ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.. I.

День проходили за днями, а Этьен продолжал работать на копях. Мало-по-малу он начинал сживаться и с новой для него работой, и со всем складом новой жизни, которые показались ему сначала такими невыносимыми. В первые две недели только одно происшествие нарушило однообразие его жизни: молодой человек захворал скоротечной лихорадкой, продержавшей его в постели сорок восемь часов. Голова его горела, члены были точно разбитые, он бредил, и в этом бреду ему постоянно представлялось, что он изо всех сил старается провести свою тележку с углем по такой узкой галерее, по которой нет никакой возможности пробраться. Это нездоровье было вызвано просто чрезмерной усталостью от непривычной работы и скоро прошло, не оставив никаких дурных последствий.

Проходили дни, недели и месяцы. Как и все его товарищи, Этьен вставал теперь в три часа, пил кофе и брал с собою на копи двойную тартинку, которую еще с вечера приготовляла ему г-жа Рассенёр. Каждый раз, приходя утром на копи, он встречался со стариком Боньмором, возвращавшимся домой, а уходя с них после полудня, точно также неизменно сталкивался с Бутелу, шедшим на работу. Как и все другие рабочие, Этьен обзавелся полотняными панталонами, курткой и повязывал себе платком голову. Как все, он сначала трясся от холода, потом поджаривал себе спину в бараке перед раскаленной печью, а затем, босой, пронизываемый до костей сквозным ветром, дожидался своей очереди в приемном отделении. Но теперь он уже не интересовался более ни машиной с её блестящими медными частями, ни канатами, мелькающими в воздухе, точно черные крылья безмолвной ночной птицы, ни подъемными ящиками, непрерывно появлявшимися и исчезавшими посреди страшного шума сигнальных ударов, крика в рупор и грохота тележек, катившихся по чугунным плитам. Стоя среди всего этого, Этьен думал только о том, что его лампа плохо горит, вероятно, по милости этого проклятого ламповщика, скверно вычистившого ее, и оживал только тогда, когда, наконец, Мук усаживал их всех в подъемный ящик и, с своим обычным шутовством, шумно захлопывал за ними дверцы. Ящик содрогался и затем падал, как камень, вниз, а Этьен даже не поворачивал головы, чтобы еще раз взглянуть на исчезавший дневной свет. Теперь ему уже никогда не приходило в голову, что канат может лопнуть, и он начинал чувствовать себя как будто бы все ближе и ближе к своему дому, по мере того, как ящик опускался, под проливным дождем, все глубже вниз, в непроглядную темь. Внизу, когда Пьеррон, с своим лицемерно-кротким видом, выпускал их из ящика, они шли, топоча, как стадо, по подземным галереям и расходились партиями к отдаленным местам своих работ. Теперь Этьен знал подземные галереи гораздо лучше, чем улицы Монсу, знал, в какую сторону надо повернуть, где — нагнуться, где — обойти лужу. Он до того изучил эту подземную дорогу, тянувшуюся километра на два, что смело мог пройти ее даже без лампы, засунув руки в карманы. Каждый день в этих галереях происходили одни и те же встречи: попадался на дороге надсмотрщик и освещал на секунду своей лампой лица рабочих; старик Мук проводил какую-нибудь лошадь; Бебер проезжал с целым поездом тележек, запряженных фыркающей Баталь; пробегал Жанлин, затворявший за этим поездом воздушные двери, встречалась толстая Мук и худенькая Лидия, откатывающие тележки с углем.

