ГЛАВА V.

Прошла неделя. Рабочие продолжали работать, но, в ожидании предстоящого столкновения, были угрюмы и молчаливы.

Семье Магё приходилось еще более прежнего урезывать во всем свои расходы, и поэтому сама Магё, обыкновенно разсудительная и добродушная, была постоянно не в духе. К тому же, один раз её дочь Катерина не пришла домой ночевать. На другой день она возвратилась такая измученная и больная, что даже не могла идти на работу. Девушка разсказывала с плачем, что не пришла домой не по своей доброй воле, что её не пустил Шаваль, угрожавший избить ее, если она вздумает уйти. Он совсем обезумел от ревности и не пускал её домой с тою целью, чтобы она не оставалась под одной кровлей с Этьеном, с которым, как он был убежден, сводит Катерину её семья. Взбешенная Магё запретила дочери видеться с этим скотом и грозилась, что она пойдет в Монсу и надает Шавалю пощечин. Однако же рабочий день был все-таки потерян, а девушка, раз она уже обзавелась возлюбленным, не хотела изменять ему.

Два дня спустя случилось другое происшествие. Все думали, что в понедельник и во вторник Жанлин работал, по обыкновению, на копях, а на самом деле оказалось, что он с Вебером и Лидией, которых сманил с собою, прошлялся эти два дня по болотам и Вандамскому лесу. Что они там делали целых два дня, так и осталось неизвестно. Мать жестоко высекла его на улице перед глазами перепуганных ребятишек всего селения. Виданное ли это дело? И такие штуки устраивают её дети, бывшия столь тяжелой обузой со дня их рождения и обязанные теперь, в свою очередь, помогать родителям! Этот крик, вызванный у неё воспоминанием о её собственном безотрадном детстве, казался голосом самой нищеты, переживаемой людьми из поколения в поколение и заставляющей их смотреть на каждого рождающагося ребенка, как на рабочие руки в будущем.

Когда утром мужчины и дочь отправились на копи, Магё приподнялась на постели и крикнула вслед уходившему Жанлину:

— Если ты опять убежишь, злой чертенок, то я с тебя спущу всю шкуру!

На новом участке Магё работа шла туго. Эта часть пласта Филоньер становилась все тоньше и тоньше, так что забойщики, едва передвигавшиеся в этой трещине, обдирали себе локти во время работы кирками. Кроме того, здесь становилось все сырее и сырее, и каждую минуту можно было ожидать, что вдруг хлынет из какой-нибудь разселины целый поток воды, размоет галереи и затопит людей. Еще накануне, когда Этьен сильным ударом всадил в пласт угля свою кирку и потом выдернул ее, из пробоины вдруг хлынула ему в лицо вода. На этот раз тревога оказалась, впрочем, пустою, и вода скоро перестала течь, но все-таки галерея сделалась еще сырее и воздух в ней стал еще хуже. Но Этьен вовсе не думать о предстоящей опасности и работал совершенно беззаботно, как и его товарищи. Он привык также к рудничному газу и даже на замечал его скопления, не чувствовал, как тяжелеют от него веки, а на ресницы точно наседает паутина. Иногда только, когда пламя ламп начинало уже черезчур бледнеть и становилось совсем голубоватым, рабочие вспоминали об этом страшном газе, и кто-нибудь из забойщиков прикладывал ухо к стене и прислушивался к легкому шуму, с которым газ вырывался из трещины в пласте. Гораздо большую опасность представляли обвалы, весьма возможные здесь, потому что потоки воды, безпрестанно прорывавшейся отовсюду, сильно размывали своды галереи, правда, скрепленные деревом, но скрепленные, по обыкновению, кое-как наскоро.

В этот день Магё уже три раза принимался за крепление свода. Было половина третьего и рабочие собирались уходить домой; Этьен, лежа на бону, отбивал киркой последние куски от глыбы угля, тоже намереваясь кончать работу. Вдруг отдаленный гул, напоминавший раскат грома, потряс все копи.

— Что это значить? — воскликнул Этьен, оставив работу и прислушиваясь.

Ему показалось, что позади него обвалилась вся галерея. Магё уже бежал по наклонному ходу, крикнув:

— Это обвал… Скорее, скорее!

