III.

После свадьбы Захарий с Филоменой и двумя детьми поселился в одном из свободных домов селения, который отвела ему компания копей, и около половины августа Этьен перешел от Рассенёра в Магё.

На первых порах присутствие Катерины очень стесняло молодого человека. Волей-неволей им приходилось каждую минуту быть вместе, так как Этьен занял в доме место Захария и спал, вместе с Жанлином, на постели, помещавшейся напротив кровати молодой девушки. И вечером, когда они ложились спать, и утром, когда вставали, им приходилось раздеваться и одеваться на глазах друг у друга. Этьен страшно смущался каждый раз, когда с Катерины спадала последняя юбка и перед ним на мгновение мелькало её белое тело, прозрачное, как у всех безкровных блондинок. Цвет кожи на её руках и лице был уже испорчен, и девушка казалась точно окунутой в молоко с пяток и до шеи, резко отделявшейся от туловища темной полосой загара, похожей на ожерелье из янтарей. Молодой человек делал вид, что не обращает внимания на Катерину, а она, с своей стороны, не глядела на него; раздевалась как можно скорее и проворно, как змейка, проскальзывала под одеяло. Этьен не успевал еще снять своих башмаков, как она уже лежала рядом с сестрой, повернувшись к нему спиной и оставив неприкрытым только свой затылок со скрученными на нем толстым жгутом волосами.

Молодая девушка не могла пожаловаться на Этьена. Правда, он, почти против своей воли, украдкой следил за нею, когда она ложилась в постель, но этим дело и ограничивалось: он никогда не позволял себе никаких шуток и даже остерегался прикасаться к ней руками. Этьен питал к ней какое-то странное смешанное чувство дружбы и злопамятства и, среди всех соблазнов тесной совместной жизни и дома, и на работе это чувство не позволяло ему ни ухаживать за Катериной, ни обращаться с нею более свободно.

Однако, к концу первого месяца молодые люди уже настолько свыклись, что как будто даже забывали друг о друге, когда им приходилось, по вечерам, ходить по комнате полураздетыми. Раздеваясь, Катерина перестала торопиться и, по старой привычке, прежде чем лечь в постель, закручивала на затылок волосы, стоя в одной рубашке. Этьен, совсем раздетый, помогал ей иногда подбирать разсыпавшияся по полу шпильки. Привычка убивала стыд. Они переставали находить во всем этом что-либо неестественное, тем более что ведь никто из них не делал ничего худого, и не их вина, если на такую большую семью у них была всего только одна комната. Но иногда, без всякой видимой причины, ими вдруг овладевала то же смущение, которое они испытывали в первое время этой совместной жизни. Этьен, в течение нескольких вечеров не обращавший внимания на то, одета или раздета Катерина, вдруг почему-то замечал, что она стоит перед ним полунагая, и смущенно отводил глаза в сторону, боясь, что он не устоит перед внезапно овладевшим им желанием обнять ее. С другой стороны, иногда и она, точно также без всякого видимого повода, начинала вдруг стыдиться Этьена и попрежнему торопливо скрывалась под одеялом, как бы убегая от опасности. В эти вечера они долго не могли заснуть и молча лежали на своих постелях, думая друг о друге, а на следующее утро вставали недовольные, пасмурные и в течение некоторого времени точно какое-то облачко омрачало их добрые товарищеския отношения.

Но если не брат в разсчет эти случайно набегавшие тени, Этьен чувствовал себя хорошо в этой тесной комнате и мог пожаловаться разве только на безпокойный сон Жанлина. Дыхание Альзиры было чуть слышно; Ленора и Генрих как укладывались с вечера, так и спали всю ночь, обнявшись, и в темных комнатах раздавался только, как шум кузнечных мехов, правильный храп мужа и жены Магё. Вообще, Этьен устроился здесь лучше, чем у Рассенёра: постель была хорошая и белье на ней переменялось через каждые две недели, стол был тоже лучше. Правда, Этьен привык к мясным кушаньям, но так как у Магё все обходились без мяса, то и он не мог требовать, чтобы ему за его сорок пять франков подавали каждый день кролика за обедом. Магё кое-как сводили концы с концами, и хотя постоянно оставались неуплаченными разные мелкие долги, но все-таки хозяева Этьена не могли не дорожить им. Белье его всегда было вымыто и починено, пуговицы пришиты, все вещи содержались в порядке, и вообще он постоянно чувствовал, что его окружают неусыпные заботы чистоплотной женщины.

