V.

Съев свой суп, Этьен поднялся в узенькую комнату, под самой крышей, смотревшую своим окном на Ворё, и, подавленный усталостью, так и свалился, не раздеваясь, на постель. За последния двое суток он не спал и четырех часов. Проснувшись уже в сумерки, молодой человек оставался некоторое время совсем ошеломленным и не сразу мог сообразить, где находится. Ему сильно нездоровилось; голова у него до того была тяжела, что он с трудом поднялся с постели, когда, наконец, решился пройтись перед обедом и освежиться.

В воздухе становилось все теплее и теплее; раньше свинцовое небо теперь краснело, насыщенное дождем, который в этих северных местностях льет иногда без конца. Приближение его чувствовалось в теплом, влажном воздухе. Ночь наступала быстро, уже скрывая от глаз более отдаленные места равнины; низко нависшия облака, казалось, готовы были опуститься совсем на эту широкую равнину с её красноватой почвой и покрыть ее, как черным покрывалом; ни малейшого дуновения ветра не проносилось среди сгущавшихся сумерек.

Этьен шел прямо, без всякой цели; желая только освободиться от гнетущого лихорадочного состояния. Проходя мимо копей, уже окутанных сумраком и еще не освещенных ни одним фонарем, он приостановился на минуту, чтобы посмотреть на расходившихся по домам дневных рабочих. Должно быть, было уже шесть часов, так как по всей дороге виднелись неясные в полусумраке фигуры рабочих при подъемных ящиках, нагрузчиков, конюхов, шедших толпами, в перемешку с хохотавшими просевальщицами.

Прежде всех мимо Этьена прошла «Брюле» с своим зятем Пьерроном. Она бранила его за то, что он не поддержал ее в завязавшемся у неё споре с надсмотрщиком из -за числа набранных ею сегодня корзин.

— О, проклятая тряпка! Что ты за мужчина, если боишься сказать слово этим свиньям, пожирающим нас!

Пьеррон шел рядом с нею, молчаливый и спокойный. Наконец, он проговорил:

— Тебе хотелось бы, чтобы я схвфил надсмотрщика за гордо… Спасибо! Меня за это не похвалили бы.

— Ну, так и подставляй им спину! кричала она. — О, если бы дочь послушалась меня!.. Ты, может быть, хочешь, чтобы я благодарила их за то, что они убили моего мужа?.. Нет, подожди, я еще доберусь до их шкуры!

Голоса затихали по мере удаления разговаривавших. Этьен стоял и смотрел на орлиный нос удалявшейся старухи, на её седые, развевавшиеся во все стороны волосы и на её длинные, тощие руки, которыми она бешено размахивала. Завязавшийся вблизи его разговор между двумя молодыми людьми заставил его прислушаться. В одном из них он узнал Захария; другой, подошедший к первому, был его приятель Мук-сын.

— Что же, идем? — спросил Мук. — Мы съедим по тартинке, а затем отправимся в Волкан.

— Сейчас; у меня еще есть дело.

— Что еще такое?

Мук оглянулся и увидел шедшую с работы Филомену. Он подумал, что отгадал, какое дело удерживало Захария.

— А, хорошо!.. Так я пойду вперед.

— Иди; я тебя догоню.

Мук встретился по дороге с отцом, тоже возвращавшимся с копей. Они мельком поздоровались и разошлись: сын пошел по большой дороге, а отец направился вдоль канала.

Захарий старался увлечь Филомену на ту же пустынную дорогу, по которой пошел старик Мук; Филомена не хотела идти, и они стояли и спорили, как супруги, давно уже сжившиеся друг с другом. Ей некогда теперь; в другой раз… И притом, право, уж надоело только и видеться, что где-нибудь за углом; в особенности это приятно зимой, когда кругом грязь и поля стоят все голые.

— Да не в том дело! — проговорил нетерпеливо Захарий. — Мне надо кое-что сказать тебе.

Обняв ее за талию, он тихонько вел ее по дороге. Зайдя в тень, отбрасываемую насыпью, он вдруг спросил Филомену, есть ли у неё деньги.

— Зачем тебе? — спросила она.

Он немного смешался и заговорил о каком-то сделанном им долге в два франка, за который ему достанется от его семьи.

— Молчи лучше!.. Я видела Мук; это вы опять собираетесь вместе в Волкан, где поют эти мерзкие певицы.