Рабочие бежали опрометью по наклонной галерее, движимые братским участием к товарищам, может быть, погибающим под обвалом. Гробовое молчание царило вокруг; лампы бегущих людей безпорядочно мелькали в темноте. Углекопы бежали один за другим по узким ходам, до того согнув спины, что, казалось, скользили на четвереньках. Встречаясь на перекрестках с другими рабочими, они, не останавливаясь, обменивались друг с другом короткими вопросами и ответами: Где обвалилось? Где-нибудь у забойщиков?… Нет; скорее внизу. Не в галереях ли, где вывозят уголь?.. Когда рабочие добрались до выходной галереи, узкой, похожей на трубу, они покатились по ней стремглав, сваливаясь друг на друга и нимало не заботясь о царапинах.

Высеченный накануне Жанлин не ушел в этот день с работы и, по обыкновению, бегал взад и вперед за своим поездом тележек, затворяя воздушные двери. Иногда, зная, что не встретится по дороге с надсмотрщиком, он присаживался на самую заднюю тележку, хотя это было строго запрещено в виду того, что, сидя, мальчуган, сопровождающий поезд, может заснуть и оставить двери растворенными. Когда поезд останавливался на разъезде, чтобы пропустить другой, встречный, Жанлин устраивал себе развлечение: подкрадывался тихонько, без лампы, к Беберу, правившему лошадью, и щипал его до крови. Как своею наружностью, желтыми курчавыми волосами, большими ушами и худою мордочкою, с блестевшими на ней даже в темноте зеленоватыми глазами, он напоминал обезьяну, так и его забавы и шутки очень походили на злыя проделки этого животного. Он развился рано, но это было болезненное развитие какого-то выродка, почти не касавшееся нравственной стороны, и оно еще более делало его похожим на лукавое, проворное животное.

После полудня надо было переменить лошадь, возившую тележки, и Мук привел в мальчуганам Баталь. На разъезде она вдруг начала храпеть, и Жанлин, добежав до Бебера, проговорил:

— Что эта старая кляча выдумала вдруг останавливаться?.. Когда-нибудь я переломлю себе ноги по её милости.

Бебер не мог отвечать на вопрос, так как принужден был сдерживать Баталь, расшалившуюся при приближении встречного поезда, который тащила Тромпет. Баталь еще издали почуяла свою товарку, к которой воспылала самой нежной дружбой с того дня, как увидала ее в первый раз, спустившуюся в подземную глубь. Тромпет плохо привыкала к жизни под землей и, словно ослепленная окружающей ее вечной ночью и постоянно тоскующая о солнечном свете, вяло, с понуренной головой, возила поезды тележек. Можно было подумать, что Батал жалеет свою молодую подругу и, как старый философ, старается внушить ей терпение и покорность, утешить ее. Каждый раз, когда обе лошади встречались на разъездах, Баталь вытягивала шею, обдавала Тромпет своим горячим дыханием, ржала и точно старалась ободрить ее ласкою.

— Чорт возьми! — выругался Бебер. — Вот они опять присосались друг к другу!

Когда Тромпет прошла дальше, таща свой поезд, Бебер повернулся к Жанлину, чтобы ответить на его вопрос.

— У старой, видишь ли, есть порок!.. Когда она вдруг останавливается, то это значит, что впереди что-нибудь неладно: или камень лежит на дороге, или образовалась яма, а Баталь бережет себя и не хочет, чтобы у ней что-нибудь попортилось… Я не понимаю, что такое с ней сегодня и что она может видеть за этой дверью. Она отворит ее головой, а потом и упрется всеми четырьмя ногами… Ты видел там что-нибудь?

— Нет, — отвечал Жанлин, — кроме лужи воды, которая достает мне до колен.

Поезд тронулся с места. На обратном пути Баталь, отворив, по обыкновению, головою воздушную дверь, заржала, снова уперлась и, дрожа, ни за что не хотела двинуться далее. Наконец, она решилась и пустилась во весь дух.

Затворив дверь, Жанлин приостановился на минуту. Он нагнулся и посмотрел на лужу, в которой стоял; затем приподнял лампу, взглянул вверх и увидел, что деревянное крепление потолка совсем выгнулось под напором земли, размытой непрерывно сочившейся водой. В это время по галерее проходил забойщик, известный в селении под прозвищем Шико. Его жена мучилась родами и он торопился к ней с работы. Шико тоже приостановился и посмотрел вверх на потолок. Жанлин уже собрался бежать в догонку за своим поездом, как вдруг раздался страшный треск, и обвал похоронил под собой забойщика и ребенка.

