II.

В последнее воскресенье июля в Монсу была ярмарка. Те из хозяев селения, которые заботились о чистоте своих домов, еще в субботу вечером вымыли свои кухни. Это был настоящий потоп: воду лили ведрами на каменный пол, плескали ею на стены… И теперь, в воскресенье, пол еще не совсем просох, несмотря на то, что был усыпан белым песком, составлявшим в хозяйстве этих бедняков предмет роскоши, довольно чувствительный для их кармана. День обещал быть жарким; по небу носились тяжелые облака, предвещавшия одну из тех страшных гроз, которые бывают летом в этих плоских и открытых со всех сторон местностях.

По воскресеньям семья Магё вставала уже не в те часы, в какие она поднималась в будни. Обыкновенно сам Магё начинал ворочаться с боку на бок на своей постели с пяти часов, и наконец вставал и одевался, а дети так и не просыпались часов до девяти. Сегодня Магё, встав с постели, вышел в сад, выкурил трубку, затем возвратился опять в дом и съел, в полном одиночестве, свою тартинку. Не зная, как убить время, он принялся сначала за починку ушата который начал течь, потом занялся приклеиванием под часами с кукушкой подаренного детям портрета императорского принца. Затем, один за другим, начали сходить сверху и члены его семьи: старик Боньмор вынес на солнышко стул и уселся на нем, мать и Альзира тотчас же принялись за стряпню, Катерина привела умытых и одетых Ленору и Генриха. Пробило одиннадцать часов, и запах варившагося кролика с картофелем разносился по всему дому, когда, наконец, зевая и протирая заспанные глаза, появились Захарий и Жанлин.

Все селение смотрело по праздничному; во всех домах хозяйки торопились приготовить обед, чтобы затем гурьбой отправиться в Монсу. Дети бегали толпами по улице; мужчины, в одних жилетах, лениво слонялись взад и вперед, шлепая стоптанными башмаками. Было жарко; все окна и двери стояли растворенные настежь, и во всех, вытянутых в одну линию, помещениях нижних этажей, везде виднелись суетившияся женщины, отовсюду несся гул голосов и стук посуды. По всему селению, от одного конца до другого, стоял запах варившагося кроличьего мяса, который присущ обыкновенно только кухне людей со средствами, но который на этот раз забрался и сюда и даже вытеснил укоренившийся здесь запах жареного лука.

Магё сели за стол ровно в полдень. Соседки безпрестанно переговаривались через растворенные окна, забегали на минутку одна к другой, чтобы позаимствоваться той или другой вещью или загнать пинками домой ребятишек, тоже слонявшихся из одной кухни в другую. Но Магё почти не принимали участия в этой общей суетне. С своими ближайшими соседями, Левак, они уже недели три были в ссоре из-за того, что жена Левака слишком надоела им своими назойливыми требованиями как можно скорее обвенчать Филомену и Захария. Мужчины еще разговаривали друг с другом, но женщины держали себя так, как будто никогда и не были знакомы. Эта размолвка сблизила Магё с Пьеррон, но сегодня самой Пьеррон не было дома, она оставила хозяйничать свою мать и ранним утром ушла на целый день к своей кузине в Маршьен. Знакомые Пьеррон подсмеивались, говоря, что они знают эту кузину, что у неё есть усы и она служит в Ворё надсмотрщиком. Магё объявила, что уйти от своей семьи в такой праздничный день — дело совсем нехорошее.

Заработную плату пришлось получить как раз накануне, и поэтому, за обедом Магё, кроме кролика, которого они откармливали в сарае целый месяц, был еще очень жирный суп, а также и говядина. Магё положительно не могли припомнить, был ли у них когда-нибудь такой роскошный обед. Даже в день св. Варвары, в этот праздник углекопов, когда они не работают целых три дня, и тогда кроличье мясо не было так жирно и нежно, как теперь. Зато все десять пар челюстей, начиная с только-что прорезывавшихся зубов Эстеллы и кончая притупившимися остатками зубов старика Боньмора, работали с таким усердием, что пережевывали не только мясо, но и кости. Мясные кушанья очень вкусны; но так как они редко попадают в желудки рабочих, то и перевариваются с большим трудом. Съели все, что было приготовлено, и к вечеру остался только кусок вареной говядины. Если кто проголодается, то может съесть тогда еще тартинку.

