IV.

Когда Магё, оставив Этьена у Рассенёра, пришел домой, Катерина, Захарий и Жанлин уже сидели за столом и оканчивали свой суп. Рабочие возвращались с копей всегда такими голодными, что садились за стол, не снимая промокшого насквозь платья и не умываясь. Кто приходил первым, тот и принимался за еду, не дожидаясь других, и стол оставался накрытым чуть не с утра до вечера, так как почти всегда кто-нибудь из членов семьи мог придти каждую минуту, наскоро съесть свою порцию и опять уйти на какую-нибудь экстренную работу.

Еще не переступив через порог, Магё увидел разложенную провизию. Он не сказал ни слова, но тревожное лицо его прояснилось. Все утро его не покидала забота о том, что буфет — пуст, что в доме нет ни кофе, ни масла, и, отбивая киркой каменный уголь, задыхаясь в глубине узкой галереи, он не переставал возвращаться к этим печальным мыслям. Как-то справится жена и что будет, если она возвратится домой с пустыми руками? И вот теперь, как видно, все есть! Она после разскажет ему, откуда все это взялось. Он даже засмеялся от удовольствия.

Катерина и Жанлин уже встали из-за стола и, стоя, пили свой кофе, между тем как Захарий, не насытившийся супом, отрезал большой ломоть хлеба и ел его, намазав маслом. Он очень хорошо видел кусок студня, который Альзира развернула и положила на тарелку, но, тем не менее, не дотрогивался до него, зная, что это для отца. Все трое выпили после супа по большому стакану свежей воды.

— Пива нет, — сказала Магё, когда её муж сел в свою очередь за стол. — Мне хотелось сберечь немного денег… Но, если ты хочешь, Альзира сбегает сейчас и возьмет пинту.

Он посмотрел на нее и окончательно расцвел. Как, у ней есть даже и деньги!

— Нет, нет! — отвечал он. — Я выпил кружку и больше не надо.

Он принялся за еду, медленно зачерпывая ложкой похлебку, приготовленную из картофеля, порея, щавеля и верхом налитую в чашку, которая заменяла тарелку. Магё-мать, не спуская с рук Эстеллы, помогала Альзире подавать на стол, придвинула поближе к мужу масло и студень и поставила на огонь кофе, чтобы он не простыл.

Между тем около буфета уже был поставлен ушат, сделанный из распиленной поводам бочки, и Катерина начала мыться первая, наполнив его теплой водой. Она сняла с головы чепчик, затем совершенно спокойно скинула панталоны, куртку и рубашку. Привыкнув с восьмилетнего возраста мыться таким образом при всех, она не видела в этом ничего неприличного и только повернулась лицом к стене, а затем начала усиленно намыливать себя черным мылом. Никто не обращал на нее внимания; даже Ленору и Генриха она нисколько не интересовала. Вымывшись, Катерина, нагая, поднялась по лестнице в верхнюю комнату, оставив свою смоченную рубашку и прочие принадлежности костюма сложенными в кучу на полу кухни. Очередь мыться была теперь за братьями, но между ними завязался спор: Жанлин торопился первым забраться в ушат, под тем предлогом, что Захарий все еще жует, а тот не пускал его, говоря, что сделал любезность Катерине, уступив ей чистую воду, но вовсе не хочет пачкаться после мальчишки, тем более что Жанлин всегда до того загрязнит воду, что она сделается годною на чернила для школы. Ссора окончилась тем, что они оба разом залезли в ушат и мылись вместе, даже помогая друг другу намыливать спину. Затем, точно так же как и сестра, они побежали наверх.

— Сколько они всегда нагрязнят! — проговорила Магё, собирая с полу платье, чтобы развесить его для просушки. — Хоть бы ты, Альзира, подтерла немного.

За стеной послышались крики и началась возня. Слышны были ругательства мужчины, плач женщины, топот ног и глухие удары, точно кто-то колотил по пустой тыкве.

— Левак задает жене встрепку, — порешил спокойно Магё, выскабливая ложкой дно чашки. — Странно, Бутелу уверял, что суп готов.

— Какже, готов! — проговорила, его жена. — Я видела, на столе лежали овощи, даже еще не очищенные.

Крики усилились; страшный толчек потряс стены, и затем все смолкло. Тогда Магё, проглотив последнюю ложку похлебки, заключил с видом невозмутимого судьи:

— Это понятно, если суп не был готов.

Выпив полный стакан воды, он приступил к студню, разрезывая его на квадратные кусочки и накладывая кончиком ножа на хлеб. Никто не говорил ни слова, пока отец ел. Сам он молча утолял голод; ему показалось, что студень не такой, какой бывает в лавке Мэгра, стало быть, его взяли где-нибудь в другом месте, но он все-таки ни о чем не разспрашивал жену. Он сделал только один вопрос: спит ли еще старик наверху? Нет, дед уже ушел на свою обычную прогулку. И снова воцарилось молчание.

