IV.

— Послушай, — говорила Магё мужу, — так как ты идешь в Монсу получать деньги, то принеси мне фунт кофе и два фунта сахару.

В это время он сам чинил свои башмаки, чтобы не отдавать их башмачнику и сберечь хоть немного денег.

— Хорошо, — отвечал он, не отрываясь от своего дела.

— Я бы попросила тебя еще зайти к мяснику… Что ты скажешь насчет куска телятины?.. А? Мы давно не видали её в глаза.

На этот раз Магё поднял голову.

— Кажется, ты думаешь, что я получу сотни и тысячи… Нынче они выдумали безпрестанно останавливать работу, и нам придется получить очень немного денег.

Оба замолчали. Этот разговор происходил в конце октября, в субботу, после завтрака. Компания прекратила на этот день работы во всех копях под тем предлогом, что будто бы затруднительно выдавать плату людям, когда они работают. На самом же деле, встревоженная все усиливавшимся промышленным кризисом, она не хотела увеличивать свои, и без того большие запасы угля и пользовалась всеми возможными предлогами, чтобы приостановить работы и заставить десять тысяч своих рабочих сидеть сложа руки.

— Ты знаешь, Этьен ждет тебя у Рассенёра, — заговорила помолчав жена. — Ты бы захватил его с собой: он хитрее тебя и скорее разберет, если там вздумают вас обсчитать.

Магё выразил согласие молчаливым кивком головы. В этот день невольного отдыха все были не в духе, и тотчас после завтрака, поданного в двенадцать часов, Этьен ушел к Рассенёру.

— Ты бы поторопился, — заговорила Магё, — и если застанешь там кого-нибудь из этих господ, то поговорил бы насчет твоего отца. Доктор тянет их руку. Не правда ли, старина, что доктор ошибается и вы еще можете работать?

Уже дней десять у старика Боньмора одеревенели, по его выражению, лапы, и он оставался пригвожденным к стулу. Магё должна была повторить свой вопрос, и он, наконец, пробормотал:

— Разумеется, я еще буду работать. Нельзя считать человека никуда негодным оттого, что у него болят ноги. Это они все выдумывают, чтобы не дать мне пенсии в сто восемьдесят франков.

Магё подумала о сорока су старика, которых ей, быть может, не видать более никогда, и с отчаянием воскликнула:

— Боже мой, если дела так пойдут, то скоро мы все перемрем!

— Когда умрешь, тогда не будешь больше чувствовать голода, — заметил её муж.

Он вбил гвозди в свои башмаки и собрался, наконец, идти. Очередь селения «Двухсот-сорока» получать заработанные деньги приходилась часам к четырем; поэтому рабочие не торопились и медленно, один за другим, отправлялись в Монсу, преследуемые своими женами, которые умоляли их не засиживаться в городе, а возвращаться скорее домой. Многия из них нарочно давали различные поручения мужьям, чтобы помешать им истратить деньги по кабакам.

У Рассенёра Этьену сообщили разные новости, ходили тревожные слухи по поводу того, что компания все больше и больше придирается к креплению стен подземных галерей и безпрестанно штрафует рабочих; так что столкновение становится почти неизбежным. Но, повидимому, дело не ограничится этими явными придирками, а за ними скрываются какие-то другие, серьезные и таинственные замыслы.

Когда Этьен вошел в кабак, там сидел один рабочий, только-что возвратившийся из Монсу, и разсказывал, что в кассе вывешено какое-то объявление, но он хорошенько не понял, что такое там написано. Затем в заведение вошел другой рабочий, за ним третий, и все приносили все различные вести. Не оставалось сомнения только в том, что компания приняла какое-то решение. Рабочие начинали волноваться.

— Что ты на это скажешь? — спросил Этьен, подсаживаясь в Суварину, перед которым лежал пакет с табаком — единственное баловство, которое он себе позволял.

Машинист, не торопясь, свертывал папиросу.

— Я скажу, что это не трудно было предвидеть. Они решились вывести вас из терпения.