Первым исчез Жанлин. Бебер уже поджидал его по ту сторону садиков. Но им пришлось довольно долго пробродить вокруг дона Пьеррон, пока, наконец, они выманили к себе и Лидию, которую караулила старуха Брюле, решившаяся не ходить сегодня в Монсу. Увидев, что девочка исчезла, она принялась кричать, ругаться, размахивать руками и до того надоела зятю, что тот поторопился тоже уйти из дому. Он шел повеселиться с спокойным видом человека, который знает, что и его жена, в свою очередь, тоже проводить сегодняшний день далеко не скучно.

После Жанлина отправился старик Боньмор и, наконец, собрался и сам Магё, предварительно осведомившись у жены, придет ли и она в Монсу. Нет, это чистая каторга тащиться с ребятишками! Впрочем, может быть, и придет; она подумает, и если соберется, то, конечно, разыщет там его. Выйдя из дому, Магё в нерешимости приостановился, затем зашел к Леваку, взглянуть — не дома ли еще тот. Но там он встретился с Захарием, который поджидал одевавшуюся Филомену, и подвергся ожесточенному нападению жены Левака, которая тотчас же набросилась на Магё, крича, что над нею насмехаются, что нужно же, наконец, устроить свадьбу их детей, что она в последний раз пойдет к его жене поговорить об этом деле. В каком в самом деле положении находится она, Левак? Она принуждена держать у себя в доме дочерниных ребят, у которых нет отца, принуждена смотреть, как эта дочь все-таки продолжает свою любовную связь… Пока говорила мать, Филомена спокойно оканчивала свой туалет и затем ушла вместе с Захарием, который, уходя, проговорил, что он вовсе не отказывается от женитьбы, если только на это согласится его мать. Так как самого Левака уже не было дома, то Магё поторопился уйти, сказав, чтобы соседка лучше пошла и переговорила об этом с его женой. Бутелу, положив локти на стол, доедал кусок сыра и наотрез отказался от предложения Магё выпить с ним кружку пива: жилец оставался дома, в качестве доброго семьянина.

Селение мало-по-малу пустело; мужчины уходили друг за другом; девушки, стоя в дверях, поджидали своих возлюбленных и отправлялись с ними под руку в сторону, противоположную той, куда пошли их отцы. Когда Магё повернул за угол церкви, Катерина поспешила выйти к поджидавшему ее Шавалю, чтобы отправиться вместе с ним в Монсу. Мать осталась одна, среди разбредшихся по углам ребятишек, не имея силы подняться из-за стола и принимаясь за второй стакан горячого кофе, который она пила маленькими глотками. В этот час дня во всем селении оставались только одни хозяйки; они зазывали к себе друг друга и опорожняли кофейники, сидя за обеденными столами, покрытыми сальными пятнами, остатками недавнего пиршества.

Магё догадывался, что Левак направился в кабак Авантаж, и неторопливо шел туда же. Действительно, Левак играл с товарищами в кегли, в узеньком огороженном садике, находившемся позади заведения Рассенёра. Старики Боньмор и Мук стояли около играющих и внимательно следили за шарами, храня про себя свои замечания об игре. Палящие лучи солнца вертикально падали на землю, и только около строения была небольшая полоса тени. Этьен укрылся в этой тени и пил за столом пиво, досадуя на Суварина, только-что ушедшого в свою комнату и оставившого его одного. Почти все воскресенья машинист проводил в своей комнате и читал или писал.

— Не хочешь ли сыграть партию? — спросил Левак, увидя Магё.

Но тот отказался: ему и без того жарко и он умирает от жажды.

— Рассенёр, — позвал Этьен, — дай нам кружку пива. Повернувшись к Магё, он прибавил:

— За пиво я плачу.

Теперь они все говорили друг другу «ты». Рассенёр где-то замешкался; Этьен три раза звал его, и, наконец, вежливая и услужливая госпожа Рассенёр сама принесла им теплого пива. Молодой человек вполголоса начал жаловаться на своих хозяев: они, без сомнения, славные люди и с хорошими убеждениями, но пиво у них дрянное, а супы отвратительные. Он уже давно переменил бы квартиру, если бы его не пугала ходьба из Монсу на копи. Однако, не сегодня-завтра он кончить тем, что постарается поселиться у кого-нибудь в селении.

