен, казавшихся какими-то гигантскими подмостками. Эта фантастическая картина была окутана дымом, и среди ночной тишины слышалось только могучее дыхание невидимого паровика.

Путник понял, что перед ним находятся копи, и устыдился своего недавнего страха. Что пользы идти туда? Наверное, там не найдется для него работы. Вместо того, чтобы направиться к видневшимся зданиям, он решился, наконец, взобраться на насыпь, на которой горел в трех чугунных жаровнях каменный уголь, освещая и в то же время согревая работавших там людей. Этим рабочим, вывозившим ненужную землю, приходилось работать поздно. Путник слышал теперь шум тележек, двигавшихся по рельсам, и мог различить около огней силуэты рабочих, сваливавших землю.

— Здравствуйте! — сказал он, подходя к человеку, стоявшему у одной из жаровен.

Это был старик возчик. Он стоял, повернувшись спиной к огню. На нем была надета вязаная фиолетового цвета фуфайка, а голову прикрывала шапка из шкурки кролика. Большая, желтоватой масти лошадь, не шевелясь, точно каменная, терпеливо ожидала, пока опорожнят все шесть привезенных ею тележек. Рыжеватый, сухопарый рабочий, занимавшийся разгрузкой их, неторопливо и сонно делал свое дело, налегая рукою на рычаг. Ветер еще более усилился и, словно косою, резал своим ледяным и правильным дыханием.

— Здравствуйте, — отвечал старик.

Наступило молчание. Путник чувствовал, что на него смотрят подозрительно, и поспешил объяснить, кто он такой.

— Меня зовут Этьен Лантье, я по машинной части, — сказал он. — Нет ли у вас работы?

Огонь ярко освещал его. Это был красивый, темноволосый молодой человек, лет двадцати или двадцати одного года, крепкий на вид, несмотря на то, что не отличался массивностью сложения, а скорее был тонок и худощав.

Возчик видимо успокоился я отвечал, покачав головой:

— Работы по машинной части?.. Нет, нет! Вчера еще приходили двое. Ничего нет.

Налетевший порыв ветра прервал разговор. Затем Этьен спросил, указывая на темную массу строений:

— Это копи? Да?

Старик не мог тотчас отвечать на вопрос: его задушил страшный приступ кашля. Наконец он откашлялся и плюнул на красноватую от пламени землю, на которой немедленно образовалось черное пятно.

— Да; копь Ворё… Вот тут близко жилье…

Он протянул руку по направлению к селению. Там виднелись те самые низенькие домики, которые неясно выступали из темноты, когда Этьен подходил к копям. Тележки были опорожнены и старик двинулся вперед, медленно ступая своими сведенными ревматизмом ногами; лошадь тоже тронулась, с напряжением идя между рельсами; налетевший порыв ветра взъерошил её шерсть.

Теперь в Ворё уже не было ничего фантастического. Этьен, позабывши отогреть около огня свои окоченевшие руки, смотрел вокруг себя и мало-по-малу различал отдельные части копей: пропитанный смолою сарай, в котором производилась сортировка угля сквозь решето, высокую постройку над шахтой; обширное помещение, занятое подъемною машиною; четыреугольную башенку, где помещалась помпа, выкачивающая воду из шахты. Эти копи, с их кирпичными строениями, сбившимися в кучу на дне глубокой ложбины, и с высокой трубой, возвышавшейся, как грозный рог, представлялись Этьену страшным чудовищем, притаившимся тут, чтобы броситься на мир и пожрать его. Не сводя глаз с копей, он в то же время размышлял о своем собственном положении безприютного бродяги, напрасно отыскивающого вот уже в течение восьми дней хоть какой-нибудь работы. Он вспомнил о своей жизни в мастерской железной дороги, вспомнил о пощечине, данной им начальнику, о том, как его прогнали из Лилля, как гнали отовсюду. В субботу он был в Маршьене, где, говорили, есть работа, ходил на механические заводы, и нигде, ничего: ни на заводах, ни в Сонневилле. Он провел воскресенье на лесном дворе, спрятавшись между бревнами, но сторож выгнал его оттуда в два часа ночи. Нет более ни гроша, нет даже крошки хлеба… Он бродить теперь наугад по дорогам, не зная даже, куда укрыться от пронизывающого насквозь ветра, и не может себе представить, что с ним будет дальше… Да, это действительно были каменноугольные копи. Кое-где мерцавшие фонари освещали плиты угля; через дверь, распахнувшуюся с шумом, он увидел пышущия пламенем печи. До него доносилось пыхтение работающей помпы, медленное и могучее, точно дыхание задыхающагося чудовища.