Запах мяса привлек внимание Леноры и Генриха, нашедших себе забаву: они проводили по полу ручейки из пролитой на нем воды. Ребятишки подошли к отцу и стали перед ним, мальчик впереди своей сестры. Они следили за каждым куском, и глаза их загорались надеждою, когда отец брал студень с тарелки, но тотчас омрачались, лишь только он подносил его к своему рту. Алчность до того мучила их, что они побледнели и слюни выступили у них на губах. Наконец Магё заметил это.

— Разве детям не давали студня? — спросил он.

Магё замялась.

— Ты знаешь, что я не люблю этой несправедливости, — продолжал он. — У меня проходит аппетит, когда они стоять около меня и выпрашивают кусочек.

— Конечно, им давали! — вскричала она с сердцем. — Если ты будешь их слушать, то можешь отдать им и свою долю, и доли других: они все будут есть, пока не лопнут… Не правда ли, Альзира, ведь мы все ели студень?

— Конечно, мама, — отвечала маленькая горбунья, лгавшая в подобных случаях с апломбом взрослой женщины.

Ленора и Генрих стояли неподвижно, возмущенные этой ложью. Зачем же их всегда секут, когда они говорят не правду? Маленькия сердца ребятишек тоскливо сжались, и им очень хотелось сказать, что их не было в комнате в то время, когда другие ели студень.

— Подите прочь! — твердила мать, отгоняя их в другой угол кухни. — Постыдились бы всякий раз смотреть в тарелку отца. Если бы даже он и один ел мясо, так ведь он зато работает, а вы, мелюзга, только еще и умеете, что есть!..

Но отец подозвал их. Он посадил Генриха на левое колено, Ленору на правое и стал вместе с ними доедать студень. Каждый получал свою долю, разрезанную на маленькие кусочки, и вполне осчастливленные дети с жадностью пожирали мясо.

Встав из-за стола, Магё сказал жене:

— Нет, не наливай мне кофе: я прежде вымоюсь… Помоги только вылить грязную воду.

Они взяли за ручки ушат, вынесли его за дверь и вылили в ручей. В это время Жанлин, переодевшись наверху в сухое платье, сходил с лестницы. На нем были штаны и блуза из шерстяной материи, еще слишком широкия для него, но уже негодные для Захария, которому принадлежали прежде. Видя, что он старается незаметно пробраться к растворенной двери, мать остановила его.

— Ты куда идешь?

— Туда…

— Куда — туда?.. Слушай: поди, набери в вечеру зелени для салата. Слышишь? Если ты не принесешь салата, я с тобой разделаюсь!

— Хорошо, хорошо!

Он ушел, засунув руки в карманы, волоча ноги, обутые в деревянные башмаки, и раскачиваясь своим худеньким телом десятилетнего мальчишки, как настоящий старый углекоп. Захарий, в свою очередь, тоже спустился сверху. Он был одет более тщательно, и черное с голубыми полосками шерстяное трико плотно облегало его стан. Отец крикнул ему, чтобы он пораньше приходил домой, но Захарий ничего не отвечал, только кивнул головой и вышел, с трубкой в зубах.

Ушат снова наполнили теплой водой, и Магё начал медленно снимать куртку. По знаку матери, Альзира увела детей играть на улицу. Многие углекопы, не стесняясь, мылись на глазах всей своей семьи, но Магё не любил этого и хотя не осуждал прямо своих товарищей, однако, говорил, что только детям хорошо полоскаться вместе.

— Что ты делаешь наверху? — крикнула Магё Катерине, подходя в лестнице.

— Я разорвала вчера платье и теперь чиню его, — отвечала девушка.

— Хорошо… Не сходи вниз, отец моется.

Магё решилась, наконец, положить Эстеллу на стул, и девочка не раскричалась, по обыкновению, а смирно лежала, пригретая огнем очага, и смотрела на своих родителей безсмысленными глазами. Магё, совсем раздетый, присел на корточки перед ушатом, окунул в него голову и принялся намыливать ее черным мылом, постоянное употребление которого обезцвечивает из поколения в поколение волосы и придает им желтоватый цвет. Потом он влез весь в ушат, намылил себе грудь, живот, руки, ноги и принялся скоблить их обеими руками. Жена стояла перед ним и смотрела на него.

— Скажи, — начала она, — я обратила внимание на твое лицо, когда ты вошел в комнату… Ты очень безпокоился, да? — А когда увидел провизию, то сейчас же повеселел… Представь, буржуа из Пиолены не дали мне ни одного су. О, они были очень любезны и надавали ребятишкам разных вещей! Мне было стыдно приставать к ним; к тому же это выклянчивание всегда становится мне поперек горла.