Воцарилась глубокая тишина. От произведенного обвалом сотрясения воздуха поднялась густая пыль и наполнила все ходы. Ослепленные, запыхавшиеся углекопы сбегались со всех сторон, даже из самых отдаленных галерей, и слабые движущиеся огоньки их ламп неясно освещали силуэты черных людей, торопливо пробирающихся по этим кротовым норам. Когда первые рабочие наткнулись на обвал, они принялись кричать, сзывая товарищей. Другая толпа углекопов, сбежавшихся из отдаленных участков, очутилась по другую сторону обвала, преграждавшого сообщение по галерее. Рабочие скоро увидели, что свод обрушился на протяжении метров двенадцати, не более. Сам по себе обвал не представлял ничего серьезного, но все сердца сжались, когда из под земли и обломков дерева послышалось предсмертное хрипение.

Бебер бросил свой поезд и прибежал, крича:

— Там Жанлин! Там Жанлин!

В эту самую минуту появился Магё, в сопровождении Захария и Этьена. Отчаяние до того овладело отцом, что он не находил других слов, кроме проклятий.

Всеобщее смятение еще увеличивалось от царившого кругом мрака.

Прибежавшия вместе с другими, Катерина, Лидия и Мук плакали и кричали от ужаса. Мужчины старались унять их, но эти девушки, казалось, совсем обезумели, слыша предсмертное хрипение, несшееся из под обвала.

Прибежал надсмотрщик Ришом. Он приходил в отчаяние, что ни инженера Негреля, ни Дансаэрта не было на копях. Приложив ухо к земле, Ришом прислушивался некоторое время и затем объявил, что слышные от времени до времени стоны не могут быть стонами ребенка: под обвалом наверное есть взрослый человек. Магё раз двадцать звал Жанлина, но не получил в ответ ни малейшого звука: ребенок, должно быть, задавлен на смерть. Между тем предсмертное хрипение все еще слышалось. Рабочие спрашивали умирающого, кто он, но получали в ответ один только стон.

— Скорее! — твердил Ришом, уже распорядившийся, чтобы принимались раскапывать обвал. — Мы потом поговорим!

С заступами и лопатами в руках углекопы принялись за работу с двух сторон. Шаваль работал молча, рядом с Магё и Этьеном; Захарий распоряжался вывозкой земли. Уже давно наступил час, когда оканчивались обычные дневные работы углекопов, и хотя рабочие ничего не ели, но попавших в беду товарищей не оставляют ради тарелки супа. Однако же углекопы вспомнили о том, что их жены могут встревожиться, что ни один человек не возвращается с работы. Хотели послать в селение которую-нибудь из откатчиц; но ни Катерина, ни Мук, ни даже Лидие ни за что не хотели уйти, как будто желание взглянуть на погибших пригвоздило их к месту. Они, впрочем, не стояли, сложа руки, и работали наравне с мужчинами. Наконец Левак вызвался сходить в селение и сказать там, что людей задержал простой обвал, который необходимо немедленно расчистить. Было около четырех часов; рабочие сделали менее чем в час такую работу, на которую при других условиях потребовался бы целый день. Повидимому, половина обвалившейся земли была уже выбрана. Магё работал с какою-то яростью, сказывавшеюся и в том резком движении, которым он, молча, отвечал товарищам, предлагавшим сменить его хоть на минуту.

— Осторожнее! — сказал наконец Ришом. — Мы добираемся до них… Не добейте несчастных.

В самом деле, хрипение становилось все явственнее. Это хрипение, заставлявшее углекопов напрягать все свои силы, слышалось теперь как будто под самыми лопатами, которыми отгребали землю. Вдруг оно смолкло.

Ни одного слова не было произнесено в толпе; все почувствовали точно холод смерти, пронесшийся во мраке. Люди продолжали рыть землю, обливаясь потом, напрягая мускулы до последней степени. Наконец из под обвала показалась нога; землю стали выбирать руками, освобождая осторожно члены погибшого человека. Голова его оказалась не поврежденной. Свет ламп упал на его лицо, и в толпе пробежало имя Шико. Он был еще теплый; обвал сломал ему позвоночный столб.