— Конечно, — говорил Магё своим медленным голосом, — конечно, тебе в семье будет лучше.

В кружке играющих раздались громкия восклицания: Левак одним ударом сбил все кегли. Поднялся общий крик и говор; только Боньмор и Мук стояли, опустив носы в землю, и выражали глубокое одобрение по своему — полным безмолвием. Смех и шутки, вызванные удачным ударом Левака, еще более усилились, когда играющие увидели выглядывающее из-за забора веселое, пухлое лицо откатчицы Мук. Она уже около часу бродила вокруг кабака и теперь, услыша смех и крики, подошла к самой изгороди.

— Как, ты одна? — кричал Левак. — А где же твои возлюбленные?

— Я их всех отставила, — весело и нисколько не смущаясь отвечала Мук. — Я ищу теперь нового.

Присутствующие, один за другим, предлагали ей себя, сопровождая эти предложение подходящими к делу шуточками. Она смеялась громче всех и отвечала на все предложения отрицательным покачиванием головы. Её отец стоял тут же, но он не сводил глаз со сбитых и разбросанных кегель.

— Ну, ладно! — сказал Левак, посмотрев в ту сторону, где сидел Этьен. — Мы понимаем, на кого ты заришься, душа моя… Только им надо овладеть силой.

Этьен тоже развеселился. Откатчица действительно давно уже засматривалась на него, но он только покачивал головой и улыбался, забавляясь этой игрой и не чувствуя ни малейшого влечения к этой девушке. Она постояла еще несколько минут позади изгороди, пристально смотря на него своими большими глазами, затем пошла прочь с омрачившимся лицом, медленно, точно изнемогала под палящими лучами солнца.

Этьен вполголоса заговорил с Магё о том, что углекопам Монсу необходимо завести на всякий случай кассу.

— Так как компания говорит, что она предоставляет нам полную свободу действий, то чего же нам в таком случае бояться? — твердил он. — Она выдает нам пенсионы, но выдает их по своему усмотрению, под тем предлогом, что из нашего заработка ничего не высчитывается на этот предмет. Пусть будет так! Но рядом с этими произвольными ссудами нам следует организовать помощь взаимную, на которую мы могли бы всегда разсчитывать в случаях неотложной надобности.

Он объяснял подробности устройства этой кассы и обещал взять на себя все хлопоты.

— Я согласен, — сказал наконец убежденный Магё. — Но только, что скажут другие… Постарайся убедить товарищей.

Партия кончилась тем, что Левак выиграл ее, и играющие оставили кегли, чтобы выпить вместе по кружке пива. Магё отказался от второй кружки, говоря, что день только начинается и что потом, попозже, он, может быть, выпьет и еще. Он вспомнил о своем другом соседе — Пьерроне. Где бы он мог быть теперь? По всей вероятности, его можно найти в кофейне Анфан. Магё сообщил о своем предположении Левану и Этьену, и все втроем отправились в Монсу, между тем как на место их нахлынула в садик новая толпа рабочих, пришедших поиграть в кегли.

Пока трое забойщиков шли по большой дороге, им пришлось зайти сначала в кабак Казимир, потом в кофейню Прогресс: в растворенных дверях этих заведений стояли товарищи углекопы и зазывали к себе проходивших мимо. Не было никакой возможности отказываться от этих любезных приглашений, и каждый раз приходилось опорожнять по кружке пива, даже по две, так как, выпив на счет товарищей, следовало, в свою очередь, угостить и их. Забойщики оставались в заведении минут десять, обменивались с углекопами тремя-четырьмя словами и шли дальше, совершенно трезвые, так как это пиво, прозрачное, как вода, можно было пить, не хмелея, сколько угодно. В кофейне Анфан они действительно нашли Пьеррона, оканчивавшого вторую кружку и принужденного теперь выпить с товарищами третью. Они вышли из кофейни уже вчетвером и отправились в заведение Тизон, чтобы заглянуть, нет ли там Захария. В зале никого не было и, решившись немного подождать, не подойдет ли Захарий, они от скуки спросили еще по кружке пива. Затем опять-таки все четверо пошли в кофейню св. Эдигия, выпили там с надсмотрщиком Ришомом и, уже не подыскивая никакого предлога, начали переходить потом из одного кабака в другой.