Как и все другие, Этьен страдал от сырости и духоты, царствующих в узких трещинах, в которых шла работа. Но ему казалось теперь, что подниматься вверх, к месту этой работы, нисколько не трудно, даже очень удобно: он точно будто уменьшился в объеме, растаял, и мог теперь пролезть в такую трещину, куда прежде не рискнул бы просунуть руку. Он свободно дышал воздухом, наполненным угольной пылью, хорошо видел в темноте, не боялся простуды и совершенно привык оставаться с утра до вечера в промокшем насквозь платье. Ко всему этому, Этьен научился теперь не тратить даром сил и так быстро приобрел ловкость настоящого хорошого работника, что даже удивил всех своих товарищей. В конце третьей недели он уже считался лучшим откатчиком на копях: никто не откатывал так быстро свои тележки с углем до наклонной галереи и не прицеплял их затем так правильно к опускному снаряду. Его небольшой рост позволял ему пролезать в самых трудных местах, а тонкия, белые, как у женщины, руки оказывались во время работы такими сильными и ловкими, как будто они были сделаны из железа и только снаружи прикрывались тонкой белой кожей. Вероятно, из самолюбия он никогда не жаловался на усталость, хотя иногда совсем изнемогал от неё. Товарищи находили в нем только один недостаток, именно тот, что Этьен никак не мог понять шуток, и стоило только кому-нибудь задеть его, он немедленно начинал сердиться. Но, несмотря на это, все относились к нему с уважением и в конце концов, по мере того, как он превращался в машину, начали на него смотреть, как на настоящого углекопа.

Магё, всегда высоко ставивший хорошую работу, относился к Этьену с особенным расположением уже потому только, что видел в нем хорошого работника. Но, кроме того, он, как и все другие, чувствовал, что этот молодой человек стоит по образованию гораздо выше обыкновенных рабочих. Магё видел, что Этьен читает, пишет, умеет чертить, и не раз слышал, как тот разсуждал о таких предметах, о которых он, Магё, не имеет даже понятия. Впрочем, это еще не так удивляло его: углекопы — люди грубые и головы у них тверже, чем у машинистов; несравненно больше удивлялся он тому мужеству, с которым этот маленький, худенький человек принялся, чтобы не умереть с голоду, за совсем неподходящую для него работу. На его глазах это был первый случай, что нанятый со стороны рабочий так быстро освоился с копями.

Когда Магё торопился с своей работой и не хотел отрывать от дела кого-нибудь из своих товарищей-забойщиков, он поручал крепление галерей Этьену, в полной уверенности, что тот сделает это как следует. Начальники вечно преследовали Магё за это проклятое крепление, и он каждую минуту боялся, что вот-вот появится Негрель, сопровождаемый Дансаэртом, и опять раскричится, заспорит, заставить все переделать сызнова. Потом старый углекоп заметил даже, что креплением его откатчика эти господа остаются более довольны, хотя, по обыкновению, все-таки стараются показать, что и его работа недостаточно хороша и что компания не сегодня-завтра вынуждена будет принять, наконец, радикальные меры. Так шли дела: глухое недовольство зрело среди рабочих, и даже спокойный и разсудительный Магё сжимал порою кулаки.

Сначала возникло соперничество между Захарием и Этьеном, и однажды они чуть не надавали друг другу пощечин. Но так как первый был, в сущности, добрый малый, не заботившийся ни о чем, кроме своих удовольствий, то он примирился с Этьеном и даже признал превосходство его над собою тотчас, как получил от него дружеское приглашение выпить вместе по кружке пива. Левак тоже относился теперь к Этьену очень приветливо, беседовал с ним о политике и говорил, что у этого откатчика есть свои идеи. Только в одном Шавале гнездилось попрежнему затаенное враждебное чувство к Этьену; но по наружности они казались тоже добрыми товарищами, и эта глухая вражда сказывалась только в их глазах, которыми они, казалось, готовы были съесть друг друга в то время, как разговаривали и шутили между собою, повидимому, очень добродушно. Катерина оставалась все такой же измученной и тихой девушкой, покорно сгибавшей над работой спину, всегда приветливой к своему товарищу-откатчику, помогавшему ей теперь в свою очередь, и во всем повинующейся своему возлюбленному, который ухаживал за нею уже совершенно открыто. Их связь уже не была тайною ни для кого, ни даже для семьи Магё, смотревшей на нее сквозь пальцы. Каждый вечер Шаваль прогуливался с Катериной за насыпью, потом провожал девушку назад вплоть до родительского дома и на прощанье целовал ее на глазах всех обитателей селения. Этьен, старавшийся уверить себя, что он вполне примирился со сложившимися таким образом обстоятельствами, посмеивался над Катериной по поводу её вечерних прогулок и отпускал иногда довольно грубые шуточки. Она отвечала ему в том же тоне, разсказывала, как сильно любит ее Шаваль, и вдруг, когда её глаза встречались с глазами Этьена, внезапно смущалась и бледнела. Тогда они тотчас отвертывались друг от друга и молчали иногда по целому часу, как будто в них поднималась взаимная ненависть за те чувства, которые они хранили в своих сердцах и не хотели высказать.