Только он один оказался настолько проницательным, что мог оценить настоящее положение дел, которое и принялся теперь объяснять своим обычным спокойным тоном. Испуганная кризисом, компания принуждена сокращать свои расходы, если не хочет совсем разориться. Понятно, что это отзывается на рабочих и им приходится подтянуть себе животы, так как компания выдумывает всевозможные предлоги, чтобы только уменьшить заработную плату. Её склады угля остаются нетронутыми, потому что почти все заводы перестали работать. Приостановить в свою очередь работы на копях она не решается, боясь, что за время этой приостановки попортятся её сооружения, и поэтому ей надо найти какой-нибудь иной путь, чтобы выйти из своего затруднительного положения. Ничего нет мудреного, что она стремится довести своих рабочих до стачки, чтобы затем усмирить их и убавить им еще больше заработную плату. Наконец, ее безпокоит касса, устроенная Этьеном, потому что со временем она может сделаться очень опасной, тогда как, если стачка состоится теперь же, то от кассы не останется и следа, ибо денег набралось в ней еще очень немного, и их тотчас же расхватают по рукам.

Рассенёр сидел рядом с Этьеном, и оба они тревожно слушали объяснения машиниста. В кабаке не было никого, кроме них и г-жи Рассенёр, сидевшей за своей конторкой, так что говорить можно было обо всем громко, не стесняясь.

— Что за выдумки! — пробормотал Рассенёр. — К чему все это приведет? От стачки не будет никакой пользы ни компании, ни рабочим. Лучше как-нибудь войти в соглашение.

Это было очень благоразумно, а он всегда стоял за благоразумный образ действия. С тех пор, как его бывший жилец так быстро сделался популярным среди рабочих, Рассенёр начал еще настойчивее, чем прежде, проповедывать свою теорию постепенности и умеренности, постоянно твердя, что люди ничего не получат, если они станут требовать все за-раз. Несмотря на свое кажущееся добродушие, этот сытый, отпоенный пивом человек не был чужд зависти и не мог не завидовать Этьену, в особенности когда увидел, что посетители, приходившие прежде выпить пива и послушать его речей, начали реже и реже заглядывать к нему в кабак. Иногда Рассенёр доходил даже до того, что принимался защищать компанию, забывая свою прежнюю здобу против неё, — злобу прогнанного углекопа.

— Так ты против стачки? — вскричала г-жа Рассенёр, не вставая из-за своей конторки.

Он энергически отвечал «да», но она тотчас же заставила его замолчать.

— Ну, у тебя нет сердца; предоставь лучше говорить этим господам.

Но Этьен молчал, задумчиво глядя на кружку пива, потребованную им. Наконец он поднял голову.

— Очень может быть, что все, сказанное товарищем, совершенно справедливо, и нам придется решиться на эту стачку, если нас к этому принуждают… Плюшар тоже очень здраво разсуждает об этом деле. Он не одобряет стачек, потому что рабочий страдает от них так же, как и хозяин, и в конце концов не достигает с помощью их ничего положительного. Но Плюшар видит в стачке превосходное средство склонить, наконец, наших людей войти в тот большой международный союз… Впрочем, вот его письмо.

Действительно, Плюшар был смущен недоверием, с каким углекопы Монсу относились к международному союзу, но все-таки надеялся, что дело пойдет иначе и они массами станут примыкать к этому союзу, лишь только начнется серьезная борьба между ними и компанией. Этьену удалось завербовать в международный союз всего только несколько человек, что отчасти объясняется, может быть, тем, что он несравненно больше заботился об устроенной им самим вспомогательной кассе, в которую рабочие вступали с большою охотою. Однако же, средства этой кассы были еще так ничтожны, что в случае стачки она действительно должна была истощиться в самом скором времени, как предсказывал Суварин, и тогда рабочим только и оставалось, что обратиться за помощью к международному союзу, союзу своих братьев, разсеянных по всем концам земли.

— Сколько у вас денег в кассе? — спросил Рассенёр.

— Едва только наберется три тысячи франков, — отвечал Этьен. — Вы слышали, что меня призывали третьего дня в правление. О, они были очень вежливы и только и твердили, что не мешают своим рабочим устраивать вспомогательную кассу! Однако, я очень хорошо понял, что им хотелось бы контролировать ее… Во всяком случае и в этом деле не обойтись без войны.