Она на минуту замолчала и, опасаясь, чтобы Эстелла не свалилась со стула, поправила ее. Отец продолжал скоблить кожу, не предлагая ни одного вопроса об интересовавшем его предмете и спокойно ожидая, что жена разскажет ему все.

— Нужно тебе сказать, что Мэгра отказал мне. О, наотрез! Прогнал, как собаку… Можешь себе представить, весело ли мне было! Шерстяные платьица греют, но супа из них не сваришь, правда?

Он все также молча поднял голову. Ничего в Пиолене, ничего у Мэгра! Откуда же все взялось? Она в это время засучивала рукава, приготовляясь, по обыкновению, мыть ему спину. Магё очень любил, когда жена терла его изо всей силы. Она взяла мыло и принялась тереть ему плечи, а он напрягал все свои мускулы, чтобы не гнуться под её сильными руками.

— Ну, я снова зашла к Мэгра и ужь столько наговорила ему, столько!.. Я сказала ему, что у него нет сердца, что если только есть на свете справедливость, то ему непременно будет за нас худо… Это ему наскучило; он все отворачивался от меня и ему очень хотелось убежать…

Вымыв плечи, она принялась за спину и терла ее с таким усердием, что скоро кожа Магё заблестела не хуже кастрюль, отполированных в субботнюю чистку. От этой непрерывной, усердной работы пот лил ручьями с Магё-жены, и она запыхалась до того, что едва могла говорить.

— Наконец, он назвал меня старой прицепой… Хлеб Мэгра будет нам давать до субботы; но всего лучше, что он дал взаймы сто су… Я взяла у него масла, кофе, цикорию и хотела еще взять студня и картофеля, да заметила, что он начал ворчать… Я истратила семь су на студень и восемнадцать на картофель; стало быть, у меня остается три франка семьдесят пять сантимов на рагу и на приварок… Ну, кажется, я не даром потеряла утро?

Теперь она принялась вытирать мужа тряпкой. Вполне счастливый, не думая о новом долге, который придется платить чуть не завтра, он громко разсмеялся и заключил в объятия жену.

— Оставь, глупый, ведь ты мокрый и меня вымочишь… Только я боюсь, что Мэгра замышляет…

Она хотела сообщить свои опасения насчет Катерины, но вдруг остановилась. К чему тревожить отца? Это поведет в нескончаемым историям.

— Что такое замышляет? — спросил Магё.

— Замышляет на нас насчитать. Когда он напишет счет, надо напомнить Катерине, чтобы она хорошенько проверила его.

Магё чувствовал себя как будто помолодевшим, от крепкого растирания, кровь заходила в нем быстрее, а мягкая тряпка, которой вытирала его жена, приятно щекотала ему волосы на груди и на руках. Он снова обнял жену и на этот раз держал ее крепко. Каждая ванна оканчивалась подобною сценою: Магё говорил, что это его дессерт, и притом не стоющий ни гроша. Она, шутя, отталкивала его.

— Ну, не глуп ли ты, ах, как глуп! Посмотри, Эстелла на тебя глядит… Подожди, я поверну ее лицом к стене.

— Ну, да, много она смыслит!

Выпустив, наконец, из объятий жену, Магё надел сухие панталоны. Он любил после ванны посидеть некоторое время с обнаженным торсом. На его белой, как у малокровной девушки, коже виднелись старые рубцы от поранений о жесткий уголь, — «прививки», — как называли их углекопы, гордившиеся этими следами, оставляемыми тяжелой подземной работой. Нежась, он расправлял свои массивные руки, свою грудь, блестевшую, как мрамор, и прорезанную голубоватыми жилками. Летом все углекопы выходили в таком виде, полуобнаженные, на улицу и становились в дверях своих домов. Магё и теперь, несмотря на сырую погоду, вышел на минуту за дверь и перекинулся острым словцом с товарищем, стоявшим тоже с голой грудью, по ту сторону садиков. В дверях других домов показались еще несколько углекопов Ребятишки, возившиеся на тротуарах, подняли головы и тоже смеялись, разделяя веселое настроение рабочих, выставивших на вольный воздух свои утомленные мускулы.

Все еще не надевая рубашки, Магё принялся наконец за свой кофе и передал жене о столкновении с инженером по поводу дурного крепления подземных галерей. Он теперь успокоился, отдохнул и, одобрительно кивая головой, выслушивал благоразумные советы жены, которая всегда выказывала в этих делах очень много здравого смысла. Её постоянное мнение было то, что ничего не выиграешь, если пойдешь наперекор компании. Затем она разсказала ему о посещении г-жи Геннебо. Оба они были этим очень польщены, хотя и не высказывали своего удовольствия вслух.