Пришла весна. Однажды, когда Этьен поднялся из шахты, на него вдруг пахнуло теплым апрельским ветром и повеяло ароматом молодой травы. С каждым днем воздух становился ароматнее и все теплее и теплее встречал Этьена, когда он поднимался наверх после десятичасовой работы под землею, среди вечной зимы и мрака, которых не в состоянии прогнать никакое лето. Дни все увеличивались, и в мае Этьену пришлось спускаться в шахту при блеске восходящого солнца, когда над Ворё разстилалось алое небо и окрашивало в розовый цвет поднимавшияся из земли испарения. Рабочие не дрожали более от холода; с отдаленных равнин как будто неслось теплое дыхание; жаворонки распевали, высоко рея в воздухе. Затем наступили дни, когда в три часа утра солнце стояло на небе уже во всем своем блеске и раскаляло кирпичные стены, покрытые слоем угольной пыли. В июне хлеба поднялись высоко и голубоватая зелень их резко отделялась от темной зелени свекловичных полей. Это было безконечное море, колыхавшееся при малейшем ветерке, и оно, казалось, росло и росло на глазах Этьена, так что иногда он с удивлением видел, что зелень на этой равнине стала к вечеру как будто еще гуще, чем была по утру. Тополи по берегам канала богато изукрасились листьями, трава покрыла насыпь, цветы расцвели на лугах, и вся земля ожила, между тем как он, Этьен, нищий и измученный, изнемогал под нею там, в темных галереях.

Выходя вечером на прогулку, он уже не встречал больше влюбленных парочек, безпрестанно попадавшихся ему прежде за насыпью. Теперь они бродили в хлебных полях, где только по колебанию желтеющих колосьев или крупных алых цветков мака можно было догадываться о присутствии людей в этом сплошном море зелени. Туда шли, по старой привычке, Захарий и Филомена; там старуха «Брюле» постоянно разыскивала Лидию и каждый раз накрывала ее вместе с Жанлином в чаще густой зелени, в которую они зарывались до такой степени, что выпугнуть их можно было только, наступив на них ногой; там проводила чуть ли не все свое свободное время Мук, и нельзя было пройти ни через какое поле, не увидев её головы, то показывающейся из зелени, то мгновенно скрывающейся в ней. Но вся эта молодежь могла, по мнению Этьена, делать, что ей угодно, и эти таинственные прогулки казались ему предосудительными только в те вечера, когда он встречал Катерину и Шаваля. Два раза он видел, как они исчезли при его приближении в густой зелени и притаились в ней. Затем еще раз, когда Этьен шел по узкой тропинке, светлые глаза Катерины блеснули ему среди колосьев и тотчас скрылись за их сплошной стеной. Тогда безпредельная равнина перестала привлекать его, и он счел за лучшее проводить вечера в кабачке Рассенёра.

— Г-жа Рассенёр, дайте мне кружку пива… Нет, я никуда не пойду сегодня: я совсем отбил себе ноги.

Он обратился к товарищу, который обыкновенно занимал место за столом, стоящим в глубине комнаты, и сидел, прислонившись головой в стене.

— Не хочешь ли и ты, Суварин?

— Спасибо, я не пью.