Именно это время было для Этьена временем усиленной работы мысли. До сих пор в нем жило только инстинктивное недовольство, поддерживаемое и, может быть, вызванное глухим брожением, происходившим в среде его товарищей. Но теперь его неотвязно преследовали и смущали вопросы: почему одни люди бедны, а другие богаты? Почему одни порабощены другими и не имеют надежды когда-либо освободиться от этого рабства? С первого же шага вперед Этьен сознал свое невежество, и с этих пор его начали снедать и стыд, и затаенное горе: он ничего не знает, он не в состоянии отстаивать те идеи, которые всецело овладели им, — идеи равенства всех людей между собою, справедливости, требующей, чтобы для всех членов общества был одинаково открыт доступ к пользованию земными благами… Этьен набросился на книги и, как все темные люди, внезапно почувствовавшие жажду знания, читал без системы, без всякого разбора. В это время он находился в постоянной переписке с Плюшаром и выписывал себе книги по его рекомендации. Но так как Плюшар был человек несравненно более образованный, серьезно увлекавшийся социалистическим движением, то немудрено, что высылаемые им произведение были не совсем по плечу Этьену, и это плохо перевариваемое чтение еще более экзальтировало его. Особенно сильное впечатление произвела на него «Гигиена углекопа», в которой один бельгийский доктор разсматривал все болезни, подкашивающия жизнь рабочих на копях. Кроме того, Этьен прочитал несколько книг, посвященных политической экономии и написанных сухим научным языком; читал страшно волновавшия его статьи анархистов, старые нумера газет, которые он хранил потом, как неопровержимые доказательства в могущих произойти спорах с товарищами. Суварин тоже снабжал его книгами, и полученное от него сочинение о кооперативных обществах заставило Этьена промечтать целый месяц о всемирной ассоциации, с устройством которой уничтожатся деньги и вся общественная жизнь будет основана на обмене труда.

В первые месяцы этой умственной работы Этьен постоянно находился в восторженном состоянии новопосвященного, сердце которого пылает благородным негодованием против притеснителей и вместе с тем полно надежды, что в самом скором времени правда возьмет свое и угнетенные восторжествуют. Из всего прочитанного им он еще не мог выработать себе никаких определенных убеждений, никакой системы. Практическия требования Рассенёра перемешивались в нем с мрачными теориями Суварина. Уходя из заведения Авантаж, куда он ходил почти каждый день побранить вместе с этими товарищами компанию копей, Этьен шел домой как во сне, мечтая о коренной перестройке всего общественного строя, совершающейся без пролития одной капли человеческой крови. Какими путями устроится этот великий переворот, он не знал и предпочитал верить, что все совершится как-то само собою, потому что лишь только задумывал начертать себе мысленно программу этого всеобщого переворота, мысли его тотчас же окончательно перепутывались. Вообще Этьен был мечтатель, не особенно последовательный в своих взглядах, далекий от всяких крайних мер, и любил говорить, что политику не следует примешивать к социальному вопросу. Эту фразу он где-то вычитал и находил не лишним повторять ее перед флегматичными углекопами, среди которых ему пришлось жить.

Теперь у Магё дольше засиживались по вечерам, и Этьен всегда заводил разговор на одну и ту же тему. Чем больше подвигалось вперед его развитие, тем резче и резче бросалась ему в глаза распущенность нравов в среде рабочих, среди мужчин и женщин. Людей, точно животных, согнали в кучу посреди этих полей и так тесно насажали друг подле друга, что нельзя сменить белья, не показав спины соседу. И как это полезно для здоровья! И как развращаются девушки и молодые люди, силою сбитые в эту кучу!

