ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.. I.

Грегуары с своей дочерью Сесилью были приглашены в понедельник на завтрак к Геннебо. Было условлено заранее, что после завтрака Негрель отправится с дамами показывать им заново отделанные копи Сен-Тома. Но это был только один предлог: прогулку на копи придумала госпожа Геннебо с целью ускорить свадьбу Сесили и Поля.

Вдруг в этот самый понедельник началась стачка рабочих. Когда компания ввела с первого декабря свою новую систему разсчета с ними, они отнеслись к этому, повидимому, совершенно спокойно и в день выдачи заработанных денег никто из углекопов не сделал ни малейшого возражения. Все служащие на копях, начиная с директора и кончая самым последним надзирателем, были уверены, что новые условие приняты рабочими безпрекословно. И теперь, когда углекопы внезапно объявили войну, администрация копей не могла придти в себя от изумления. Стачка началась так тактично и дружно, что, очевидно, ею руководил человек энергичный.

В пять часов утра Дансаэрт разбудил директора, чтобы сообщить ему, что ни один рабочий не явился на копи Ворё. Селение «Двухсот-сорока», по которому проходил надсмотрщик, спало глубоким сном; все окна и двери были заперты на-глухо. Не успел директор вскочить с постели и протереть глаза, как его начали осаждать со всех сторон: гонцы прибегали через каждые четверть часа, и депеши сыпались, как град, на его бюро. Сначала Геннебо надеялся, что стачка ограничится одним Ворё, но известия становились с каждою минутою все серьезнее; рабочие забастовали также на копях: Миру, Кручине, Магдалине, — где в подземные галереи спустились только одни конюхи, — Виктории и Фётри-Кантель. Копи Виктории и Фётри-Кантель были строго дисциплинированы и в них явилось на работу около трети рабочих. Только в Сен-Тома обычный порядок ничем не нарушился, и эти копи, как видно, не принимали никакого участия в движении рабочих. До девяти часов директор диктовал депеши и разсылал телеграммы во все стороны: префекту Лилля и членам правление компании, уведомлял власти и спрашивал приказаний. Он поручил Нетрелю побывать на окрестных копях и собрать точные сведения.

Господин Геннебо вспомнил о назначенном у него на сегодня завтраке и хотел уже послать кучера к Грегуарам с уведомлением, что предполагаемая прогулка должна быть отложена, но вдруг остановился. У этого человека, который только-что сейчас распоряжался, как на поле сражения, и в коротких, отрывистых словах давал приказания, не хватило теперь самостоятельности, чтобы сделать простое распоряжение, касающееся его дома. Он пошел в жене, которой горничная оканчивала прическу в уборной.

— Ах, у них стачка! — сказала спокойно госпожа Геннебо, когда муж спросил её мнения, следует ли отменить завтрак. — Ну, что же нам до этого за дело?.. Не перестанем же мы от этого есть… Неправда ли?

Она заупрямилась. Муж говорил ей, что завтрак выйдет теперь неудачным, что прогулка на копи Сен-Тома не может состояться; но она на все находила ответы. Зачем даром пропадать завтраку, который почти уже готов? Что же касается до прогулки на копи, то ее, пожалуй, можно и отложить, если она в самом деле рискована в настоящее время.

— К тому же, — заговорила она, когда горничная вышла из комнаты, — вы знаете, почему я настаиваю, чтобы эти славные люди были сегодня у нас. Эта свадьба должна быть вам ближе, чем какия-то глупости ваших рабочих… Наконец, я этого хочу и пожалуйста не противоречьте мне!

Он смотрел на жену, и легкая дрожь пробегала по его телу. На жестком и твердом лице этого человека, привыкшого повелевать и другими, и самим собой, отразилось затаенное сердечное страдание. Уже немолодая, но все еще красивая, окруженная роскошью и раздражающим запахом мускуса, она сидела перед ним с обнаженными плечами, этими плечами Цереры, как бы позолоченными наступавшей для неё осенью. Одно мгновение Геннебо был почти не в силах устоять против охватившого его страстного желания сжать ее в своих объятиях и склонить голову на её полуобнаженную грудь. Однако же, и на этот раз он сумел овладеть собою. Они уже десять лет жили на разных половинах.

— Хорошо, — сказал он, уходя. — Не будем ничего отменять.