Он оправдывался, колотя себя в грудь и заверяя честным словом, что неправда. Но так как Филомена только пожимала плечами, то он вдруг воскликнул:

— Пойдем вместе, если это доставит тебе удовольствие… Ты видишь, что нисколько не стесняешь меня… Что мне за дело до этих певиц… Идешь?

— А ребенок? — отвечала она. — Разве можно куда-нибудь вырваться, когда он безпрестанно плачет?.. Пусти меня домой, я уверена, что они там уже поссорились.

Он с мольбою удерживал ее. Не может же он остатье в дураках перед Мук, который ждет его. Мужчине нельзя каждый день ложиться спать вместе с курами… Побежденная, наконец, его просьбами, она приподняла полу своей кофты, оборвала ногтем нитку и достала из под подкладки несколько монет по десяти су. Из боязни, чтобы мать не отняла у неё деньги, девушка зашивала в кофту все, что ей удавалось получит за лишние часы, проработанные на копях.

— Ты видишь, у меня пять монеток, — сказала она. — Я тебе дам три… Только ты должен мне поклясться, что уговоришь свою мать повенчать нас скорее… Мне надоела эта жизнь без своего угла! К тому же мать попрекает меня каждым куском… Поклянись же прежде… клянись!

Эта болезненная девушка говорила вялым тоном, в котором не слышалось и тени страсти, а просто сказывалось только недовольство своим настоящим положением. Захарий клялся и восклицал, что это уже давно решенное, святое дело… Затем, получив от неё три монетки, он поцеловал ее, осыпал ласками, разсмешил. Но Филомена опять повторила, что ей пора домой, и торопливо пошла одна по дороге в селение, а Захарий побежал через поля, догоняя своего товарища.

Этьен машинально следил за ними издали глазами и, не слыша их разговора, подумал, что натолкнулся на обыкновенное любовное свидание. Он шел дальше и думал о том, что девушки на копях развиваются так рано, вспоминал работниц Лилля, этих бедных созданий, выростающих в нищете и с четырнадцатилетнего возраста имеющих обожателей… Вдруг Этьен натолкнулся на другую группу, удивившую его до того, что он остановился.

Внизу насыпи, в углублении, в которое обвалилось сверху несколько больших камней, сидел Жанлин и с сердцем отталкивал от себя Лидию и Бебера; первая сидела рядом с ним по правую руку, второй — по левую.

— Ну, что еще?.. Я прибавлю каждому по пощечине, если вы скажете еще хоть слово… Разве это не я придумал, а?

В самом деле идея принадлежала Жанлину. Они, все трое, пробродили около часу вдоль канала, по лугам, и нарвали еще целую кучу салата, как вдруг Жанлин сообразил, что всей этой зелени слишком много для его семьи. Вместо того, чтобы возвратиться в селение, он пошел с своими товарищами в Монсу и, поставив Бебера сторожить на улице, поручил Лидии звонить у дверей буржуа и предлагать им салат. Уже достаточно опытный, он говорил, что девушки продадут, что угодно, если только захотят. Увлекшись торговлей, они распродали весь салат, но зато выручили за него целых одиннадцать су и теперь, сидя под насыпью, приступили к дележу полученных денег.

— Это несправедливо! — говорил Вебер. — Надо разделить на три части… Если ты возьмешь себе семь су, то нам придется только по два.

— Как, несправедливо? — вскричал взбешенный Жанлин. — Во-первых, я нарвал салату больше вашего!

Доверчивый и проникнутый боязливым удивлением к Жанлину, Бебер обыкновенно покорялся ему и во всех столкновениях являлся жертвой, так что даже позволял бить себя, хотя был и старше, и сильнее его. Но на этот раз вид такой кучи денег возбудил в Бебере дух противоречия.

— Не правда ли, Лидия, он нас обкрадывает?.. Если он не разделит по ровну, то мы все разскажем его матери.

— Поговори-ка еще… Я сам пойду к вам и скажу, что вы распродали мамин салат… К тому же, дурак ты этакий, разве можно разделить одиннадцать су на три части? Попробуй-ка, если ты такой ловкий… Вот вам по два су… Берите скорее, а то я положу их тоже в свой карман.

Бебер смутился и взял два су. Дрожавшая Лидия не говорила ни слова: она и любила Жанлина, и вместе с тем боялась его, потому что была уже бита не один раз. С покораой улыбкой девочка протянула руку к деньгам, во Жанлин, как видно, вдруг раздумал отдавать их.

— Однако, что ты с ними сделаешь?.. Ты не сумеешь их спрятать; мать увидит и отнимет… Лучше пусть они останутся у меня. Когда тебе понадобятся деньги, ты и спросишь у меня.