Живя с Суварином бок-о-бок, в одном доме, Этьен не мог не познакомиться с ним. Это был машинист на копях, тоже занимавший у Рассенёра меблированную комнату, человек лет тридцати, худой, белокурый, с тонкими чертами лица, обрамленного длинными волосами и небольшой бородкой. С своими мелкими зубами, белыми и острыми, с тонкими губами, небольшим носом и легким румянцем на щеках, он несколько походил на девушку. Лицо у него было с оттенком некоторого упрямства, но иногда, когда загорались стальные глаза Суварина, оно принимало почти жестокое выражение. Бедная комнатка, в которой он жил, не отличалась от жилища обыкновенного рабочого ничем, кроме разве того, что в ней стоял ящик с книгами и бумагами. Было известно, что Суварин русский, но затем он, не обращая внимания на складывавшияся о нем легенды, никогда не разсказывал о себе ни слова.

Углекопы, вообще относящиеся очень недоверчиво в иностранцам и догадавшиеся по его маленьким «буржуазным» рукам, что он вовсе не рабочий по происхождению, пришли сначала к тому заключению, что этот человек, по всей вероятности, запутался в какую-нибудь историю, быть может, даже совершил убийство и скрылся в чужую страну, чтобы избежать наказания. Но потом разубедились.

В первые недели он сторонился от Этьена и относился к нему с какой-то почти враждебной холодностью, так что историю этого изгнанника молодой человек узнал уже гораздо позднее. Семья Суварина, в которой он был самым младшим членом, принадлежала к дворянскому роду и жила в Тульской губернии. Сам он, изучая в Петербурге медицину, увлекся социальными идеями, как увлекается ими почти вся русская молодежь, и принялся изучать ремесло механика, чтобы затем идти в народ, познакомиться с его нуждами и братски помогать ему. Благодаря только этому знакомству с ремесленной работы, Суварин может кое-как перебиваться теперь. Ему пришлось бежать заграницу. Деньги у него скоро вышли, родные от него отвернулись, во французския мастерския его нигде не принимали, как иностранца; во всему этому в нем заподозрели еще шпиона, и в конце концов ему пришлось бы умереть с голоду, если бы компания каменноугольных копей в Монсу, на которых случилась экстренная работа, не взяла его в машинисты. Здесь он находился уже с год и работал понедельно, — одну неделю днем, другую ночью, — всегда трезвый, молчаливый и до такой степени точный, что начальники ставили его в пример другим.

— Разве тебя никогда не мучит жажда? — спросил Этьен, шутя.

Суварин отвечал своим тихим, почти беззвучным голосом:

— Нет, я пью во время еды.

Иногда Этьен подшучивал над ним по поводу его отношений к женщинам и, например, божился, что видел его с одной откатчицей на хлебных полях, недалеко от селения «Шелковых чулок». Но Суварин с полнейшим равнодушием пожимал плечами. Что он будет делать с откатчицей? Женщина для него товарищ в том случае, если она способна быть добрым и мужественным товарищем. В противном же случае к чему брать на душу лишнюю подлость, очень возможную при других отношениях?.. Ему не нужно ни женщины, ни друга, он не хочет связывать ни себя, ни других…

Каждый вечер, когда, часов около девяти, посетители уходили из кабака, Этьен и Суварин оставались в нем вдвоем. Первый пил маленькими глотками свое пиво; второй, у которого от постоянного курения табаку даже пожелтели его тонкие пальцы, по обыкновению, курил папиросу за папиросой. Своим неопределенным и блуждающим взглядом, взглядом мистика, он как будто следил сквозь облава табачного дыма за каким-то видением, между тем как левая рука его, кажется, совершенно не умевшая ни секунды оставаться в покое, нервно искала предмета, которым она могла бы заняться. В доме жил на свободе ручной кролик, самка, чуть не всегда находившаяся в периоде беременности, и Суварин, чтобы занять чем-нибудь свои руки, приучил ее лежать у него на коленях. «Польша», как он назвал кролика, до того привязалась к нему, что становилась перед ним на задние лапы и терлась около него до тех пор, пока он, наконец, не брал её, как ребенка, на колени. Тогда, прижавшись к нему, она опускала вниз уши и закрывала глаза, а он машинально гладил рукою её шелковистую серую шерсть, видимо довольный присутствием этого тихого живого существа.