— Конечно, если бы было побольше денег, то и жилось бы лучше, — отвечал Магё. — Во всяком случае это правда, что нехорошо жить так тесно… Всегда кончается тем, что мужчины спиваются, а девушки родят.

Керосиновая лампа заражала своим чадом и без того испорченный запахом жареного лука воздух комнаты, а разговор шел дальше и дальше, и каждый взрослый член семьи вставлял от себя какое-нибудь слово. Нет, конечно, жизнь вовсе не весела. Исполняешь, как скот, такую работу, на которую прежде посылали каторжников; платишься часто своей собственной шкурой, и за это не получаешь даже куска мяса на ужин. Ешь столько, сколько нужно, чтобы не умереть с голоду, живешь по уши в долгу, и тебя же еще преследуют, точно ты не заработал, а украл свой кусок хлеба. Когда приходит воскресенье, то весь день спишь от усталости. Единственное удовольствие напиться или полюбезничать; только от пива страшно растет брюхо, а твои же собственные дети будут потом над тобой насмехаться… Нет, нет, ничего нет в этом веселого.

Тогда в разговор вмешивалась жена Магё.

— Несноснее всего, видите ли, знать, что ничего не можешь изменить… В молодости веришь в счастье и надеешься на лучшия времена, а потом придет нужда, в которой так и завязнешь… Я никому не желаю зла, но подчас эта несправедливость меня возмущает!

Наступило молчание; присутствовавшие чувствовали себя подавленными безысходностью этого безотрадного положения. Один только старик Боньмор, если он присутствовал при этих разговорах, с изумлением смотрел во все глаза, так как в его время никто не разсуждал таким образом. Люди рождались среди угля, потом, выростая, добывали его, и никто больше ничего не требовал, между тем как теперь в воздухе носится какое-то честолюбие и углекопы заражаются им.

— Надо на все наплевать, — бормотал он. — Добрая кружка пива всегда будет доброй кружкой пива… Начальники часто бывают канальи, но на свете всегда будут начальники, верно? Не стоить ломать себе голову и разсуждать о таких вещах.

Этьен тотчас начинал волноваться. Как, рабочий даже не смеет разсуждать!.. Именно оттого-то и изменится скоро его положение, что он начал теперь разсуждать. Во времена старика Боньмора углекоп жил на своих копях, как какое-нибудь рабочее животное, как машина, с помощью которой добывали уголь: копался себе под землей, заткнув уши и закрыв глаза на все, что происходило там, наверху. Потому-то богатые, которые теперь властвуют, и могли занять свое положение, могли продавать и покупать рабочого и жиреть от его мяса, а он даже и не догадывался об этом. Но теперь углекоп пробуждается и пускает в земле росток, как настоящее хлебное зерно. В одно прекрасное утро свет увидит, что такое выростет среди полей… Да, выростуть люди, выростет целая армия, которая возстановит справедливость. Разве после революции все граждане не были равны между собою? Рабочие вотировали вместе с прочими, так почему же они должны оставаться рабами хозяев, которые им платят? Теперь богатые компании с их машинами подавляют все, и у бедняка нет в руках даже того орудия, которым он обладал в прежния времена, когда люди, занимавшиеся одним и.тем же ремеслом, составляли одно целое и могли давать отпор насилию. Но придет время, и в один прекрасный день все это и многое другое разлетится прахом. Рабочие начинают учиться, и это заметно даже здесь, в этом селении: деды не умели подписать своего имени, отцы уже научились его подписывать, а сыновья читают и пишут, как профессора… Ах, это понемногу растет и растет! Готовится тяжелая людская жатва, зреющая на солнце. Теперь люди уже не прикреплены на вечные времена к одному и тому же месту, и если у них есть охота изменить свое положение, то почему же им и не употребить все усилия, чтобы добиться своего?

Эти речи видимо произвели некоторое впечатление на Магё, но он все-таки продолжал относиться к ним скептически.