И девять су исчезли в его кармане. Чтобы зажать Лидии рот, он со смехом обнял ее и повалился вместе с нею на насыпь. Она была его маленькая женка и, в темных уголках, они уже играли в любовь, подражая взрослым членам семьи, за которыми подсматривали в щели дверей и перегородок.

Бебер не участвовал в этих играх; Лидия даже била его, если ему приходило желание обнять ее, и он, понятно, чувствовал себя иногда очень неловко, сердился и постоянно придумывал, чем бы напугать их.

— Отлично! Вон какой-то человек на вас смотрит! — сказал он.

На этот раз он не соврал: Этьен, снова двинувшийся дальше, действительно смотрел на них. Дети проворно вскочили и убежали, а он, обогнув насып, пошел вдоль канала, посмеиваясь про себя, что перепугал этих маленьких негодяев. Конечно, в их лета слишком рано играть в любовь, но они столько насмотрелись и столько наслушались, что теперь их надо привязывать, чтобы удержать от подобных шалостей. Однако, несмотря на свой смех, Этьен чувствовал в глубине души, что ему далеко не весело.

Пройдя шагов сто дальше, он опять наткнулся на новые парочки. Молодой человек дошел уже до Рекильяра, и там, вокруг полуразрушенных копей, девушки из Монсу бродили со своими возлюбленными. Этот уединенный и пустынный уголок служил общим местом свиданий, и сюда приходили все откатчицы, которым почему-либо было неудобно видеться с своими поклонниками в садиках, около дома. Разломанные заборы открывали каждому доступ на эти старые копи, являвшияся теперь одной обширной руиной, загроможденной двумя разрушившимися сараями и остовом еще державшихся громадных подмосток. Там и сям валялись брошенные ветхие тележки, лежали грудами полусгнившия бревна, а вокруг них уже поднималась густая трава и росли молодые, но успевшия окрепнуть деревца, мало-по-малу отвоевывавшия себе этот уголок земли.

Однако, в этих развалинах был сторож, старик Мук, которому компания отдала в пользование две комнатки, находившияся почти под развалившейся шахтовой башней. Едва державшияся стропила грозили каждую минуту обрушиться, и Мук уже подставил подпорки под потолок, но все-таки ему было там хорошо с его семьей. Старик помещался с сыном в одной комнате, а дочь занимала другую. Так как в окнах не было ни одного стекла, то он счел за лучшее заколотить их досками; конечно, в комнатах стало темно, но зато никогда не было холодно. В сущности, этот сторож ничего не охранял, ходил в Ворё, к своим лошадям, и никогда не обращал внимания на рекильярские развалины, в которых оберегали от разрушения только одну шахту, так как она служила трубой для печи, освежавшей воздух в соседних копях.

Таким образом, старик Мук доживал свой век посреди влюбленных парочек. Дочь его с десяти лет познакомилась со всеми уголками развалин, по которым она — толстая и здоровенькая девочка, совсем не похожая на трусливую Лидию — бродила, нисколько не боясь встречаться с бородатыми юношами, посещавшими эти заброшенные копи. Отец не вмешивался в её дела, во-первых, потому, что она была почтительна к нему, а во-вторых, он столько видел на своем веку, что вообще относился равнодушно в любовным историям. Идя в Ворё или возвращаясь оттуда домой, выходя из своего логовища или входя в него, он неизменно сталкивался с какою-нибудь парочкою. Выйдя из своего жилища, чтобы набрать дров для своего хозяйства или нарвать лопушника для кролика, он опять таки встречался то с тою, то с другою девушкою из Монсу, сопровождаемою её поклонником. Мало-по-малу дело кончилось тем, что и влюбленные парочки перестали смущаться его появлением, и сам он потом проходил мимо них, даже не поворачивая головы. Его знали все девушки, и он их тоже знал, как знают сорбк-воровок, прилетающих в грушевые сады. Ах, эта ненасытная молодость!

Каждый вечер старика Мука навещал его приятель Боньмор, заходивший к нему во время своей предобеденной прогулки. Старики проводили вместе с полчаса и едва ли обменивались за это время десятью словами, но для них уже просто вошло в привычку свидеться друг с другом, вспомнить старое время и молча пережить его снова в глубине души. Они садились рядом на бревно среди рекильярских развалин, обменивались каким-нибудь одним словом и, опустив носы в землю, предавались своим воспоминаниям. Без сомнения, в эти минуты они видели себя опять молодыми. Сорок три года назад, позади этих же самых копей, в которых раздавались теперь кругом поцелуи влюбленных, смех и шепот, старик Боньмор точно также любезничал с тщедушной откатчицей, сделавшейся потом его женой… Славное было время! Оба старика расходились по домам, покачивая головами, иногда даже не пожелав друг другу доброго вечера.