— Надо идти в Волкан! — вдруг вскричал начинавший хмелеть Левак.

Товарищи сначала расхохотались, но потом, после минутного колебания, последовали за ним, пробираясь среди все увеличивавшейся ярмарочной толкотни. В глубине длинной и узкой залы Волкана была устроена деревянная эстрада, на которой помещались певицы, навербованные в Лилле из публичных женщин последнего разбора, страшно декольтированные и сопровождавшия свое пение крайне выразительными жестами. Зала была наполнена преимущественно откатчиками, рабочими при подъемных ящиках, четырнадцатилетними мальчиками, одним словом, почти всей молодежью с копей. Здесь пили уже не пиво, а больше можжевеловую водку.

Когда Магё и его товарищи уселись около маленького столика, Этьен тотчас же завладел Леваком и принялся объяснять ему свою идею об устройстве кассы. Как все новообращенные, Этьен видел в этой идее нечто вроде своей миссии и, кажется, не забывал ни на минуту о кассе и о необходимости пропагандировать ее.

— Каждый член, легко может вносить в кассу по двадцати су в месяц, — говорил он. — Лет в пять из этих су составится целый капитал… А когда у людей есть деньги, то значить есть и сила, не так ли? Для чего бы эта сила ни пригодилась, все равно. Ну, что ты на это скажешь?

— Я… Я не прочь, — разсеянно отвечал Левак. — Об этом надо будет поговорить.

Все его внимание было поглощено одною из певиц, толстой блондинкой. Когда Магё и Пьеррон, допив пиво и не желая дожидаться исполнение певицами второго романса, собрались уходить из заведения, Левак упорно отказывался следовать за ними.

Выйдя на улицу, Этьен опять встретился с толстой Мук, которая, казалось, следила за ним. Она все также пристально смотрела на него своими большими глазами, смеялась и как бы говорила ему: «Ну, что же ты?» Молодой человек отшучивался и пожимал плечами. Наконец, она сердито махнула рукой и скрылась в толпе.

— Где же Шаваль? — спросил Пьеррон.

— В самом деле, где же он? — повторил Магё. — Пойдемте в кофейню Пикетт; я думаю, что мы его найдем там.

Подойдя втроем к дверям кофейни, они приостановились: в ней слышался шум ссоры. Захарий лез с кулаками на гвоздаря-валлонца, коренастого и флегматичного малого, а Шаваль стоял и смотрел на них, засунув руки в карманы.

— Ну, вот и Шаваль! — спокойно сказал Магё. — И Катерина вместе с ним.

Уже добрых часов пять откатчица и её возлюбленный прогуливались по ярмарке. По дороге в Монсу, по его широкой и прямой улице, застроенной с обеих сторон низенькими размалеванными домиками, сплошной волной двигался народ, обдаваемый жаркими лучами солнца, и издали, среди разстилавшейся кругом необозримой гладкой равнины, казался армиею копошащихся муравьев. Вечная черная грязь теперь просохла и сменилась черною пылью, поднимавшеюся к небу, точно грозовая туча. Кабаки по обе стороны улицы были до самых входных дверей наполнены посетителями, сидевшими за столиками; на мостовой стояли в два ряда палатки, в которых продавались косынки и зеркала для девушек, фуражки и ножи для мужчин, всевозможные лакомства: конфекты, бисквиты. Напротив церкви было отгорожено место для стрельбы из лука, перед магазинами и мастерскими компании народ развлекался игрою в шары. Рядом с правлением копей, на углу улицы, шедшей по дороге в Жуазель, был устроен петушиный бой: в огороженном досками пространстве бились два громадных красных петуха, вооруженные железными шпорами и уже обрызганные кровью, сочившеюся из их разодранных глоток. Далее, у Мэгра, мужчины и женщины могли выиграть на биллиарде панталоны или передник. Толпа напивалась и наедалась безшумно, почти молча, успев уже отяжелеть от плохо переваривающагося жареного картофеля, обильно политого пивом, и задыхаясь от жары. Раскаленные переносные печки пирожников, расположившихся вдоль улицы, делали воздух еще более удушливым.