— Я вам не говорил, что получил письмо от Плюшара? — сказал однажды вечером Этьен.

В комнате не было никого, кроме их двоих и Рассенёра; последний посетитель только-что вышел, отправляясь в засыпавшее уже селение.

— Ага! — вскричал кабатчик, стоя перед своими двумя жильцами. — Ну, что же он?..

Этьен уже два месяца аккуратно переписывался с этим лилльским механиком. Сначала ему вздумалось только уведомить Плюшара о том, что нашел себе работу на копях Монсу, но когда механик, не желавший терять Этьена из виду, ответил ему дружеским письмом, между ними завязалась постоянная переписка.

— Он пишет, что ассоциация, о которой шла речь, растет очень быстро. Как видно, люди пристают к ней со всех сторон.

— Что ты скажешь об этой ассоциации? — спросил Рассенёр, обращаясь к Суварину.

Тот нежно чесал голову кролика и, выпустив изо рта клуб дыма, произнес своим спокойным тоном:

— Еще новые глупости!

Но Этьен разгорячился. Он только и мечтал теперь, что о борьбе труда с капиталом, борьбе, которая казалась ему, в его неведении, такою легкою. Дело шло о международной ассоциации рабочих, о знаменитом интернационале, который только-что устраивался тогда в Лондоне. Что может быть лучше этого союза рабочих?.. Не представляет ли он ту силу, которая непременно должна, наконец, обезпечить победу за справедливостью?.. Нет более границ, отделяющих одну страну от другой; рабочие всего мира возстанут, соединятся и обезпечат труженику тот кусок хлеба, который он заработывает!.. И какая простая и вместе с тем величественная организация: сначала люди соединяются в небольшие кружки; затем эти кружки сливаются в союзы; союзы каждой страны образуют из себя одно целое и, наконец, все страны объединяются во всемирном союзе, управляемом генеральным советом, в котором каждая страна имеет своего представителя в лице секретаря-корреспондента. Через шест месяцев можно завоевать весь мир и продиктовать законы хозяевам, если только они не перестанут до тех пор упрямиться.

— Глупости, — повторил Суварин. — Опять идеи Карла Маркса, что все устроится само собою, естественным путем, что не следует вообще вмешивать в дело политику, не так ли? Действовать открыто и хлопотать только о повышении заработной платы… Оставьте меня пожалуйста в покое с этим вашим движением!

Этьен расхохотался. Он не всегда понимал своего товарища и заподозрил теперь, что Суварин просто хотел порисоваться. Рассенёр, еще более практический и обладавший разсудительностью человека, уже составившого себе положение, не удостоил даже и внимания слова Суварина.

— Что же, ты попробуешь образовать теперь кружок в Монсу? — спросил он Этьена.

Плюшар, состоявший секретарем северного союза, советовал Этьену заняться организацией рабочих, указывая главным образом на то, что если углекопы решатся устроить стачку, то союз может оказать им существенную помощь. Этьен находил, что стачка почти неизбежна: история с креплением галерей не предвещает ничего хорошого и, если компания предъявит хоть одно какое-нибудь неуместное требование, рабочие всех копей непременно поднимутся.

— Что глупо, так это поборы, — заметил Рассенёр тоном разсудительного человека. — Пятьдесят сантимов в год для общого фонда, да два франка для своего собственного, кружкового… Повидимому, это пустяки, а я готов держать пари, что многие откажутся от этих взносов.

— Тем более, — заметил Этьен, — что нам и без того нужно основать на всякий случай кассу, которая иногда может сильно поддерживать нас… Как бы то ни было, а об этом пора подумать. Что касается до меня, то я готов; не знаю, как другие.

Наступило молчание. Керосиновая лампа, стоявшая на конторке, коптила. В растворенную дверь ясно слышалось, как в Ворё кочегар подбрасывал лопатой уголь под топку.

— Как все стало дорого! — заговорила г-жа Рассенёр, вошедшая еще раньше, в своем вечном черном платье, в котором она казалась выше своего роста, и мрачно слушавшая разговаривавших. — Кто поверит, что я заплатила за яйца двадцать два су… Нет, надо, чтобы этому пришел конец.