— Закройте его и положите в тележку, — приказал надсмотрщик. — А теперь добирайтесь скорее до мальчугана.

Магё не бросал работы, и скоро было прорыто сквозное отверстие на противоположную сторону обвала, с которой работала другая партия углекопов. Добрались наконец и до Жанлина. Он лежал без чувств, с переломленными ногами, но еще живой. Об этом сообщили Магё. Он взял ребенка на руки и, стиснув зубы, попрежнему выражал свое отчаяние только проклятиями… Катерина и другие откатчицы снова принялись кричать и плакать.

Живо устроили поезд из двух тележек. Бебер привел Баталь и запрёг ее; в первую тележку поместился Этьен с трупом Шико, во вторую сел Магё, держа на коленях безчувственного Жанлина, прикрытого лоскутом, сорванным с воздушной двери. Поезд тронулся шагом; на каждой тележке светился красноватый огонек лампы. Позади шло человек пятьдесят углекопов; остальные были оставлены, чтобы вновь скрепить деревом свод на месте обвала. Люди только теперь почувствовали страшную усталость и медленно тащились по грязи, мрачные и унылые, как стадо, пораженное эпидемией. Пришлось употребить около получаса времени, чтобы добраться до шахты. Не видно было конца этой процессии, двигавшейся среди глубокого мрака под землей, по галереям, которые безпрестанно извивались и перекрещивались одна с другою.

Ришом, отправившийся вперед в отделение, где производилась нагрузка, распорядился, чтобы оставили пустым один подъемный ящик. Пьеррон и другой нагрузчик живо поставили в него обе тележки; в одной оставался Магё с своим изувеченным ребенком на коленях, в другой — Этьен, поддерживавший руками труп Шико. Затем, когда рабочие заняли два другие яруса ящика, он начал подниматься вверх медленнее обыкновенного. Вода холодным дождем лилась сквозь обшивку стен шахты; люди глядели вверх, нетерпеливо ожидая увидеть дневной свет.

Мальчик, посланный за доктором Вандергагеном, к счастию, нашел его дома и привел с собою. Жанлина и мертвого Шико внесли в комнату надсмотрщиков, где, несмотря на теплую погоду, жарко топилась печка. Ведра с теплой водой для обмывания раненых стояли уже наготове; два матраца были постланы на плитяном полу, и на них сложили ребенка и забойщика. В комнату вошли только Магё и Этьен. Откатчицы, углекопы и сбежавшиеся мальчишки остались за дверью и тихо переговаривались между собою.

Мельком осмотрев Шико, доктор проговорил:

— Конец!.. Можете его обмыть.

Два надзирателя раздели и вымыли губкой этот труп, покрытый черной угольной пылью и потом.

— Голова не повреждена, — говорил доктор, стоя на коленях перед матрацом, на котором лежал Жанлин. — Грудь тоже цела… Ага, подарок достался ногам!

С ловкостью няньки он сам раздел ребенка: развязал платок на его голове, снял куртку, панталоны, рубашку. Маленькое обнаженное тело, покрытое черной пылью и желтоватой землей, из под которой местами проступали кровавые пятна, поражало своей страшной худобой. Под этим слоем грязи невозможно было точно определить повреждения, и поэтому принуждены были обмыть и Жанлина. Освободившись от грязи, он как будто еще похудел; кожа его была такая безкровная и прозрачная, что сквозь нее, казалось, можно было пересчитать все кости. Глубокую жалость внушал этот выродившийся отпрыск целого ряда поколений, проводивших жизнь в нищете; нельзя было без сострадания взглянуть на это маленькое тело, на половину исковерканное обрушившейся землей. Когда Жанлина обмыли, повреждение выступили ясно: на белой коже бедер виднелись два кровавых пятна.

Выведенный из безчувственного состояния, он тихо простонал. Опустив руки, Магё стоял у изголовья матраца и смотрел на сына; крупные слезы струились из глаз забойщика.

— Ты его отец, что ли? — спросил доктор, поднимая голову. — Не плачь, видишь, он жив… Лучше помоги мне.

Он нашел два несложных перелома, но правая нога ребенка была повреждена гораздо серьезнее и, по всей вероятности, ее придется отнять.