Шаваль подарил Катерине зеркальце в девятнадцать су и косынку в три франка. Проходя взад и вперед по улице, они каждый раз встречали стариков Мука и Боньмора, которые ходили по ярмарке рядышком, по обыкновению храня глубокое молчание и еле волоча свои сведенные ревматизмом ноги. Но Катерину ожидала еще другая встреча, приведшая ее в глубокое негодование. В несколько отдаленной от строений местности, где была открыта выставка можжевеловой водки, Катерина заметила Жанлина, который подучивал Бебера и Лидию стащить у продавца бутылку водки. Катерина надавала пощечин своему брату, но Лидия уже успела стянуть бутылку и удирала с нею во все лопатки. Эти дьяволята кончат тем, что непременно попадут в тюрьму!

Дойдя до кабака Тэт-Купе, Шаваль вдруг вздумал зайти туда с Катериной, чтобы она посмотрела на состязание зябликов, о котором уже дней восемь возвещала афиша, прибитая на дверях. Пятнадцать человек гвоздарей из Маршьена явились на это состязание, и каждый из них принес по дюжине клеток с зябликами. Теперь все эти маленькия темные клетки были развешаны на заборе, огораживавшем двор заведения, и зяблики с выколотыми глазами сидели в них совершенно неподвижно. Победителем в этом состязании должен был считаться тот зяблик, который в течение часа повторить большее число раз известную музыкальную фразу, безпрестанно встречающуюся в его пении. Гвоздари стояли перед своими клетками, держа в руках аспидные доски, на которых они отмечали число фраз, и зорко следя друг за другом, чтобы кто-нибудь не приписал лишнего. Состязание началось. Одни зябляки, les chichoïeax, пели более густыми голосами, пение же других, les batisecouics, было пронзительно звонко. Сначала они пели нехотя, отрывисто, но мало-по-малу пение одних начало подзадоривать других, они все более и более оживлялись и, наконец, запели без умолку, торопясь и доходя в своем соревновании до такого экстаза, что иные из них тут же падали мертвыми. Гвоздари еще больше подзадоривали птиц, крича на своем валлонском жаргоне, чтобы они спели еще, еще, еще разок, между тем как около сотни зрителей стояли в немом восторге, наслаждаясь этим адским хором ста восьмидесяти птичьих голосов, повторявших не в такт все один и тот же мотив. Первый приз, кованный железный кофейник, достался «batiseconic’у».

Захарий и Филомена тоже вошли во двор заведения. Шаваль и Катерина подошли к ним и, обменявшись рукопожатиями, все четверо стали вместе слушать пение зябликов. Один из гвоздарей, не участвовавший в состязании и зашедший во двор кабака из любопытства, начал втихомолку приставать к Катерине и щипать ее. Захарий заметил это и выходил из себя, но молодая девушка, страшно покрасневшая, старалась успокоить его, вся дрожа при одной мысли о том, что может выйти Бог знает что, если Шавалю вздумается заступиться за нее и расправиться, с гвоздарем, сторону которого, конечно, примут тотчас же все его товарищи. Она готова была молча переносить щипки, только бы не вызвать драки своими жалобами. Однако же, так как Шаваль попрежнему зубоскалил и, как видно, не намерен был обращать внимания на эти приставанья к его возлюбленной, то на этот раз дело окончилось благополучно, и все четверо вышли из кабака. Но лишь только они вошли в кофейню Пикетт и расположились выпить по кружке пива, как вслед за ними появился опять тот же гвоздарь, который преследовал Катерину. Он держал себя так нахально и смотрел на них с таким вызывающим видом, что Захарий вышел из себя и бросился на него.

— Свинья!.. Эта девушка моя сестра!.. Подожди, я тебя научу ее уважать!

Присутствующие бросились разнимать дерущихся, между тем как Шаваль совершенно хладнокровно повторял:

— Оставь, это мое дело… Говорю тебе, что я плюю на него!

В это время в кофейню вошел Магё со своими товарищами и успокоил расплакавшихся девушек. Все развеселились, гвоздарь куда-то скрылся; чтобы окончательно замять эту историю, Шаваль, который был в кофейне Пикетт своим человеком, предложил всем пива. Этьен должен был чокнуться с Катериной; все пили разом, — отец, дочь и её возлюбленный сын и его возлюбленная, — вежливо говоря при этом: «за здоровье присутствующих!» Потом Пьеррон захотел непременно угостить всех, в свою очередь. Все шло хорошо, как вдруг Захарий, увидев своего приятеля Мука, снова воспылал гневом и пригласил его идти с ним, чтобы, как он выразился, обделать дело с гвоздарем.