Рассенёр принялся ходить по комнате, презрительно посвистывая. Что вы будете делать с этими тремя тысячами франков! Их не хватит на хлеб даже и на неделю, а если разсчитывать на иностранцев, на людей, живущих в Англии, то тогда лучше сразу лечь и отдать Богу душу. Нет, стачка очень глупое дело!

Между Этьеном и Рассенёром в первый раз произошла довольно резкая размолвка. До сих же пор они всегда приходили к какому-нибудь соглашению, сходясь в своей обоюдной ненависти к капиталу.

— Посмотрим, что ты об этом скажешь? — повторил Этьен, снова обращаясь к Суварину.

Машинист, не вынимая изо рта папиросы, отвечал своим любимым презрительным словом «глупости!..»

Он указал своей тонкой рукой на строения Ворё, видневшияся в растворенную дверь, и видимо хотел сказать еще что-то, но ему помешало неожиданное происшествие. Его любимец кролик, осмелившийся выйти на улицу, вскочил одним прыжком обратно в комнату, спасаясь от камней, которыми, как градом, осыпали его мальчишки. С закинутыми назад ушами, с поджатым хвостом, он в страшном испуге бросился прямо под ноги Суварину, царапая его и просясь к нему на руки. Машинист положил его к себе на колени, прикрыл обеими руками и тотчас же впал в то мечтательное, полусонное состояние, в которое всегда приводило его прикосновение в мягкой и теплой шерсти этого животного.

В это время в заведение вошел Магё. Он отказался выпить, несмотря на вежливые просьбы госпожи Рассенёр, которая продавала свое пиво с таким видом, как будто бы угощала им даром. Этьен встал и вместе с Магё отправился в Монсу.

В те дни, когда компания производила разсчеты с рабочими, город всегда смотрел по праздничному, как в те воскресенья, когда бывала ярмарка. Углекопы стекались толпами из окрестных селений, и так как отделение, в котором помещалась касса, было очень тесно, то они предпочитали дожидаться своей очереди на улице и стояли на ней целою вереницею групп, загораживая дорогу и безпрерывно сменяясь вновь прибывающими людьми. Торговцы пользовались случаем и раскидывали палатки с своими разнообразными товарами. Но особенно бойко торговали в эти дни кофейни и кабаки, потому что углекопы заходили в них и до получения денег, чтобы запастись терпением, и после, уже с заработком в кармане, чтобы вспрыснуть получку. Но этим дело оканчивалось не для всех, так как только более степенные из рабочих возвращались затем домой, другие же шли в кафе Волкан прокучивать остальные деньги.

По мере того, как Этьен и Магё подвигались вперед среди толпившагося народа, они все яснее и яснее чувствовали, что на этот раз рабочие находятся далеко не в обычном своем настроении. На лицах не было того беззаботного выражения, с каким прежде эти люди получали свои деньги и затем пропивали их; виднелись сжатые кулаки, слышались угрозы, срывавшияся со всех уст.

— Так это правда? — спросил Магё у Шаваля, которого встретил перед кофейной Пикетт. — Они таки устроили гадость?

Шаваль что-то злобно проворчал и искоса взглянул на Этьена. С тех пор, как Магё взял для разработки новый участок, Шаваль не работал больше с прежними товарищами. К тому же он все сильнее и сильнее начинал проникаться завистью к Этьену и безпрестанно твердил со злобой, что первый встречный начинает вдруг разыгрывать роль какого-то начальника, и все селение лижет у него сапоги. К зависти примешивалась еще ревность. Прогуливаясь с Катериной в Рекильяре или позади насыпи, он каждый раз устраивал молодой девушке страшные сцены, обвиняя ее в связи с Этьеном, а затем снова начинал душить ее ласками.

— Пришла наша очередь или еще нет? — снова спросил Магё.

Шаваль повернулся к ним спиной, утвердительно кивнул головой, и оба рабочие решились, наконец, идти в кассу.