В это время в комнату вошли, в сопровождении Ришома, инженер Негрель и Дансаэрт, уведомленные о случившемся несчастий. Негрель с раздражением слушал доклад надсмотрщика и, наконец, разразился бранью. Вечные истории с этим проклятым креплением галерей! Не говорил ли он сто раз, что люди поплатятся за это своими шкурами! А эти животные еще угрожают стачкой, если их принудят крепить галереи как следует! Хуже всего то, что компании придется теперь расплачиваться за все убытки. Доставили удовольствие господину Геннебо!

— Кто это? — обратился он к Дансаэрту, молчаливо смотревшему на труп забойщика, который надзиратели собирались обернуть простыней.

— Шико, один из наших лучших рабочих, — отвечал надсмотрщик. — У него трое детей… Бедняга!

Доктор Вандергаген тихо говорил с инженером и Дансаэртом. Он требовал, чтобы Жанлина немедленно перенесли домой. Пробило шесть часов; сумерки уже начинали сгущаться; не худо было бы теперь же отправить и труп забойщика. Негрель распорядился, чтобы заложили лошадь в фургон и принесли носилки. Изувеченного ребенка уложили на носилки, а матрац с мертвецом поместили в фургон.

За дверями попрежнему стояли откатчицы, переговариваясь с углекопами, оставшимися из любопытства. Когда двери комнаты надсмотрщиков растворились, в толпе воцарилось глубокое молчание. Снова устроилось шествие: фургон ехал впереди, за ним следовали носилки, а позади них двигались люди. Миновав копи, кортеж медленно начал подниматься по дороге, ведущей в селение. Первые ноябрьские холода обнажили безпредельную равнину; наступавшая ночь медленно окутывала ее точно саваном, ниспадавшим с свинцового неба.

Этьен шопотом посоветовал Магё послать вперед Катерину, чтобы хот несколько подготовить мать к ожидавшему ее удару. Отец, с убитым видом шедший за носилками, молча кивнул головой, и Катерина бегом опередила процессию, уже приближавшуюся к селению. Наконец фургон, этот мрачный ящик, слишком хорошо знакомый обитателям селения, был замечен ими. В дверях домов начали показываться обезумевшие женщины, и три-четыре из них уже бежали с непокрытыми головами по дороге, полные смертельной муки. Скоро их набралось уже тридцать, затем пятьдесят, и у всех сердца были сдавлены одним и тем же роковым вопросом: стало быть, кого-то задавило обвалом? Кого же?.. Теперь они видели, что Левак обманул их, сказав, что никто не пострадал от обвала, и в их разстроенном воображении складывалось уже представление о гибели не одного человека, а целого десятка людей, которых фургон будет возить к ним одного за другим.

Катерина нашла мать встревоженной предчувствием беды. Не успела девушка проговорить две-три несвязные фразы, как Магё вскричала:

— Отец умер!

Тщетно дочь успокоивала ее, говорила о Жанлине; мать ничего не слушала и выбежала из дому. Увидя показавшийся из-за церкви фургон, она зашаталась и побледнела. Оставшияся в селении женщины онемели от испуга и стояли на улице, вытягивая шеи и с трепетом ожидая, перед чьими дверьми остановится фургон.

Он проехал мимо и Магё увидела мужа, шедшого за носилками. Когда их опустили около её дверей и она увидела лежащого на них Жанлина, живого, но с переломленными ногами, тогда с нею совершилась внезапная реакция и она чуть же задохнулась от гнева.

— Так!.. Теперь начали калечить наших ребятишек, — вскричала она, не пролив ни одной слезинки. — Что жь я теперь буду с ним делать?

— Замолчи, — сказал доктор Вандергаген, сопровождавший Жанлина, чтобы сделать ему дома перевязку. — Неужели ты предпочла бы, чтобы его придавило на смерть?

Но Магё еще больше вышла из себя, когда вокруг неё раздался плач Альзиры, Леноры и Генриха. Помогая внести искалеченного ребенка наверх и подавая доктору все нужное для перевязки, она проклинала судьбу, спрашивала, где ей взять теперь денег для прокормления калек. Мало одного безногого старика, надо было и мальчику лишиться ног!.. Она не смолкала, между тем как из соседнего дома неслись другие раздирающие душу вопли: это жена и дети Шико рыдали над его трупом. Наступила ночь; измученные углекопы принялись, наконец, за суп; селение погрузилось в угрюмое молчание, нарушаемое только раздававшимся по временам жалобным плачем над покойником.