Рабочий, разгружавший перед тем тележки, сидел теперь согнувшись и даже ни разу не взглянул на Этьена. Молодой человек поднял свой узелок, упавший на землю, и собирался уже снова тронуться в путь, как вдруг вблизи его раздался кашель возчика. Старик медленно выходил из темноты, а за ним следовала лошадь, опять тащившая шесть тележек, снова нагруженных.

— В Монсу есть фабрики? — спросил молодой человек.

Старик сплюнул чем-то черным на землю и отвечал среди завывания ветра:

— О, в фабриках там нет недостатка! Надо было это видеть года три-четыре тому назад! Все кругом пыхтело; недоставало рабочих рук, и никогда столько не зарабатывали, как в то время… И вот, понемногу, начали подтягивать брюхо. Жалость смотреть, что творится во всей стране: рабочих распускают, мастерския закрываются одна за другой… Может быть, император в этом и не виноват, но зачем он воюет в Америке? Я не говорю уже о том, что скот мрет от холеры, как и народ.

Разговаривающие перебрасывались между собой короткими отрывочными жалобами. Этьен разсказывал о своих безполезных поисках в течение целой недели. Стало быть, надо умирать с голода?.. Скоро все дороги запрудятся нищими.

— Да, — говорил старик, — это нехорошо кончится; Бог не допустит, чтобы столько христиан было выброшено на улицу.

— Мяса не каждый день и понюхаешь.

— Хоть бы хлеба-то хватало.

— Правда. Хоть бы только хлеба хватало.

Их голоса терялись в меланхолическом завывании ветра.

— Вот Монсу там, — громко заговорил старик, поворачиваясь на юг.

Он протянул руку и указывал пальцем на невидимые заводы и фабрики, по мере того, как называл их. Там, в Монсу, сахарный завод Фовеля еще в ходу, но завод Готона уже сократил свои работы. Трезвонят как следует только канатная фабрика Блёза, работающая канаты для копей, да Дютильёль с своей хлебной вывозной торговлей. Затем он размахнул рукой по северу, обнимая жестом добрую половину горизонта: мастерския Сонневилля не получили и двух третей своих обычных заказов; из трех доменных печей на железных заводах в Маршьене работают только две; наконец, стеклянному заводу Гажбуа грозит забастовка рабочих, так как поговаривают об уменьшении заработной платы.

— Я знаю, знаю, — повторял молодой человек. — Я везде побывал.

— Мы еще кое-как тянемся, — прибавил старик, — хотя угля стало добываться меньше. Посмотрите прямо перед вами на Викторию: там горят только две батареи коксовых печей.

Он харкнул, перепряг в пустые тележки свою дремлющую лошадь и пошел вслед за нею.

Теперь Этьен мог созерцать целую область. Ночь стояла все такая же темная, но рука старика как будто бы наполнила окрестность страшными картинами людского горя, которые молодой человек чувствовал в эту минуту и вокруг себя, и повсюду в безпредельном пространстве. Не стоны ли голодных разносил по пустынным полям этот мартовский ветер? Он дул с бешенством, точно будто суля смерть всякому труду, предсказывая страшную нищету, которая унесет со света много, много людей. С блуждающими глазами, Этьен старался проникнуть в ночной мрак, сгорая желанием и в то же время страшась увидеть то, что могло представиться его взорам. Но все сливалось и тонуло в темноте ночи, и видно было вдалеке только пламя доменных и коксовых печей. Там батареи целой сотни труб, неправильно разбросанных, представляли линию красных огней, а несколько левее поднимались к небу, точно гигантские факелы, две башни, увенчанные голубоватым пламенем. Это зрелище производило грустное впечатление пожара. На грозном небе не сияло иных звезд, кроме ночных огней этой страны угля и железа.

— Вы не из Бельгии ли? — раздался позади Этьена голос возчика, возвратившагося с новой кладью.

На этот раз он привез только три тележки: в подъемном ящике сломалась гайка и остановила всю работу на добрую четверть часа. Внизу водворилось глубокое молчание; не слышно стало глухого грохота тележек. До слуха долетали только отдаленные удары молота по листу железа.

— Нет, я с юга, — отвечал молодой человек.

Рабочий, опорожнявший тележки, выгрузил их и присел на землю, очень довольный случившейся поломкой. Он все также угрюмо молчал и только глядел своими большими потухшими глазами на возчика, как будто утомленный его болтовней. В самом деле, старик никогда не проявлял такой болтливости. Можно было предположить, что или незнакомый молодой человек очень понравился ему, или им просто овладело то страстное желание поболтать, которое иногда заставляет старого человека разсуждать вслух с самим собой.

— А я из Монсу и зовут меня Боньмор, — сказал он.

— Это прозвище? — спросил удивленный Этьен.