Геннебо родился в Арденнах. Рано оставшись сиротою и очутившись без всяких средств на мостовой Парижа, он вынес не мало лишений в своей юности. Кое-как перебиваясь, он окончил курс в горной школе и двадцати четырех лет поступил инженером на копи св. Варвары в Гран-Комбе.

Через три года Геннебо был уже окружным инженером в Па-де-Кале, на копях Марл, и, по милости одного из тех счастливых случаев, которые очень часто выпадают на долю людей, занимающих видные места на копях, женился в это время на дочери богатого владельца прядильни в Аррасе. Пятнадцать лет супруги прожили в маленьком провинциальном городке почти безвыездно, самою однообразною жизнью. Детей у них не было. Это однообразие выводило из себя госпожу Геннебо и, наконец, эта женщина, с детства привыкшая преклоняться только перед деньгами, начала относиться с нескрываемым презрением к мужу, который получал за свой тяжелый труд очень скромное вознаграждение и не мог окружить ее блеском и удовольствиями, грезившимися ей еще на школьной скамье. А он был безусловно честный человек, не принимал участие ни в каких спекуляциях и смотрел на свое место, как хороший солдат смотрит на вверенный ему пост. Наконец этот, постоянно увеличивавшийся, семейный разлад завершился тем обстоятельством, что госпожа Геннебо почувствовала необъяснимое физическое отвращение к обожавшему ее мужу, и с этих пор они стали почти совсем чужими друг другу, хотя продолжали жить под одной кровлей. Госпожа Геннебо завела себе любовника, о существовании которого муж её и не подозревал. Все еще не теряя надежды возвратить любовь этой дорогой ему женщины, Геннебо оставил ради неё Па-де-Кале и выхлопотал себе место в Париже. Но Париж, этот Париж, о котором она мечтала еще с тех пор, как только-что начала играть в куклы, окончательно отдалил их друг от друга. В одну неделю она освободилась от всех своих провинциальных привычек, превратилась в элегантную женщину и с головой погрузилась в тот блестящий роскошью омут, который представляла в ту эпоху столичная жизнь. Десять лет, проведенные ею в Париже, ознаменовались для неё открытою связью с человеком, которого она так страстно полюбила, что едва не умерла, когда он бросил ее. На этот раз связь её не была тайною для мужа, но ему ничего более не оставалось, как покориться, и он покорился, хотя не без борьбы, не без ужасных сцен, в которых ясно сказалась вся холодная безсердечность этой женщины, не отступавшей ни перед чем, когда дело шло о том, в чем она видела свое счастье. Наконец, когда Геннебо увидел, что она серьезно захворала, потрясенная разрывом с любимым ею человеком, он решился уехать из Парижа и принять управление копями в Монсу. В нем вновь возникла надежда, что его жена сделается другою женщиною там, в этой черной стране, в этой пустыне.