Касса помещалась в маленькой квадратной комнате, разделенной пополам перегородкой. На скамьях, находившихся вокруг стен, сидели пять-шесть углекопов, между тем как кассир и его помощник разсчитывали рабочого, стоявшого с фуражкой в руках перед форточкой, проделанной в решетке. Слева, над скамьей, было приклеено свеженькое, на желтой бумаге, объявление, резко выдававшееся на серых закопченых стенах комнаты, и с самого утра оно приковывало к себе внимание безконечной вереницы рабочих, которым приходилось проходить мимо него. Они входили в комнату по двое, по трое, останавливались перед объявлением, затем передергивали плечами, точно им переломило спину, и молча уходили.

Теперь перед ним стояли два углекопа: один молодой, с квадратной, как у животного, головой, другой старый, весь высохший и с поглупевшим от старости лицом. Ни тот, ни другой не умели читать; молодой шевелил губами, складывая про себя буквы, старый тупо смотрел на объявление. Многие рабочие входили только взглянуть, что такое вывешено, и уходили, ничего не поняв.

— Прочитай нам это, — сказал своему товарищу Магё, который был тоже не из особенно грамотных.

Этьен начал вслух читать объявление. Оно исходило от компании и было обращено ко всем углекопам на её копях. Компания объявляла, что в виду постоянной небрежности рабочих в креплении подземных галерей, нисколько не уменьшающейся даже от налагаемых за это штрафов, она решилась ввести новую систему разсчета за работы по добыванию угля. Отныне она будет платить за крепление особо, по числу кубических метров дерева, употребленного на него. Плата с тележки добытого угля будет при этом, разумеется, понижена, а именно: с пятидесяти сантимов приблизительно до сорока, смотря по качеству угля и большей или меньшей отдаленности разрабатываемого пласта от шахты. Далее шел довольно неясный разсчет, которым компания старалась доказать, что эти десять сантимов, скинутые с платы за тележку угля, должны совершенно покрыться платою за крепление галерей, если она будет производиться добросовестно. В конце компания прибавляла, что, желая предоставить каждому рабочему время для ознакомления с новой системой разсчета, она намерена ввести ее только с понедельника, первого декабря.

— Нельзя ли читать потише! — закричал кассир, — Вы мешаете другим…

Этьен продолжал читать, не обращая внимания на это замечание. Голос его дрожал, и когда он смолк, все продолжали пристально смотреть на объявление. Старый и молодой углекопы точно чего-то еще ждали; затем они ушли, передернув плечами.

— Чорт возьми! — прошептал Магё.

Он и Этьен сели на лавку. Рабочие попрежнему сменялись перед этим желтеньким объявлением, а Магё и Этьен сидели, склонив головы и погрузившись в проверку разсчета компании. Смеется, что ли, она над ними! Никогда не наверстать им на креплении галерей тех десяти сантимов, которые сброшены с платы за тележку угля. Много-много, если они заработают на креплении восемь сантимов; стало быть, компания оттягивает у них два, не считая лишнего времени, которое потребуется при тщательном креплении галерей. Ведь это ни больше, ни меньше как замаскированное понижение заработной платы! Компания вздумала делать сбережения, вытаскивая деньги из карманов своих рабочих!

— Как бы не так! — повторял Магё, поднимая, наконец, голову. — Мы будем круглые дураки, если согласимся на это!

Так как перед форточкой кассы никого не было, то он подошел к ней, чтобы получить деньги. Во избежание траты времени деньги выдавались на руки только тем забойщикам, которые брали за себя с торгов участки для разработки угля, а эти рабочие уже сами делили их между своими товарищами.

— Магё с товарищами, — сказал помощник кассира, — пласт Филоньер, галерея номер седьмой.

Он порылся в листах, составлявшихся по разсчетным книжкам рабочих, в которые надсмотрщики ежедневно вписывали количество тележек угля, добытых в каждой разрабатываемой галерее.

— Магё с товарищами, — повторил помощник кассира, — пласт Филоньер, галерея номер седьмой… Сто тридцать пять франков.

Кассир отсчитал деньги.

— Извините, — пробормотал пораженный Магё, — не ошиблись ли вы?