Старик самодовольно усмехнулся и, указывая на Ворё, проговорил:

— Да, да… Меня три раза вытаскивали оттуда чуть не по кусочкам: в первый раз вытащили с обгорелой шкурой, во второй — набитым землей по самую глотку, а в третий — наглотавшимся столько воды, что брюхо у меня раздулось, как у лягушки… Когда товарищи увидели, что я вовсе не хочу умирать, тогда они, для смеху, и прозвали меня «Боньмор».

Его хорошее настроение духа удвоилось, и он даже засмеялся. Смех этот походил на скрип плохо смазанного блока и перешел в страшный приступ кашля. Свет от жаровни падал теперь прямо на него и освещал его большую голову, покрытую совсем белыми, редкими волосами, и плоское, мертвенно-бледное лицо, испещренное синеватыми пятнами. Он был маленького роста, с огромной шеей, вывороченными наружу икрами и пятками, длинными руками, квадратные кисти которых доставали до его колен. Как его неподвижно стоявшая лошадь, повидимому, вовсе не ощущала холода и казалась каменной, так и он не обращал ни малейшого внимания на ледяной ветер, свиставший ему в уши. Откашлявшись, он плюнул, и на земле опять осталось черное пятно.

Этьен смотрел то на старика, то на черное пятно на земле.

— Вы давно работаете в копях? — спросил он.

Боньмор широко развел руками.

— Давно ли? О, да! — воскликнул он. — Мне еще не было восьми лет, когда я в первый раз спустился под землю, именно здесь, в Ворё; а теперь мне пятьдесят восемь. Посчитайте-ка, сколько выходит? Я исполнял там всевозможные работы. Покуда был мал, я находился при снаряде, который передвигает там, под землей, нагруженные тележки в одну сторону, а пустые — в другую. Потом, когда стал в силах таскать тележку, я сделался откатчиком. А затем, целых восемнадцать лет, был забойщиком. После того, по милости моих проклятых ног, меня поставили на земляные работы, и я засыпал и чинил подземные галереи до тех пор, пока доктор не велел совсем вывести меня из под земли. Он сказал, что иначе я останусь там навсегда. Вот уже пят лет, как я справляю должность возчика… Гм… Недурно: поработать на копях пятьдесят лет и из этих пятидесяти, сорок пять пробыть под землей!

Куски раскаленного угля, выпадавшие по временам из жаровни на землю, набрасывали на бледное лицо старика кровавую тень.

— Они советуют мне отдохнуть, — продолжал он, — а я не хочу; я не такой дурак, каким они меня считают… Я еще отлично проработаю два года, то есть, до шестидесяти лет, и тогда мне дадут пенсию в сто восемьдесят франков. Если же я распрощаюсь с ними сегодня, то они мне назначат только сто пятьдесят. Ведь они хитрые, черти! К тому же, я еще здоров и крепок… Вот только мои ноги… Это, видите ли, вода забралась под кожу; она частенько поливала меня, когда я был забойщиком. Бывают дни, когда я без крику не могу пошевелить лапой.

Он снова раскашлялся.

— С тех пор вы и кашляете? — спросил Этьен.

Старик отрицательно помотал головой, затем, откашлявшись, отвечал:

— Нет, нет; это я простудился в прошлом месяце. Прежде я никогда не знал кашля, а теперь никак не могу отвязаться от него. И что всего забавнее, я харкаю, харкаю…

Ему опять понадобилось прочистить гордо, и он выплюнул что-то черное.

— Это кровь? — решился, наконец, спросить Этьен.

Боньмор медленно обтер рот рукою.

— Это уголь… Во мне его столько, что хватит на топливо до конца моих дней, а между тем, ведь уже пять лет, как нога моя не была там, под землей. Нужно думать, что он лежал внутри меня в магазине, а я об этом и не догадывался. Как видно, он долго сохраняется!

Наступило молчание. Правильные удары молота раздавались вдалеке; ветер жалобно свистел, точно будто стоны голодных и измученных людей неслись из ночной темноты. Стоя перед колеблющимся пламенем жаровни, старик весь предался воспоминаниям прошлого и продолжал говорить, слегка понизив голос. Да, это верно, что он и его семья работают на копях не со вчерашнего дня! Их род служит компании копей в Монсу с самого их основания, а это было очень давно: сто шесть лет тому назад. Его прадед, Гильом Магё, пятнадцатилетним мальчишкой, открыл богатые залежи каменного угля в Рекильяре. Это были первые копи компании, теперь уже заброшенные, и находились около сахарного завода Фовеля. Вся страна знала, что честь открытия принадлежала деду, и даже копи назывались его именем. Боньмор не знал его и только слышал по разсказам, что это был человек крупного телосложения, очень, очень сильный, и умер в старости, шестидесяти лет. Затем следовал отец Боньмора, Николай Магё, прозванный «красным». На сороковом году он погиб здесь, в Ворё, на этих самых копях, которые тогда только-что начинали разработывать. Случился страшный обвал, и Николай Магё так и оставил под землей и свои кости, и свое мясо. Двое дядей старика и три брата погибли здесь же, только уже позднее. Он сам, Винцент Магё, вышел из под земли почти целым, если только не считать ноги, которые плохо служат, и слывет поэтому большим хитрецом. Что же делать, в конце концов? Нужно работать. Это занятие переходит от отца к сыну, точно так же, как переходило бы какое-нибудь другое ремесло. Его сын, Туссэн Магё, его внук и, наконец, вся его семья, которая живет там, напротив — все работают в копях. Сто шесть лет возиться около каменного угля, подростки после стариков, и все у одного хозяина! Гм!.. Немногие буржуа могут так подробно разсказать свою родословную!