— Я его заколочу!.. Слушай, Шаваль, пусть Филомена останется вместе с Катериной… Я сейчас возвращусь!

Теперь уже Магё угощал пивом. Что жь, это делает честь малому, что он хочет непременно разделаться за свою сестру, это хороший пример… Филомена, увидев молодого Мука, совершенно успокоилась и только покачивала головой: наверное эти два чорта побежали не драться, а в кафе Волкан.

Эти праздничные вечера всегда заканчивались балом в Бон-Жуайо. Бальную залу содержала вдова Дезир, пятидесятилетняя женщина, толстая как бочка, но настолько еще здоровая и крепкая, что она, по её собственным словам, имела на каждый день недели по возлюбленному, а по воскресеньям приглашала к себе всех шестерых за-раз. Вдова, благодарная углекопам за то море пива, которое они перепили у неё в течение тридцати лет, называла их своими детьми и, кроме того, хвасталась еще тем, что ни одна откатчица не делалась беременной, не расправив прежде ног на её балах. В Бон-Жуайо было две залы; в первой — продавались напитки и стояли столы и конторка; во второй, предназначавшейся для танцев, был только посредине досчатый пол, а по бокам она была выстлана кирпичом. Эта вторая очень обширная зала находилась в одном этаже с первой и сообщалась с нею широкими сенями. Ее украшали две гирлянды бумажных цветов, протянутые под потолком из угла в угол и скрепленные посредине, где они перекрещивались, венком из таких же цветов. По стенам висели позолоченные изображения святых, с подписями под каждым рисунком: св. Элигий, покровитель железников; св. Криспин, покровитель сапожников; св. Варвара, покровительница углекопов, — целый календарь святых, покровительствующих тем или другим ремеслам. Потолок был так низок, что музыканты, сидевшие в будке, которая не превышала своими размерами обыкновенной церковной кафедры, упирались в него головами. Освещение состояло из четырех керосиновых ламп, висевших по четырем углам залы.

В это воскресенье танцы начались с пяти часов, еще при дневном свете, а часам к семи обе залы были уже битком набиты посетителями. На дворе разыгралась настоящая буря, страшный ветер поднимал с земли целые облака черной пыли, которая залепляла глаза людям и, попадая в топившияся печки пирожников, с треском разлеталась по горячим угольям. Магё, Этьен и Пьеррон, войдя в заведение вдовы Дезир, увидели, что Катерина танцовала с Шавалем, между тем как Филомена стояла одна и смотрела на танцующих. Ни Захария, ни Левака не было здесь. Так как в танцовальной зале не полагалось скамеек, то Катерина после каждого танца приходила отдыхать в другую залу и садилась около стола, занятого её отцом. Филомену тоже приглашали отдохнуть, но она отказалась, сказав, что ей приятнее стоять. Начинало темнеть; в зале уже нельзя было различить ничего, кроме неясных очертаний человеческих фигур, непрерывно движущихся под громкие звуки музыки. Наконец, четыре лампы, встреченные шумными приветствиями, разом осветили раскрасневшияся лица, распустившиеся и прилипшие к коже волосы и разлетавшияся по воздуху платья, которые разносили по зале запах пота. Магё, смеясь, показал Этьену откатчицу Мук, круглую и жирную, как пузырь, налитый салом, с ожесточением кружившуюся с тощим и высоким рабочим; как видно, она утешилась и нашла себе кавалера.