— Можно теперь сойти? — спросила Катерина сверху лестницы.

— Можно, отец обсушивается перед огнем.

Молодая девушка надела свое праздничное платье из синего поплина, побелевшее и истершееся уже в складках; на голове у неё был простенький чепчик из черного тюля.

— Н-ну! Как ты разоделась!.. Куда же это ты идешь?

— В Монсу, купить ленту к чепчику. Я сняла с него старую; она очень засалилась.

— Так у тебя есть деньги?

— Нет. Мук обещала дать мне взаймы десять су.

Мать отпустила ее, но только-что Катерина вышла за дверь, Магё крикнула ей вслед:

— Слушай, не ходи за лентой к Мэгра… Он тебя обсчитает и, к тому же, подумает, что у нас денег куры не клюют.

Отец, присевший перед огнем, чтобы скорее просушить затылок, прибавил с своей стороны:

— Смотри, не протаскайся только всю ночь.

Обыкновенно, возвратившись с копей и отдохнув, Магё работал в своем огороде. Он уже посадил картофель, фасоль и горох и теперь, еще со вчерашнего вечера, приготовил для посадки капустную разсаду и латук. Этот уголок земли снабжал их зеленью и овощами на весь год, одного только картофеля никогда не хватало. К тому же Магё был хорошим огородником, и в его саду росли даже артишоки, возбуждавшие некоторую зависть в соседях.

Только-что он начал приготовлять грядку, как Левак, покуривая трубку, тоже вышел в свой огород посмотреть на латук, который Бутелу посадил утром. Если бы у Бутелу не было страсти копаться в земле, то в саду Леваков не росло бы ничего, кроме крапивы. Через решетчатый забор завязался разговор между соседями. Левак, возбужденный дракой с женой, тщетно уговаривал Магё пойти с ним к Рассенёру. Неужели он боится одной кружки пива? Сыграли бы партию в кегли, пошлялись бы немного с товарищами, а затем возвратились бы домой обедать. Только и пожить, когда выйдешь с копей… Магё соглашался, что, конечно, в этом нет ничего дурного, но упрямо отказывался идти: если не посадить латука теперь, то он завянет к завтрашнему дню. На самом же деле Магё отказывался потому, что не хотел брать у жены ни гроша из оставшихся у неё денег.

Пробило пять часов. Пьеррон пришла узнать, не с Жанлином-ли ушла Лидия. Левак отвечал, что похоже на то, так как и Бебер тоже исчез: ведь они все трое постоянно таскаются вместе. Магё успокоил их, сказав, что Жанлину поручено нарвать салату. Затем оба они пристали к молодой женщине, добродушно отпуская на её счет разные не совсем приличные шуточки. Она сердилась, кричала, но все-таки не уходила, в глубине души очень довольная этими грубыми любезностями. К ней на помощь подоспела страшно худая женщина, сердитое ворчанье которой походило на кудахтанье курицы. Другие соседки, стоя у дверей домов, издали смотрели на эту группу.

Занятия в школе окончились, и все ребятишки высыпали на улицу, крича, барахтаясь и нападая друг на друга. Углекопы, не ушедшие в кабак, сходились группами, по три, по четыре человека, усаживались, по привычке, на корточки где-нибудь около стены и, покуривая трубки, изредка перебрасывались друг с другом отрывистыми фразами. Потом Пьеррон ушла; Левак тоже решился, наконец, идти один к Рассенёру; Магё все продолжал возиться со своими овощами.

Наступила ночь, и жена Магё зажгла лампу, сердись, что ни дочь, ни сыновья не возвращаются до сих пор. Она так и знала: никогда не придут они во-время, чтобы хоть раз в день собраться всей семьей вокруг обеденного стола. Магё все поджидала, не принесет ли Жанлин зелени для салата. И чего может нарвать этот негодный ребенок в такую страшную темень! А как бы вкусно было съесть с салатом рагу, который она поставила уже на огонь, — рагу из картофеля, порея и щавелю, перемешанный с поджаренным луком. По всему дому разносился запах поджаренного лука, портящий так быстро воздух и до того впитывающийся в каменные стены домов, что по одному этому запаху, присущему кухне бедняков, можно еще издалека узнать жилища рабочих.

С наступлением темноты Магё пришел из огорода и тотчас задремал, присев на стул в кухне и прислонившись головой к стене. По вечерам он, лишь только присаживался, так немедленно и засыпал. Часы с кукушкой пробили семь. Генрих и Ленора разбили тарелку, желая непременно помочь Альзире, накрывавшей на стол. Пришел старик Боньмор, торопившийся пообедать и потом идти на копи. Тогда Магё разбудила мужа.

— Давай обедать… Дети уже не маленькия, не заплутаются и найдут дорогу к дому. Досадно только, что нет салата!