Сегодня, однако, когда к ним подходил Этьен, старик Боньмор, вставая с бревна, чтобы идти домой, обратился к Муку:

— Спокойной ночи, старина!.. Скажи, ты знавал «Рыжую»?

Мук помолчал, затем передернул плечами и, собираясь войти в свое жилье, проговорил:

— Спокойной ночи, спокойной ночи, старина!

Этьен, в свою очередь, присел на бревно. Его одолевала безотчетная тоска. Заметив удалявшагося Боньмора, молодой человек вспомнил о своей ночной встрече с ним и невольно подумал, что, должно быть, только раздражающее влияние бури заставило тогда разговориться этого молчаливого старика. Сколько кругом нищеты! И эти измученные работою девушки настолько глупы, что собрались еще сюда с своими возлюбленными, нисколько не заботясь о том, что они наплодят затем ребят, наплодят нового живого мяса для работы и страдания! Никогда этому не будет конца, если они не станут избегать материнства, как самого величайшого из несчастий… Может быть, эти мрачные мысли, смутно бродившия в голове Этьена, возникли в нем просто оттого, что он чувствовал себя совсем одиноким среди этой таинственной жизни, окружавшей его, среди этого шепота и смеха. Теплый воздух казался ему душным; редкие капли дождя падали на его горячия от лихорадки руки.

Пока Этьен сидел неподвижно в тени, мимо него прошла из Монсу новая парочка и, не заметив присутствия молодого человека, свернула к развалинам Рекильяра. Девушка видимо не хотела идти, сопротивлялась и тихонько упрашивала о чем-то своего спутника, а тот молча вел ее в уцелевший темный уголок сарая, где лежала груда старых веревок. Это были Катерина и долговязый Шаваль. Но Этьен не узнал их и, сидя неподвижно, следил за ними глазами. К чему он станет вмешиваться в эту историю? Ведь девушки сопротивляются обыкновенно только сначала.

Выйдя из селения «Двухсот-сорока», Катерина пошла в Монсу по мощеной дороге. Начав уже с десятилетнего возраста зарабатывать на копях деньги, она, как и все дочери углекопов, пользовалась полною свободою и постоянно ходила всюду одна. Дойдя до магазинов и мастерских компании, девушка перешла через улицу и зашла в прачке, у которой Мук проводила целые часы за кофе. Но здесь Катерину ожидало большое горе: Мук только-что истратила все деньги, угощая в свою очередь прачек, и не могла теперь дать подруге обещанных десять су. Чтобы утешить огорченную девушку, ей предлагали стакан горячого кофе, но она отказалась. Тогда Мук сказала, что она займет у кого-нибудь для неё эти десять су, но Катерина отказалась и от этого: на нее вдруг напало какое-то нежелание покупать ленту, какое-то суеверное предчувствие, что, купленная теперь, эта лента принесет ей несчастие.

Она торопливо пошла назад домой и уже поровнялась с последними домами Монсу, как ее окликнул человек, стоявший в дверях кофейни Пикетт.

— Эй, Катерина, куда ты так бежишь?

Это был долговязый Шаваль. Встреча с ним раздосадовала ее не потому, чтобы он ей не нравился, а просто оттого, что в эту минуту она была не расположена шутить и смеяться.

— Зайди чего-нибудь выпит… Хочешь стаканчик сладенького?

Она очень любезно отказалась: на дворе скоро ночь и ее ждут дома. Шаваль подошел к ней и, остановившись посреди улицы, начал вполголоса упрашивать ее. Он давно уже мечтает о том, что она зайдет к нему посмотреть его комнату, вот здесь, в первом этаже кофейни Пикетт. Разве Катерина боится его, что постоянно отказывается? Девушка не сердилась на его приставанья и смеясь отвечала, что зайдет к нему когда-нибудь после, когда его не будет дома. Затем, слово за слово, она, сама не зная как, проговорилась о голубой ленте, которую ей не удалось купить.

— Да я тебе куплю ее! — вскричал он.