Наконец, в восемь часов пришла, с Эстеллой на руках, и сама Магё, сопровождаемая всеми остальными ребятишками: Альзирой, Генрихом и Ленорой. Магё прямо шла в кабак Бон-Жуайо, в полной уверенности, что найдет там мужа. Конечно, ужинать можно и попозже: у всех желудки до того налиты кофе и пивом, что еще никому не хочется есть. В зале начали появляться и другие матери семейств. Все они немедленно обратили внимание на то, что позади Магё шли жена Левака и Бутелу, который вел за руку Ахилла и Дезире, детей Филомены, и что обе соседки находились, повидимому, в самом добром согласии и очень любезно разговаривали одна с другою. Действительно, дорогой между ними произошло довольно крупное объяснение, приведшее к тому, что как ни тяжело было для Магё выпустить из своих рук заработок Захария, но она не могла не сознаться в душе, что поступает несправедливо, беря деньги сына, когда у него есть уже своя семья. В конце концов Магё согласилась устроить его свадьбу и старалась теперь казаться веселой, хотя на самом деле сердце её ныло и она с недоумением спрашивала сама себя, как ей ухитриться сводить концы с концами, когда заработок семьи сократится так значительно.

— Садись сюда, соседка, — сказала она, указывая Левак на стол, стоящий рядом с тем, за которым пили Магё, Этьен и Пьеррон.

— А разве моего мужа нет с вами? — спросила Левак.

Ей отвечали, что он скоро придет. Посетителей было так много, что оба стола, занятые мужем и женой Магё, соединились вместе, и все сидящие за ними, не исключая Бутелу и ребятишек, сбились в одну группу. Конечно, немедленно потребовали пива. Увидя мать и своих детей, Филомена, наконец, решилась тоже перейти в эту залу. Она села на предложенный ей стул и казалась очень довольной, когда ей объявили, что свадьба её решена. Затем, когда спросили о Захарии, она проговорила своим вялым голосом:

— Я жду его; он там…

Магё обменялся взглядом с женой. Так она согласилась? Он вдруг сделался серьезен и, молча, стал курить. Его также заботила мысль о будущем, и он не мог не упрекнуть в неблагодарности этих детей, которые, один за другим, женятся и выходят замуж, не думая о том, что оставляют своих родителей в нищете.

Танцоры оканчивали кадриль, и красноватая пыль носилась в воздухе; стены залы сотрясались; труба музыканта издавала резкие свистки, похожие на свистки локомотива, извещающие о каком-нибудь несчастий. Когда танцующие вышли потом в другую залу, от них валил пар, как от измученных лошадей.

— Помнишь, — заговорила Левак, наклоняясь к уху Магё, — ты говорила, что задушишь Катерину, если она обзаведется возлюбленным…

В это время Шаваль привел Катерину к столу, за которым сидела её семья, и они остановились за стулом отца с кружками пива в руках.

— Ну, мало ли что говорится! — отвечала с покорным видом Магё. — Я, видишь ли, убеждена в том, что у неё, по крайней мере, не будет детей… Если и эта тоже родит и мы будем принуждены ее повенчать, — скажи, кто же тогда будет нас кормить?

Музыканты заиграли польку, и когда танцующие снова отхлынули в большую залу, Магё сообщил на ухо жене пришедшую ему в голову мысль: отчего бы им не взять жильца, например, Этьена, который ищет себе комнату? Когда Захарий уйдет из дому, у них останется свободное место… Таким образом хоть част денег, теряемых с удалением сына, возвратится в их кошелек… Лицо матери прояснилось: без сомнения, мысль хорошая, и это дело надо уладить. Она почувствовала себя еще раз спасенной от голода, и её хорошее настроение духа так быстро возвратилось, что немедленно было потребовано еще пива для всего общества.

Между тем Этьен старался завербовать Пьеррона, объясняя ему свой проект устройства кассы. Тот уже согласился было примкнуть к ней, как вдруг молодой человек, продолжая развивать свою мысль, опрометчиво открыл собеседнику настоящую цель кассы.

— Если у нас будет забастовка, то, ты понимаешь, какую пользу принесет эта касса. С деньгами в руках, мы просто наплюем тогда на компанию копей… Ну, что ты на это скажешь?

Пьеррон побледнел при одной мысли, что может скомпрометировать себя, и потупил глаза.

— Я подумаю, — пробормотал он. — Когда люди ведут себя хорошо, то это лучше всякой кассы.

После этого Этьеном овладел Магё и прямо, без всяких околичностей, предложил ему переселиться к ник в дом. Молодой человек тотчас же согласился, очень обрадованный, что будет жить в селении и таким образом получит возможность завести более частые сношения с товарищами. С делом покончили несколькими словами, и Магё-мать объявила, что Этьен переселится к ним тотчас же после свадьбы Захария.