— Как только вы пошевелитесь, так вам немедленно возвратят разсчетные книжки и прогонят, — сказал он. — Старик прав, углекоп всегда будет работать без надежды на то, что ему дадут в награду баранью ногу для жаркого.

Его жена, сидевшая задумчиво, точно проснулась и проговорила вполголоса:

— Если бы еще была правда, что разсказывают кюре: они говорят, будто человек, бедный на этом свете, будет богатым на том.

Взрыв смеха покрыл её слова; даже дети, и те пожимали плечами. Неверие, носившееся в воздухе, коснулось всех, и хотя рабочие втайне трепетали перед легендарными привидениями копей, но над пустынным небом они насмехались явно.

— Да, как бы не так, кюре! — вскричал Магё. — Если бы они верили в то, что говорят, то, конечно, постарались бы заготовить для себя местечко получше на том свете и побольше бы работали да поменьше ели… Нет, раз человек умер, и конец.

Жена громко вздыхала.

— Ах, Боже мой! Ах, Боже мой!

Затем, сложив на коленях руки с видом глубокого уныния, она проговорила:

— Значит правда, что нам всем надо пропадать.

Присутствовавшие переглянулись. Старик Боньмор выплюнул в платок свою черную мокроту, Маге, задумавшись, держал в зубах потухшую трубку, Альзира слушала разговоры, сидя между Ленорой и Генрихом, уснувшими за столом, Катерина, положив подбородок на руку, не сводила своих больших, светлых глаз с Этьена, когда он, волнуясь, исповедывал свою веру и говорил о прекрасном будущем, рисовавшемся ему в его социалистических грезах. Кругом, в засыпающем селении, стояла тишина и только изредка слышался плач ребенка или брань какого-нибудь запоздавшого пьяницы. В комнате медленно стучал маятник часов с кукушкой, влажная свежесть поднималась с усыпанного песком каменного пола и несколько умеряла удушливость воздуха.

— Вот еще что выдумали! — говорил молодой человек. — Разве вы не можете сами создать себе счастье на земле?

Он говорил горячо и безумолку. Казалось, раздвигался горизонт, со всех сторон замыкавший тесную жизнь этих бедняков, и струя света вливалась в их мрачное существование. Тяжелый труд, участь, похожая на участь животного, которое стригуг и потом закалывают, всевозможные несчастия, все исчезало, точно сожженное жарким солнечным лучем, и справедливость сходила, наконец, как бы по волшебству, с неба. Милосердный Бог умер, но зато осталась справедливость, и она упрочит счастие всех людей, устроит между ними царство равенства и братства… Новая общественная жизнь возникала в одно мгновение, как это случается иногда в сновидениях; строился громадный, небывало роскошный город, в котором каждый гражданин жил своим трудом, принимая участие во всех общественных радостях. Старый, испорченный свет разсыпался в прах, молодое, очищенное от старых грехов, поколение сливалось в один рабочий народ, имевший своим девизом: каждому по его заслугам, и заслуги каждого определяются его трудом. Эти мечты все расширялись, украшались, становились более и более соблазнительными, так как Этьен, больше всех увлекавшийся ими, не скупился на краски.

Сначала жена Магё, охваченная каким-то непонятным ужасом, отказывалась слушать. Нет, нет, это ужь слишком хорошо!.. Не надо останавливаться на этих мыслях, так как после них жизнь покажется еще хуже и человек готов будет всех перебить и все разрушить, лишь бы добиться такого счастья. Безпокойство её еще более усилилось, когда она заметила, что глаза её мужа начинают разгораться и он смотрит совсем взволнованным и побежденным.

— Не слушай его! — кричала она, перебивая Этьена. — Ты видишь, он разсказывает нам сказки… Разве буржуа согласятся когда-нибудь работать наравне с нами?