Прошло три недели. Жанлину не пришлось отнять ногу, но доктор объявил, что мальчик навсегда останется хромым. После следствия, произведенного по поводу обвала, компания назначила Магё вспомоществование в пятьдесят франков и, кроме того, обещала дать какую-нибудь другую работу маленькому калеке, когда он окончательно поправится. Но вспомоществование мало помогло семье в эти тяжелые дни, так как сам Магё до того был потрясен обрушившимся на него новым несчастием, что захворал жестокой лихорадкой и пролежал две недели.

С четверга он начал опять работать. Наступило воскресенье. Вечером Этьен долго говорил по поводу того, что приближается первое декабря и интересно было бы знать, решится ли компание ввести новую систему разсчета. Все сидели до десяти часов, поджидая Катерину, где-то запоздавшую с Шавалем. Но она не возвращалась. Наконец Магё, не говоря ни слова, сердито заперла входную дверь на задвижку. В эту ночь Этьен долго не мог заснуть: его безпокоила эта стоявшая напротив постель, казавшаяся теперь пустою, так мало места занимала на ней Альзира.

Девушка не возвратилась домой и на другой день, и только после полудня, когда окончились работы на копях, Магё узнали, что Катерину оставил у себя Шаваль. Он делал ей такия страшные сцены, что она, наконец, решилась совсем переселиться к нему. Чтобы не слышать упреков со стороны её отца и брата, Шаваль втихомолку перешел из Ворё на копи Жан-Бар, принадлежавшия г-ну Денолену, и Катерина тоже поступила туда откатчицей. Жили они попрежнему в Монсу, в кофейне Пикетт.

Магё говорил сначала, что пойдет и отколотить Шаваля, а дочь пригонит домой пинками. Но потом он покорился и махнул рукой: к чему все это поведет? Всегда так бывает, и нельзя запретить девушкам льнуть к мужчинам. Гораздо лучше спокойно дожидаться, когда Шавадь женится на Катерине… Но мать не так легко смотрела на эту историю.

— Разве я сказала ей хоть слово, когда она связалась с этим Шавалем? — восклицала она, обращаясь к Этьену, который, побледнев, молча слушал ее. — Вы человек благоразумный и можете разсудить это дело… Мы предоставили ей полную свободу, не правда ли, потому что все девушки так начинают. Я сама была уже беременна, когда Магё женился на мне… Но разве я бросила до свадьбы моих родителей?.. Нет, я никогда не сделала бы такой низости, не стала бы прежде времени отдавать мои трудовые деньги человеку, который в них не нуждается… Ах, право, это отвратительно! Скоро не будет никакой охоты рожать детей…

Этьен попрежнему слушал молча и только кивал головой.

— Она была свободна и каждый вечер уходила, куда хотела! — продолжала Магё. — И что у неё вместо сердца?.. Разве она не могла подождать, покуда я выдам ее замуж, не обязана была помочь нам выбиться из нужды?.. Когда в семье есть взрослая дочь, то, конечно, она должна работать… Но мы были слишком добры: нам не следовало позволять ей связываться с мужчиной. Им только немного ослабь возжи, а они и совсем закусят удила.

Альзира одобрительно кивала головой; Ленора и Генрих, испуганные этой внезапной грозой, плакали втихомолку, а мать перечисляла теперь все несчастия, обрушившияся на них. Началось с женитьбы Захария; потом у старика Боньмора разболелись ноги, и вон он сидит теперь, скорчившись на стуле; затем у Жанлина так плохо сростаются кости, что он разве только еще дней через десять встанет с постели, и, наконец, последний удар нанесла эта распутная Катерина, убежав к своему возлюбленному… Вся семья расползлась!.. Только один отец работает… Как будут жить семеро, не считая Эстеллы, на три франка, добываемые отцом? Лучше ужь всем утопиться в канале.

— Это ни к чему не приведет, что ты сама себя грызешь, — сказал Магё глухим голосом. — Может быть, мы еще не дойдем до того, чтобы топиться.

Этьен, стоявший до сих пор, опустив голову, выпрямился и, как будто всматриваясь в носившийся перед ним призрак будущого, воскликнул:

— Ах, пора, пора!