С оледеневшим сердцем, весь охваченный дрожью, он смотрел на эти деньги, не беря их в руки. Хотя он заранее знал, что получит на этот раз меньше обыкновенного, но все-таки денег должно бы быть гораздо больше… Или он неверно сосчитал свой заработок?.. Если отдать, что следует, Захарию, Этьену и другому товарищу, заменившему Шаваля, то на долю Магё, старика-отца, Катерины и Жанлина останется не более пятидесяти франков.

— Нет, нет, я не ошибся, — отвечал помощник кассира. — Вычтите два воскресенья, четыре прогульных дня, и у вас останется девять рабочих дней.

Магё молча разсчитывал про себя: за девять рабочих дней следует получить ему около тридцати франков, Катерине — восемнадцать, Жанлину — девять. Старик Боньмор работал только три дня. Все-таки, если прибавить к этому девяносто франков Захария и двоих товарищей, то сумма должна составиться гораздо большая.

— Не забудьте штрафов, — добавил помощник кассира — Двадцать франков штрафа за дурное крепление галерей.

Забойщик с отчаянием махнул рукой. Двадцать франков штрафа и четыре дня прогула!.. Ну, тогда счет верен. И как подумаешь, что не так давно, когда старик Боньмор еще работал, а Захарий не жил отдельно, он, Магё, получал иногда за две рабочих недели до ста пятидесяти франков!

— Берете ли вы деньги? — закричал нетерпеливо кассир. — Вы видите, что задерживаете других… Если не хотите брать, так и скажите.

Когда Магё забрал деньги в свою большую дрожавшую руку, помощник кассира остановил его.

— Подождите, у меня записано ваше имя… Туссэн Магё, да?.. Г-н главный секретарь хочет вас видеть. Войдите, он теперь один.

Совсем ошеломленный, рабочий очутился в кабинете, обставленном мебелью красного дерева, крытой зеленым выцветшим репсом. Главный секретарь, высокий, бледный господин, сидевший за конторкой, заваленной бумагами, обратился к нему и говорил минут пять, но в ушах Магё так шумело, что он едва слышал обращенную к нему речь. Впрочем, он смутно понял, что дело шло об его отце, которого хотят уволить на покой, назначив ему, в уважение его пятидесятилетнего возраста и сорокалетней работы на копях, пенсию в сто пятьдесят франков. Магё показалось, что секретарь заговорил вдруг гораздо жестче. Он делал Магё выговор за то, что тот занимается политикой, намекал на его жильца, на вспомогательную кассу и затем посоветовал ему, бывшему до сих пор одним из лучших рабочих на копях, не впутываться во все эти глупости… Магё хотел протестовать, но вместо того бормотал какия-то несвязные слова, вертел в руках фуражку и, наконец, вышел вон, лепеча:

— Конечно, г-н секретарь… Уверяю вас, г-н секретарь…

Встретив на улице поджидавшого его Этьена, Магё вдруг разразился:

— Я набитый дурак, мне следовало отвечать!.. Нам есть нечего, а тут еще эти глупости!.. Да, они не долюбливают тебя, и секретарь говорил, что все селение заражено… А что же делать?.. Гнуть спину и говорить спасибо?.. Он прав, это самое благоразумное…

Магё замолчал, волнуемый и гневом, и вместе с тем страхом. Этьен шел мрачный, погруженный в свои думы. Они снова проходили мимо групп рабочих, теснившихся на улице. Раздражение этого, обыкновенно смирного народа все возрастало, и в воздухе стоял грозный гул голосов, напоминавший отдаленные громовые раскаты. Некоторые из углекопов высчитали и доказали другим, что компания оттягивает у них по два сантима с каждой тележки угля, и эта замаскированная сбавка платы воспламеняла самые спокойные головы. Люди возмущались и выходили из себя, видя впереди только жалкую плату, голод, штрафы, ряд дней, в которые компания, под тем или другим предлогом, приостанавливает работы. И так уже приходится сидеть впроголодь, а что же будет потом, когда уменьшится заработная плата? В кабаках рабочие высказывали свое раздражение еще резче, и глотки до того пересыхали от крика, что и те небольшие деньги, которые попали сегодня в карманы углекопов, быстро переходили на конторки кабатчиков.