Она покраснела, сознавая, что ей не следует принимать этого подарка, и вместе с тем не решаясь отказаться от ленты, которую ей так страстно хотелось приобрести. Вдруг ее осенила мысль, что ведь у Шаваля, как у всякого другого, можно просто взять взаймы. В конце концов она приняла его предложение, но на тон условии, что впоследствии возвратит ему деньги, которые он заплатит за ленту. Это повело к новым шуткам, и порешили на тон, что она возвратит ему деньги за ленту в таком случае, если не сделается его возлюбленной. Затем встретилось новое затруднение. Шаваль непременно хотел купить ленту у Мэгра.

— Нет, мать не велела ходит к Мэгра.

— Ну, вот еще! Очень нужно говорить, где покупали ее… Во всем Монсу только у Мэгра и есть хорошие ленты.

Когда Катерина и Шаваль вошли в давку, точно двое влюбленных, пришедших выбрать свадебный подарок, Мэгра побагровел, увидав их, и начал показывать голубые ленты с бешенством человека, над которым насмеялись в глаза. Потом, когда молодые люди уходили, он стал в дверях лавки и смотрел им вслед, покуда они не скрылись среди наступивших сумерек. Жена робко спросила у него каких-то разъяснений, но он набросился на нее с ругательствами и кричал, что придет день, когда он заставит горько раскаиваться неблагодарных людей, которые должны были бы ползать перед ним на полу и лизать у него ноги.

Долговязый Шаваль пошел провожать Катерину. Он шел бок-о-бок с нею, опустив вниз руки и незаметно заставляя ее уклоняться с большой дороги в сторону. Катерина заметила это только тогда, когда они уже свернули с мостовой на узенькую рекильярскую дорогу. Девушка не имела даже времени разсердиться, так как Шаваль тотчас обнял ее за талию и оглушил целым потоком самых ласковых слов. Ну, не глупа ли она, что боится его!.. Разве он может сделать что-нибудь дурное ей, такой крошке, с такою атласистою кожею; такой нежной, что он с удовольствием съел бы ее?.. Его дыхание касаюсь шеи девушки, и дрожь пробегала по всему её телу; она задыхалась и не находила слов для ответа. Так это правда, что он любить ее… В субботу, ложась спать и потушив уже свечу, она задала себе вопрос: что будет, если Шаваль когда-нибудь встретится с нею на такой безлюдной тропинке, как теперь? Затем, заснув, она видела во сне именно то, что происходит в настоящую минуту на-яву, с тою только разницею, что тогда, во сне, она не ощущала ни отвращения, возбуждаемого в ней теперь ласками Шаваля, ни того странного, похожого на сожаление, чувства, которое возникает в ней… Усы Шаваля щекотали кожу на затылке девушки; это ощущение заставляло ее закрывать глаза, и вдруг перед нею промелькнула тень того, другого человека, которого она встретила сегодня утром.

Катерина раскрыла глаза и оглянулась кругом. Она увидела, что Шаваль завел ее в самую середину рекильярских развалин, и с дрожью отступила от темного полуразвалившагося сарая, около которого они остановились.

— Нет, нет!.. — прошептала она. — Пожалуйста, оставь меня!..

Девушка задыхалась от страха.

— Нет, право… Я прошу тебя, пусти меня! — повторяла она.

Шаваль глухо пробормотал:

— Глупости!… И чего ты боишься?..

Не говоря более ни слова, он схватил ее и втолкнул в сарай.

Этьен, не шевелясь, прислушивался к этому отрывистому разговору. Затем, когда они скрылись в сарае, он встал, охваченный каким-то болезненным чувством, чем-то вроде ревности, смешанной с гневом, и пошел обратно. Через несколько времени он оглянулся и увидел, что заинтересовавшая его парочка опять вышла из сарая и, повидимому, тоже намеревалась направиться по дороге к селению рабочих. Мужчина держал девушку за талию, прижимая ее к себе, и попрежнему нашептывал ей что-то на ухо, а она видимо торопилась скорее возвратиться домой и волновалась, что так запоздала.