Они жили в Монсу уже три года, и жизнь их была опять так же однообразна, как в первое время их супружества. Сначала г-жа Геннебо, повидимому, чувствовала себя лучше в этом тихом уголке, как будто ее успокоивал вид безконечно раскинувшейся кругом монотонной равнины. Она казалась до того равнодушной ко всему, что даже не заботилась о своем здоровье, и говорила, что она уже отжила свой век, что она теперь похоронила себя в Монсу, что сердце её разбито навсегда. Но потом под этим наружным равнодушием все сильнее и сильнее разгоралось в ней лихорадочное желание пожить еще раз. Она подавляла это желание и, чтобы развлечь себя, целых полгода занималась тем, что убирала и меблировала в самом строгом вкусе отведенный им маленький дом. Затем она нашла, что дом отвратителен, и наполнила его коврами, безделушками, всею тою художественною роскошью, слава о которой дошла даже до Лилля. Теперь г-жу Геннебо стала уже выводить из себя местность: эти нескончаемые дурацкия поля, эти вечно черные, не оживленные деревьями, дороги, по которым кишит ужасный народ, внушающий ей и отвращение, и страх. Она начала жаловаться, что увезена в ссылку, начала упрекать мужа, что он бросил место, дававшее ему сорок тысяч, и занял другое с таким жалованьем, которого едва хватает на хозяйство. Отчего он не поступает так, как поступают другие? Почему не потребует себе, например, долю в предприятиях компании, не возьмет акций, не устроит, наконец, хоть что-нибудь? Она преследовала его этими упреками и жалобами неотступно, с жестокостью женщины, принесшей мужу богатое приданое и имеющей право быть требовательной. Геннебо, всегда сдержанный, постоянно носивший на своем лице, как маску, холодное выражение делового человека, втайне попрежнему любил эту женщину, любил тою позднею страстною любовью, которая с летами еще более усиливается и доходит почти до безумия. Он никогда не был для жены любимым человеком, она никогда не смотрела на него теми глазами, какими смотрела на своего любовника, и Геннебо неотвязно преследовала мысль достичь этого счастья, добиться его хоть раз в жизни, хоть на один день. Каждое утро он мечтал, что, быть может, сегодня счастье улыбнется ему; но потом, когда, при встречах с ним, жена взглядывала на него своими холодными глазами и каждым своим движением выказывала полнейшее отвращение к нему, он избегал даже прикоснуться к ней рукой. Это было безпрерывное неизлечимое страдание, тщательно скрываемое от постороннего взгляда, но тем более тяжелое, что в сущности Геннебо, несмотря на свою кажущуюся холодность, был добрый человек, с чутким сердцем. Месяцев через шесть, когда дом был окончательно устроен и не мог больше занимать госпожу Геннебо, она впала в томительную скуку, начала разыгрывать роль жертвы, которую убьет эта ссылка, и повторяла, что с радостью встретила бы смерть.

В это время в Монсу приехал Поль Негрель. Его мать, вдова капитана провансальца, кое-как перебивавшаяся в Авиньоне на оставшияся у неё маленькие деньги, ограничивала себя во всем, питалась хлебом и водой, и дала сыну возможность окончить курс в политехнической школе. Выйдя из неё, Негрель получил очень плохое место, и дядя его, Геннебо, предложил ему выйти в отставку и поступить инженером в Ворё. Здесь Геннебо, желая избавить племянника от лишних расходов, выставил на вид, что ему неудобно обзаводиться отдельным хозяйством и поселиться в одном из тех маленьких домиков, которые компания отводит для своих инженеров, а будет гораздо лучше, если он устроится у него в доме. Таким образом Негрель сделался у директора своим человеком, пользовался отдельной комнатой, столом и вследствие этого без труда мог отсылать матери половину получаемого им жалованья в три тысячи франков. Г-жа Геннебо, с своей стороны, тотчас же вошла в роль доброй тетки, стала обращаться с Полем на «ты», заботилась о его комфорте. Чтобы эти материнския попечения казались еще более естественными, она постоянно, в особенности в первые месяцы, усиленно выставляла себя старухой и каждый день читала племяннику наставления, пользуясь для этого самыми ничтожными поводами. Но она все-таки оставалась женщиною и иногда переходила в этих поучительных беседах к интимным излияниям о своих собственных горестях. Этот Негрель, такой юный и уже такой практичный, совершенно чуждый всяких предразсудков и смотревший на любовь глазами философа, просто забавлял ее, забавлял своим пессимизмом, своим злым, скептическим взглядом на вещи. Немудрено, что однажды вечером тетка очутилась в объятиях племянника, хотя все-таки продолжала уверять его, что отдается ему только из жалости, что. сердце её уже умерло и что она желала бы оставаться просто добрым другом молодого человека. В самом деле, она вовсе не ревновала его к другим женщинам, подшучивала по поводу его отношения к откатчицам, казавшимся ему, по его словам, отвратительными, и почти сердилась, что ему нечего разсказать ей, что у него нет никаких приключений, столь обычных для других молодых людей. Потом г-жу Геннебо посетила идея женить Поля: принести себя в жертву и собственными своими руками отдать его какой-нибудь богатой девушке. Однако же, их связь все-таки продолжалась, служа им как бы развлечением в свободные часы, и госпожа Геннебо расточала Негрелю свои последние ласки праздной и отживающей женщины.