— Хорошо, если бы было всегда что есть! — снова пробормотал Этьен.

— Я тоже говорю: жить можно, пока есть хлеб.

Боньмор замолчал и смотрел на видневшиеся вдали домики, в которых начали мелькать, один за другим, огоньки. На колокольне Монсу пробило четыре часа; холод становился ощутительнее.

— А она богата, ваша компания? — спросил Этьен.

Старик приподнял плечи и затем опустил их с таким жестом, как будто они подломились под тяжестью экю.

— О, да, о, да!.. Может быть, не так богата, как её соседка, компания в Анзене, но все-таки миллионы и миллионы… даже и не сосчитаешь… Девятнадцать копей, из которых тринадцать разработываются: Ворё, Виктория, Кручина, Сен-Тома, Магдалина, Фётрм-Кантель и еще другия. Шесть разработаны или проветриваются, как Рекильярския… Десять тысяч рабочих; участки в шестидесяти семи общинах; пять тысяч тонн ежедневной добычи угля; железная дорога, соединяющая все копи… А сколько мастерских, фабрик!.. О, да, да, есть деньжонки!

Раздался грохот тележек по подмосткам, и лошадь возчика тотчас зашевелила ушами. Подъемный ящик починили; рабочие снова принялись за свою прерванную работу. Перепрягая лошадь, чтобы спустить с насыпи пустые тележки, старик ласково разговаривал с животным:

— Не надо привыкать к болтовне, дрянная лентяйка! — говорил он. — Что, если бы господин Геннебо знал, чем ты занимаешься вместо того, чтобы работать!..

Этьен задумчиво смотрел в окутанное мраком пространство.

— Стало быть, эти копи принадлежать господину Геннебо? — спросил он.

— Нет, — отвечал старик, — господин Геннебо только главный директор и точно так же получает плату, как и мы.

— Кому же, наконец, все это принадлежит? — снова спросил Этьен, проводя рукою по воздуху.

Боньмор едва не задохнулся от жестокого приступа кашля, наконец, откашлявшись и обтерев с губ черную пену, он проговорил:

— Гм!.. Кому это все принадлежит?.. Этого мы не знаем. Людям, надо полагать…

Он указал рукою на какое-то отдаленное и невидимое место, населенное этими «людьми», на которых семья Магё работала более столетия. В голосе старика слышался какой-то религиозный страх, как будто бы он говорил о неприступной скинии, скрывающей никогда никем невиденное божество, которому Магё отдавали свое мясо.

— По крайней мере, хоть бы можно было досыта наедаться хлебом! — машинально произнес еще раз Этьен, погруженный в раздумье о своем положении.

— Конечно, если бы хлеба было всегда вволю, то чего лучше!

Лошадь тронулась с места; возчик тоже скрылся в темноте, медленно переступая своими больными ногами. Рабочий, остававшийся около места, где сваливалась земля, даже не пошевелился и продолжал сидеть, скорчившись, уткнув подбородок между коленями и смотря в пространство своими большими потухшими глазами.

Этьен держал свой узелок в руках, но все еще медлил снова тронуться в путь. Он чувствовал, как налетавшие порывы ветра оледеняли его спину, между тем как груди было страшно жарко от огня жаровни. Может быть, ему все-таки следует поискать места на копях: старик мог и не знать — есть или нет места; к тому же, он теперь решился взяться за какую угодно работу. Куда идти и что с ним будет в этой, отощавшей от приостановки работ, стороне? Придется умереть под забором, как какая-нибудь бездомная собака… Впрочем, он все еще несколько колебался, — на него навевали какой-то страх эти копи, окутанные ночной темнотой. Ветер, казалось, все усиливался, точно будто он дул из какого-то постоянно расширявшагося пространства. Ни признака разсвета не показывалось на мертвом небе; только доменные и коксовые печи попрежнему пылали, распространяя вокруг себя красноватый свет и нимало не освещая отдаленных окрестностей. Копи, засевшия на дне лощины и похожия на притаившееся злое чудовище, начинали еще сильнее гудеть и тяжелее и медленнее дышать, как будто с трудом переваривая массу пожранного человеческого мяса.