Тогда Этьеном овладело желание увидеть их в лицо. Он сам чувствовал, что это очень глупая фантазия, и, чтобы не поддаться ей, нарочно ускорил шаги. Но ноги его останавливались как будто сами собой, желание посмотреть вблизи на этих молодых людей становилось в нем почти непреодолимым, и дело кончилось тин, что он остановился около первого попавшагося на дороге фонаря, притаившись в тени. Изумление приковало его к месту, когда он узнал Катерину и долговязого Шаваля. Сначала он даже не хотел поверить, что эта девушка в синем платье и с открытою головою — та самая Катерина, которую он видел в костюме мальчишки, в панталонах и в полотняном чепчике на голове… Так вот почему он не узнал её и в первый раз, когда она прошла так близко от него, что даже скользнула по его ногам своим платьем… Но теперь не могло быть больше никакого сомнения: он узнал её зеленоватые глаза, светлые и глубокие, как воды источника. Какая негодница!.. Им овладело страстное желание отмстить Катерине за что-то, выказать ей все свое презрение… И, нужно воздать ей должное, к ней вовсе нейдет женское платье, она в нем отвратительна.

Катерина и Шаваль медленно прошли мимо него. Они не подозревали, что за ними следят, и Шаваль немного приостановил девушку, чтобы поцеловать ее за ухом, а она, смеясь, принимала его ласки и уже перестала торопиться домой. Оставшись позади, Этьен принужден был идти за ними, взбешенный тем, что они загораживают ему дорогу и что он поневоле должен смотреть на их нежности. Значить Катерина не обманывала его, когда клялась ему утром, что не было еще ничего серьезного между нею и этим человеком. А он не поверил ей и потерял ее, потерял из-за того только, что не хотел подражать

Шавалю, позволил взять ее у себя под носом и, ко всему этому, еще разыгрывает теперь эту глупую роль, идя за ними и смотря на их поцелуи… Эти мысли доводили его до безумия, до того самого, временами овладевавшого им бешенства, когда кровь приливала к его глазам и у него являлась потребность убить кого-нибудь. Он сжимал кулаки и готов был раздавить Шаваля.

Эта прогулка продолжалась с полчаса. Когда они приблизились к Ворё, Шаваль, очень веселый и нежно заигрывавший с своей подругой, пошел еще тише и даже останавливался, — два раза на берегу канала и три около насыпи. Этьен, вовсе не желавший быть замеченным, должен был тоже всякий раз останавливаться. Теперь он старался обмануть самого себя и смотреть на всю эту историю, как на смешное приключение, которое научит его впредь, как следует обращаться с женщинами.

Наконец они дошли до Ворё. Теперь ничто не мешало Этьену идти к Рассенёру обедать, но он все-таки шел за молодыми людьми, проследил за ними до самого селения и простоял там, в тени, добрую четверть часа, покуда Шаваль отпустил, наконец, Катерину, звонко поцеловав ее на прощанье два раза. Когда Этьен убедился, что они разстались, тогда он снова пошел по дороге в Маршьен и шел долго, ни о чем не думая, только чувствуя, что он слишком взволнован и опечален, чтобы возвратиться тотчас же домой и запереться одиноко в своей комнате.

Лишь через час, когда было уже часов девять, Этьен снова прошел назад через селение, говоря самому себе, что если он хочет встать в три часа утра на работу, то ему следует немедленно поесть и лечь спать. Селение спало уже, окутанное ночным мраком. Сквозь опущенные занавески нигде не пробивалось ни луча света; длинные фасады корпусов, вытянутых в линию, походили на казармы, наполненные спящим людом. Только один кот прошмыгнул через пустынные садики. День кончился, и рабочие сразу переходили из-за своих обеденных столов на постели, изнемогая от усталости и отяжелев от пищи.

В освещенной зале у Рассенёра сидели за пивом двое денных рабочих и машинист. Прежде чем войти в комнату, Этьен остановился и в последний раз взглянул на окутанные мраком окрестности. Перед ним опять разстилалась та же самая печальная картина, которую он видел рано утром, когда только-что пришел в Ворё, во время бури. Неясно виднелись копи, лишь кое-где прорезанные светом фонарей и так похожия на притаившееся злое чудовище. Три жаровни на насыпи опять казались висящими в воздухе, как три дымящияся луны, и в светлом пространстве около них мелькали по временам удлиненные тени старика Боньмора и его рослой лошади. Мрак поглотил все, что находилось далее, за копями, на гладкой равнине: не видно было ни Монсу, ни Маршьена, ни Вандамского леса, ни обширного моря хлебных и свекловичных полей. В этом мраке светились только, как отдаленные маяки, голубоватые и красноватые огни доменных и коксовых печей. Мало-по-малу ночь заволокла все предметы; пошел дождь и шел медленно, непрерывно, наполняя этот мрак своим монотонным журчаньем. Один только голос не смолкал среди шума дождя — могучее и медленное дыхание помпы, работавшей и день, и ночь.