Мужчины на этот раз были все согласны с нею. Они заговорили один за другим, горько жалуясь на положение дел.

Жизнь рабочого становится невыносимою; революция только ухудшила его положение; с 89 года разжирели лишь одни буржуа и стали такими свиньями, что не оставляют на дне своих блюд ничего, что мог бы слизнуть рабочий. Досталось ли ему хоть что-нибудь из тех несметных богатств, которые создались за эту сотню лет?.. Над ними насмеялись, объявив их свободными; да, они свободны умирать с голоду. Этого права у них никогда еще не отнимали… В их квашне не прибавилось хлеба от того, что рабочие вотировали за разных молодцов, которые потом посмеивались над ними и так же мало заботились о неимущих, как о своих старых сапогах… Нет, тем или другим путем, — законными ли средствами, по доброму соглашению, или кровавой свалкой, в которой рабочие, превратившись в дикарей, все сожгут и пожрут друг друга, — а с этим необходимо покончить. Если старики не доживут до этого конца, то дети увидят его, так как конец столетия не пройдет без того, чтобы не было новой революции; на этот раз революция рабочих, которая расчистит общество сверху до низу и построит его вновь, с большею чистотою и справедливостью.

— Нужно, чтобы этому пришел конец, — энергически повторила г-жа Рассенёр.

— Да, да, — подтвердили мужчины, — нужно этому положить конец!

Суварин чесал теперь за ухом у кролика, и тот от удовольствия морщил нос. Несмотря ни на кого, молодой человек заговорил вполголоса, как будто говоря с самим собою:

— Разве можно увеличить заработную плату? В силу «железного закона», она всегда должна быть такова, чтобы получая ее, рабочий мог только есть сухой хлеб и плодить детей… Если она падает очень низко, рабочие мрут с голоду; является потребность в рабочих руках, и плата повышается сама собою. Если она слишком повысится, тогда предложение превысит спрос и снова спустит ее… Это — равновесие пустых желудков, осуждение на вечную голодную каторгу.

Когда он забывался таким образом и начинал разсматривать вопрос с научной точки зрения, Этьен и Рассенёр молчали, смущенные его неутешительными выводами, на которые они не умели возражать.

— Господин Суварин совершенно прав, — объявила Рассенёр, которая, несмотря на свои крайния революционные убеждения, всегда отличалась необыкновенной вежливостью.

Этьен, опечаленный своим полным невежеством в социальных вопросах, не захотел продолжать спор. Он встал, проговорив:

— Пойдемте спать! Все это не помешает мне встать завтра в три часа утра.

Суварин, погасив папиросу, осторожно приподнял под брюхо кролика и спустил его на пол. Рассенёр запер дверь, и все в глубоком молчании поднялись наверх. В ушах у них шумело, головы продолжали работать над теми важными вопросами, которые они только-что затрогивали.

Каждый вечер в этой зале с голыми стенами, за единственной кружкой пива, которую Этьен пил в течение целого часа, возобновлялись все одни и те же разговоры. Неясные идеи, как бы дремавшия до сих пор в голове Этьена, теперь оживали и разростались в нем. Его мучила жажда знания, и он решился, наконец, попросить книг у своего соседа, но, к несчастию, у того оказались только немецкия и русския произведения. Потом он добыл французскую книгу о кооперативных обществах, «тоже о порядочных глупостях», как выразился Суварин. Кроме того, Этьен аккуратно прочитывал получавшуюся этим последним газету «Le Combat», листок анархистов, издававшийся в Женеве. Однако, несмотря на эти каждодневные сношения, Этьену не удавалось сблизиться теснее с своим товарищем, остававшимся все таким же замкнутым, как будто он расположился в жизни временным биваком и нисколько не интересовался ею, ничем не волновался и ничего доброго не ожидал от неё.