Но мало-по-малу очарование овладело и ею. Она кончила тем, что начала улыбаться и мечтать об этом новом волшебном мире. Как сладко забыться на часов посреди этой печальной действительности! Когда люди живут, как животные, уткнув носы в землю, то надо же для них придумать какую-нибудь сказку, которая забавляла бы их и, как во сне, давала бы им в руки такие вещи, которых на самом-то деле им никогда и не видать. Но что ее в особенности волновали, так это слова Этьена о справедливости, с этими его словами она была вполне согласна.

— В этом вы правы! — кричала она. — Когда дело правое, я позволю разрубить себя на куски за него… По справедливости и нам пора пожить в свою очередь.

Тогда Магё не счел более нужным сдерживать свое возбуждение.

— Чорт возьми, я не богат, но с радостью дал бы сто су, чтобы только дожить до всего этого… Вот пойдет переделка-то! А что, скоро это сбудется, и как думают приняться за дело?

Этьен начал говорить снова. О том, каким образом это совершится, он говорил уже не так определенно, но говорил много, не боясь пускаться перед своими теперешними слушателями в такия разъяснения, которые были для него самого не совсем ясны. Он приводил все доводы, почерпнутые им из книг, перечислял все средства, предлагаемые различными партиями, и в конце концов выходило, что победа несомненна, что ничего не стоит достигнуть ее, а затем все люди братски обнимутся и навсегда покончат со всеми недоразумениями, разделяющими теперь различные классы общества, хотя, конечно, среди хозяев и буржуа найдутся и такия упрямые головы, которые надо будет образумить силой… Магё, казалось, вполне понимали его, соглашались с ним и верили, что роковой вопрос разрешится именно таким непостижимо счастливым исходом, верили со слепой верой новообращенных людей, подобно тону, как первые христиане веровали, что на развалинах старого мира быстро воздвигнется мир новый, совершенный. Маленькая Альзира тоже вмешивалась в разговор. Она представляла себе счастье в виде очень теплого дома, в котором дети играют и едят, сколько хочется. Катерина сидела, не шевелясь, попрежнему положив подбородок на ладонь руки, и пристально смотрела на Этьена; когда же он умолкал, она вздрагивала и бледнела, будто внезапно охваченная холодом.

Магё взглядывала, наконец, на часы.

— Уже десятый час; ну, разве это можно, завтра ни за что не проснуться во-время!

Магё встали из-за стола печальные, и тоска овладевала ими. Им казалось, что они только-что были богачами и вдруг снова очутились в нищете. Старик Боньмор, когда ему надо было отправляться на работу, ворчал, что от этих сказок суп нисколько не становится лучше, а прочие члены семьи, поднимаясь в верхние комнаты, поражались, что стены так сыры, что воздух до такой степени удушлив. Когда, наконец, все засыпали тяжелым сном, и Катерина, ложившаяся последнею, гасила свечу. Этьен слышал, что она долго и тревожно ворочалась на постели, тщетно стараясь заснуть.

Часто при этих вечерних разговорах присутствовали соседи: Левак, воспламенявшийся всякий раз, когда речь заходила о том, что для всех должен быть одинаковый доступ ж пользованию земными благами, и Пьеррон, благоразумно уходивший домой тотчас же, лишь талько разговор касался компании копей. Изредка наведывался на минутку Захарий, но политика надоела ему, и он предпочитал уходить к Рассенёру и сидеть там за кружкой пива. Шаваль почти каждый вечер проводил около часу в семье Магё, мучимый тайною ревностью и опасением, что Этьен отобьет у него Катерину. Девушка уже начинала было надоедать ему, но с тех пор, как Этьен поселился подле неё и, как думалось Шавалю, мог каждую минуту овладеть ею, она опять стала ему дорога.