Прошло два года. Однажды ночью господин Геннебо услышал, что кто-то прошел босиком мимо двери его комнаты. В нем вдруг зародилось подозрение. Но его до последней степени возмущала даже самая мысль о том, чтобы подобная история могла происходить здесь, в его собственном доме, между этою пожилою женщиною и мальчиком, к которому она относилась, как мать к сыну. К тому же на другой день жена заговорила с ним именно о том, что, по её мнению, для Негреля не найти жены лучше, чем Сесиль Грегуар. Г-жа Геннебо принялась за устройство этой свадьбы с такою горячностью, что её муж устыдился своих чудовищных подозрений. Ему следовало бы даже быть благодарным племяннику за то оживление, которое он внес в этот дом, поселившись в нем…

Выйдя из уборной жены, Геннебо встретился на лестнице с Негрелем, возвратившимся с копей. Повидимому, стачка рабочих очень заинтересовала молодого человека: глаза его блестели, голос звучал весело.

— Ну, что? — спросил дядя.

— Да ничего! Я был во всех селениях. Рабочие ведут себя очень благоразумно… Только, кажется, они хотят отправить в тебе депутацию.

В это время послышался голос г-жи Геннебо:

— Это ты, Поль?.. Войди ко мне и разскажи, что там такое. Чего еще недостает этим людям, что они вздумали заводить истории!

Директор должен был отказаться от дальнейших разспросов и отпустить Негреля к жене. Геннебо снова уселся за свою конторку, на которой накопились уже новые депеши.

В одиннадцать часов приехали Грегуары и очень удивились, когда ожидавший их у двери лакей директора, Ипполит, почти втолкнул их в комнаты, безпокойно посматривая по обе стороны дороги. Окна в салоне были плотно закрыты занавесками, и Грегуаров провели в рабочий кабинет директора. Геннебо извинился перед своими гостями, что принимает их в этой комнате, но окна салона рыходят на улицу, а в настоящее время не следует поддразнивать рабочих.

— Как, вы ничего не знаете? — воскликнул он, видя их изумление.

Когда господин Грегуар услышал, что устроилась стачка, он пожал плечами с своим обычным спокойным видом.

Вот что! Но это ничего: рабочие очень честные люди. Г-жа Грегуар движением подбородка дала понять, что она вполне разделяет с мужем его веру в выработанное веками смирение углекопов, а одетая в костюм из голубого сукна и пышущая здоровьем Сесиль, которой было очень весело сегодня, не могла не улыбнуться при слове «стачка», вызвавшем в ней мысль, что придется часто посещать селения рабочих и раздавать милостыню.

В комнату вошла г-жа Геннебо, одетая вся в черное. Ее сопровождал племянник.

— Ну, не скучно ли это! — заговорила она, только-что показавшись в дверях. — Точно эти люди не могли подождать! Вы знаете, что Поль отказывается проводить нас в Сен-Тома.

— Мы останемся здесь, — любезно сказал Грегуар. — Нам не будет от этого скучнее.

Поль ограничился тем, что раскланялся с Сесилью и её матерью. Разсерженная этим невниманием к гостям, тетка указала ему взглядом на молодую девушку, и когда, затем увидела, что они разговаривают и смеются, она посмотрела на них с материнскою нежностью.

В это время Геннебо оканчивал чтение депеш и писал ответы на некоторые из них. Вокруг него шла оживленная болтовня; его жена объясняла гостям, что она не переменяла ничего в этой рабочей комнате; и в самом деле, в кабинете остались старые выцветшие красные обои, массивная красного дерева мебель и ободранные от долгого употребление картоны для бумаг. Прошло три четверти часа, и уже собирались садиться за стол, когда лакей доложил о Денолене. Он вошел, сильно возбужденный, и мимоходом поклонился г-же Геннебо.

— И вы здесь? — сказал он, заметив Грегуаров.

Тотчас же, без соблюдения обычных церемоний, Денолен обратился к директору.

— Началось? Я узнал об этом от моего инженера… У меня пока все люди еще работают. Но, вы понимаете, ведь это заразительно. Я далеко не спокоен и пришел к вам за сведениями… Посмотрим, в каком положении находятся ваши дела?

Он прискакал верхом, и тревога чувствовалась и в тоне его громкого голоса, и в резких жестах, придававших ему вид отставного кавалерийского офицера.

Геннебо начал описывать ему настоящее положение дел, но в это время Ипполит растворил дверь в столовую.

— Позавтракайте с нами, — сказал тогда директор. — За дессертом я доскажу вам остальное.

— С удовольствием, — отвечал Денолен, до того погруженный в свои мысли, что принял без всякой церемонии это предложение.