В первых числах июля неожиданный случай нарушил течение этой однообразной жизни и вместе с тем изменил к лучшему положение Этьена. Сначала в том пласту угля, который разрабатывал Магё с своими товарищами, вдруг обнаружилось полнейшее смешение различных пород, что обыкновенно замечалось перед так называемым «сбросом», то есть совершенным исчезновением угольного пласта, сдвинувшагося в сторону. Действительно, в самом скором времени рабочие дошли до этого «сброса», о существовании которого не подозревали и инженеры, хорошо изучившие почву. Копи заволновались; везде только и слышались разговоры об исчезновении пласта, спустившагося, вероятно, ниже, по ту сторону сброса. Старые углекопы разнюхивали уже по сторонам, как добрые собаки, отыскивая пропавший пласт. Однако же, рабочие не могли сидеть, сложа руки, в ожидании, покуда он разыщется, и компания вывесила объявления о том, что она назначает торги на разработку угля в новых галереях.

Выходя однажды с копей, Магё отвел Этьена в сторону и предложил ему войти в его артель забойщиком, на место Левана, переходящого в другую галерею. Магё уже уладил это дело с надсмотрщиком и инженером, которые, как видно, очень довольны молодым человеком. Конечно, Этьен был чрезвычайно польщен этим новым доказательством все возраставшого уважения к нему со стороны Магё, и ему оставалось только принять это повышение.

В тот же вечер они отправились вместе на копи, чтобы познакомиться с содержанием выставленных объявлений. Участки, отдававшиеся с торгов, находились в пласту Филоньер, в северной галерее Ворё. Они казались очень невыгодными, и Магё покачивал головой, покуда Этьен читал ему условие компании. Действительно, когда на другой день они спустились в подземные галереи и Магё повел Этьена посмотреть на эти участки, то оказалось, что они отстоят далеко от шахты, что грунт там слабый, пласт тонкий, а уголь очень крепкий. Однако, кто хочет есть, тот должен работать. Поэтому в следующее же воскресенье Магё и Этьен отправились на торги, назначенные в бараке. Окружный инженер почему-то не мог на них присутствовать и вследствие этого руководил ими Вегрель, а помощником у него был надсмотрщик. Перед маленькой эстрадой, поставленной в углу, толпилось около шестисот углекопов, и торги шли так быстро, что только и слышался гул голосов, выкрикивающих цифры, тотчас же перебиваемые другими цифрами.

Была минута, когда Магё уже отчаялся получить хоть один из тех сорока участков, которые сдавала компания. Все углекопы, встревоженные слухами о кризисе и охваченные паникой при мысли о том, что работы могут приостановиться, друг перед другом сбавляли цены. Инженер Негрель, видя эту отчаянную конкурренцию, не торопился и спокойно выжидал, покуда цифры падали все ниже и ниже, а Дансаэрт, желавший еще больше ускорить дело, распространялся о прекрасных условиях торгов. Чтобы оставить за собой пятьдесят метров пласта, Магё был принужден сбивать цену у товарища, который тоже никак не хотел отстать. Они на перебой сбавляли по сантиму с каждой тележки угля, и в конце концов Магё остался победителем, но зато сбавил свою заработную плату до того, что стоявший позади него надсмотрщик Ришом начал ворчать сквозь зубы, толкал его локтем и сердито бормотал, что при такой цене Магё не выручить ничего себе на хлеб.

Когда они вышли из барака, у Этьена вырвалось проклятие. Он еще более вышел из себя, когда увидел Шаваля, возвращавшагося вместе с Катериной с прогулки. Нашел время гулять, когда его будущий тест хлопочет о таком важном деле!

— О, Господи, — воскликнул он, — вот петля-то!.. Теперь заставляют рабочих поедать друг друга!

Шаваль вспылил: он никогда не спустил бы плату до такой степени!.. Подошедший из любопытства Захарий объявил, что это отвратительно… Этьен остановил их жестом, полным затаенного бешенства.

— Этому придет конец; наступит день, когда мы сделаемся хозяевами!

Магё, молчавший с тех пор, как вышел из барака, точно будто пробудился. Он повторил:

— Хозяевами… Ах, давно бы пора!