Таким образом влияние Этьена росло, и мало-по-малу его идеи распространялись среди рабочих, тем более что он, сам по себе, начинал пользоваться все большим и большим уважением окружающих. Его хозяйка, Магё, вообще смотревшая на людей не особенно доверчиво, относилась к Этьену с уважением, как к человеку, который платит исправно, не пьет, не играет, а сидит, уткнув нос в книгу. Восхваляя его повсюду, она создала ему репутацию ученого человека, и соседки не замедлили воспользоваться этою ученостью и начали обращаться к Этьену с просьбами вести их корреспонденцию. Он сделался как бы их поверенным, писал для них письма, давал советы в щекотливых семейных делах. Наконец, в сентябре месяце, ему удалось организовать и свою пресловутую кассу, в которой, правда, приняли участие только рабочие селения, но Этьен не терял надежды завербовать в нее углекопов со всех копей, в особенности если компания, отнесшаяся в кассе довольно равнодушно, и впредь не будет вмешиваться в это дело. Его выбрали секретарем ассоциации и даже назначили ему жалованье. Он сделался теперь, сравнительно, почти богачем, тем более что если семейному углекопу трудно сводить концы с концами, то холостому степенному рабочему, не имеющему на шее никакой обузы, всегда можно было делать кое-какия сбережения.

С этого времени Этьен начал заметно преображаться. Заснувшее было в нем, во время его неудач, инстинктивное стремление в щегольству и комфорту пробудилось теперь с новою силою. Он купил себе суконную пару платья, сапоги из тонкой кожи. Мало-по-малу этот молодой человек занял в селении роль какого-то предводителя, вокруг которого группировались остальные рабочие, и с каждым днем у него все больше и больше кружилась голова от этого успеха, — он как будто пьянел от своей возраставшей популярности. Стоять во главе рабочих, повелевать ими, ему, только-что начинающему карьеру, только-что вчера бывшему самым заурядным рабочим!.. Все это наполняло его гордость, побуждало его еще пламеннее мечтать о социальном перевороте, в котором он, конечно, будет играть видную роль… Даже выражение лица Этьена изменилось и приняло оттенок какой-то значительности. Он прислушивался к звукам своего собственного голоса, когда начинал говорить. Наконец зародившееся в нем честолюбие повлияло на самый образ его мыслей, и прежния умеренные теории понемногу уступали в нем место мечтам о борьбе…

Между тем приближалась осень, наступали октябрьские холода, и маленькие садики селение пожелтели. На грядах виднелись только зимние овощи, капуста, унизанная блестками мороза, порей и оставленный для запаха лук. Снова проливные дожди полились на красные черепичные кровли, стекая потоками в кадки, подставленные на тротуарах под водосточными трубами. В домах постоянно топились набитые углем печи и отравляли воздух в затворенных на-глухо комнатах. Начался сезон, в который бедняками еще сильнее чувствовалась их нищета.

В одну из первых холодных октябрьских ночей Этьен, возбужденный разговорами, происходившими внизу, не мог скоро заснуть. Он смотрел, как Катерина скользнула под одеяло и затем задула свечу. Девушка казалась тоже очень взволнованной и на этот раз была опять охвачена той внезапной стыдливостью, которая от времени до времени овладевала ею и заставляла поскорее прятаться под одеяло. Теперь она лежала в темноте, тихо, как мертвая, но Этьен чувствовал, что девушка тоже не спит и думает о нем, точно так же, как он не может не думать о ней, и никогда еще это безмолвное понимание друг друга не смущало их до такой степени, как в этот вечер. Минуты проходили за минутами; ни он, ни она не шевелились, только дыхание их учащалось, несмотря на то, что они старались сдерживать его. Два раза Этьен порывался встать и подойти к ней. Глупо так страстно стремиться друг к другу и постоянно сдерживать себя! К чему в самом деле идти наперекор влечению сердца? Дети спят; Катерина, он уверен, ждет его и молча, затаив дыхание, обовьет своими руками… Прошло около часу. Этьен не встал с своей постели, а девушка ни разу не повернулась к нему лицом, боясь, что она не устоит и сама позовет его. Чем дольше они жили друг подле друга, тем выше становилась между ними преграда, воздвигаемая и деликатностью дружбы, и стыдом, и даже каким-то отвращением от более тесного сближения. Они сами не могли объяснить себе все эти, наполнявшия их, разнородные чувства.