Этьен и Магё дошли до дому, не обменявшись ни одним словом. Жена, остававшаяся одна с маленькими детьми, тотчас же увидела, что муж вошел в комнату с пустыми руками.

— Ну, хорош же ты! — воскликнула она. — Где же кофе, сахар и масло? Я думаю, что кусок телятины не разорил бы тебя.

Он не отвечал, сдерживая душившее его волнение. Затем его широкое лицо, загрубевшее от работы под землей, судорожно передернулось, крупные слезы навернулись на глаза и полились горячим дождем. Бросив пятьдесят франков на стол, он присел около него и расплакался, как ребенок.

— Бери! — бормотал он. — Вот сколько я тебе принес… Это мы все столько заработали.

Магё взглянула на Этьена и, видя, что он стоит молчаливый и разстроенный, тоже залилась слезами. Как могут девять человек прожить на пятьдесят франков две недели? Её первенец бросил их, старик не может передвинуть ног; скоро, значит, придется всем умирать… Альзира, видя, что мать плачет, бросилась к ней на шею; Ленора и Генрих разрыдались, а маленькая Эстелла принялась кричать во все горло.

Скоро все селение огласилось тем же воплем, вызванным мыслью о грядущем голоде. Мужчины возвратились из Монсу с этими жалкими, полученными за работу, грошами, и в каждой семье раздавался плач. Двери домов растворялись, и женщины выскакивали на улицу, точно горе их не могло вместиться под низкими потолками комнат. Шел мелкий дождь, но они не чувствовали его и перекликались одни с другой, показывая лежащия на ладонях деньги.

— Посмотри, сколько они ему дали!.. Ну, не на смех ли это?

— А у меня, взгляни! Мне даже хлеба не хватит на две недели!

— А у меня, сосчитайте-ка! Мне придется продать рубашки.

Магё тоже вышла на улицу. Толпа женщин собралась около Левак, кричавшей громче других, так как её пьяница-муж еще не приходил домой, и она предчувствовала, что много ли, мало ли получил он денег, но все они останутся в кафе Волкан. Филомена караулила возвращение отца, чтобы помешать Захарию взять себе часть полученных на его долю денег. Одна только Пьеррон казалась довольно спокойной, потому что её лицемер-муж всегда умел устроить как-то так, что надсмотрщики обозначали в его разсчетной книжке, будто он посвящал исполнению своих обязанностей гораздо большее количество часов, чем другие его товарищи. Но Брюле находила, что это подло со стороны её зятя. Вытянувшись во весь рост, она стояла посреди толпы волновавшихся женщин и грозила кулаком по направлению к Монсу.

— Как подумаешь, что я видела сегодня утром в коляске их кухарку! — кричала она, не говоря, что кухарка эта была директорская. — Да, кухарка, в коляске парой, отправилась в Маршьен, должно быть за рыбой!

Крики усилились. Эта кухарка в белом фартуке, отправившаяся на городской рынок в господской коляске, возбудила всеобщее негодование. У них все-таки будет рыба, несмотря на то, что их рабочие умирают с голоду! Только, может быть, и они не всегда будут лакомиться рыбой; придет и их черед поголодать!.. Мысли, посеянные Этьеном, всходили и выростали, выражаясь в этом крике волновавшейся толпы. Люди сгорали нетерпением, ожидая, скоро ли они доживут до обещанного им золотого века и возьмут свою долю счастья, скрывавшуюся за этим замкнутым, как могила, горизонтом нищеты. Несправедливость ужь слишком велика, у них вытаскивают изо рта кусок хлеба, и ничего более не остается делать, как предъявить, наконец, свои права. Женщины готовы были хоть сейчас идти на приступ грезившагося им идеального города, в котором не будет ни одного бедняка. Ночь почти уже наступила, дождь усилился, а они все еще наполняли селение своими жалобами. Разбредшиеся по улице ребятишки тоже кричали и визжали.

Вечером в кабаке Авантаж было признано, что стачка неизбежна. Даже Рассенёр не оспаривал этого; Суварин разсматривал ее, как первый шаг к предстоявшей борьбе, а Этьен одной фразой резюмировал положение дел: если компания непременно добивается стачки, то стачка будет.