Как раз в это время в залу вошли Захарий, Мук и Левак и внесли с собой запах кабака Волкан: от них пахло можжевеловой водкой и мускусом, которым душились певицы заведения. Все трое были совсем пьяны и казались очень довольными, безпрестанно пересмеивались и подталкивали друг друга локтями. Когда Захарию сказали, что его, наконец, женят, он до того расхохотался, что чуть не задохся от смеха. Филомена объявила с своим обычным спокойствием, что ей нравится этот хохот; если бы ему вздумалось расплакаться, было бы несравненно хуже. Так как свободных мест больше не было, то Бутелу уступил половину своего стула Леваку, который внезапно расчувствовался, увидев, что обе семьи так тесно сидят одна подле другой, и немедленно потребовал для всех пива.

— Чорт возьми, не часто так веселятся! — орал он.

Они оставались в Бон-Жуайо до десяти часов. Из селение продолжали появляться матери семейств, приходившия сюда, чтобы разыскать своих мужей и помочь им добраться до дома. За матерями тащились целые кучи ребятишек; женщины, не стесняясь более, разстегивали платья и кормили грудью своих грудных детей. Те из ребятишек, которые уже бегали на своих ногах, тоже были до того налиты пивом, что, ползая на четвереньках под столами, без стыда оставляли там за собою целые лужи… Это было настоящее море пива, которое переходило из постепенно пустевших бочек вдовы Дезир в желудки посетителей и все более и более округляло их животы, готовое, казалось, брызнуть у них из носов, из глаз, отовсюду. Люди до такой степени сбились за столами в кучу, что сидели, плотно прижавшись друг к другу локтями и коленями, и эта теснота необыкновенно нравилась всем. Смех в зале не смолкал и рты так и оставались постоянно открытыми до ушей. Духота стояла невыносимая, все, казалось, таяли в ней, все без церемоние разстегивали платье и всюду виднелось голое тело, казавшееся в густом табачном дыму позолоченным. В танцовальной зале, под гирляндами бумажных цветов, танцоры продолжали отплясывать, почти не видя друг друга, так как пот лил с них ручьями; мальчишки-подростки пользовались всяким удобным случаем, чтобы незаметно толкнуть какую-нибудь откатчицу и свалить ее с ног. Одна девушка упала, её кавалер свалился на нее, и труба музыканта приветствовала это падение неистовыми звуками. Танцующие задевали ногами упавшую пару и заставляли ее откатываться дальше, казалось, будто весь бал обрушился на нее.

Кто-то из посетителей, проходя по зале, сказал Пьеррону, что его дочь Лидия спит за дверями поперек тротуара. Она выпила свою долю из украденной бутылки водки и была совсем пьяна, так что отец принужден был взять ее на руки, а Жанлин и Бебер, более крепкие, следили за девочкой издали, находя, что все это очень забавно. Это происшествие послужило сигналом в отправлению по домам, и оба семейства, Магё и Левак, вышли из кабака, порешив, что пора возвратиться в селение. В это время старики Боньмор и Мук тоже оставили Монсу и, точно лунатики, медленно тащились по дороге, попрежнему погруженные в свои воспоминания. Обе семьи шли гурьбою, все вместе, и в последний раз прошли по улицам Монсу, мимо холодных теперь печей пирожников, мимо кабаков, в которых посетители допивали последние кружки пива, и оно ручьями лилось из дверей до самой середины улицы. Приближение грозы попрежнему чувствовалось в душном воздухе; в темных полях, начинавшихся за последними освещенными домами города, звучал смех бродивших там влюбленных парочек. В селение пришли все в разброд. Ни у Леваков, ни у Магё никто не ужинал с аппетитом; последние совсем спали, доедая остатки обеда.

Этьен увел Шаваля к Рассенёру, чтобы выпить там еще по кружке пива.

— Я согласен! — вскричал Шаваль, когда товарищ объяснил ему цель устраиваемой им кассы. — Хлопочи; ты славный малый!

Опьянение овладевало Этьеном, и глаза его заблестели.

— Да, сплотимся все! — кричал он. — Ради справедливости я, видишь ли ты, готов пожертвовать всем: и пивом, и девушками… Только одна мысль и волнует мое сердце — это мысль о том, что мы выметем прочь буржуа!