Впрочем, он сообразил, что отнесся очень невнимательно к г-же Геннебо, и поспешил извиниться перед нею. Она великодушно простила его и была к нему крайне внимательна. Приказав поставить седьмой прибор, она занялась размещением своих гостей за столом и посадила г-жу Грегуар и Сесиль подле своего мужа, справа и слева его, сама села между Грегуаром и Деноленом, а Полю назначила место между молодой девушкой и её отцом. Когда гости приступили к закуске, госпожа Геннебо сказала:

— Вы меня извините, я хотела угостить вас устрицами… По понедельникам в Маршьене получаются остэндские устрицы, и я хотела послать за ними кухарку в карете… Но она струсила, что ее побьют камнями…

Взрыв веселого хохота покрыл её слова: трусость кухарки нашли очень смешною.

— Тише! — с неудовольствием остановил их Геннебо, взглянув на окна, из которых видна была часть улицы. — Нет никакой надобности, чтобы рабочие знали, что у нас сегодня гости.

— Такого куска колбасы у них никогда не будет, — объявил господин Грегуар.

Снова поднялся смех, но уже более сдержанный. Гости чувствовали себя превосходно в этой комнате, обитой фламандскими обоями и убранной старинной дубовой мебелью. Серебро блестело из-за стеклянных дверец буфета; пальма и папоротник зеленели в горшках из майолики. На улице стоял декабрьский холод и дул резкий северо-восточный ветер, но о них, конечно, никто не думал в этой теплой, как теплица, комнате, наполненной тонким ароматом ананаса, лежавшого ломтиками на дне хрустальной вазы.

— А что, если бы опустить занавеси? — предложил Негрель, которому пришла мысль напугать Грегуаров.

Горничная, помогавшая лакею прислуживать за столом, приняла это шутливое замечание за приказание и закрыла одно окно. Тогда начались нескончаемые шутки: стакан ставили на стол с величайшей осторожностью, чтобы не произвести ни малейшого шума; боялись стукнуть вилкой о тарелку; каждое новое блюдо приветствовали, как неожиданную находку, по счастию не доставшуюся в руки людей, завладевших городом. Но под этой напускной веселостью скрывался страх, и от времени до времени он прорывался в невольных взглядах, обращавшихся на дорогу с таким выражением, как будто там стояла толпа голодных людей и следила за этим пиршеством.

После яиц с трюфелями подали речную форель. Разговор коснулся промышленного кризиса, который тянется вот уже восемнадцать месяцев и становится все серьезнее.

— Это неизбежно, — говорил Денолен, — к этому должны были нас привести слишком счастливые последние годы… Подумайте только о громадных затраченных капиталах, о железных дорогах, портах, каналах, о всей этой массе денег, зарытых в самые безумные предприятия. В одних наших местах настроили столько сахарных заводов, что можно подумать, будто свекловица выростала на полях по три раза в лето. Ну, конечно, деньги стали теперь редкостью, и нужно ждать, покуда они опять вернутся в виде процента с затраченных миллионов. От этого и запутались все по горло, а дела остановились.

Геннебо не разделял этого взгляда, но соглашался, что счастливые года испортили рабочого.

— Когда я только подумаю, — говорил он, — что эти молодцы зарабатывали на наших копях до шести франков в день, то есть ровно вдвое больше, чем они получают теперь! Конечно, они жили тогда хорошо и пристрастились к роскоши… Понятно, что теперь им тяжело возвращаться к прежней умеренной жизни.

— Господин Грегуар, — прервала его г-жа Геннебо, — возьмите, пожалуйста, еще форели… Не правда ли, что она недурна?

— Но скажите мне, разве это наша вина? — продолжал директор. — Нам тоже приходится тяжело, даже очень тяжело… С тех пор, как заводы начали закрываться один за другим, мы мечемся, как черти, не зная, куда сбывать уголь. Спроса крайне мало, и мы принуждены понижать цены… А рабочие не хотят понять этого.

Наступило молчание. Лакей принес блюдо с жареными куропатками, а горничная наливала в стаканы гостей шамбертен.

— В Индии голод, — заговорил вполголоса и как бы про себя Денолен. — Америка перестала брать у нас железо и чугун и нанесла жестокий удар нашим чугунно-литейным заводам… Все идет как следует, но где-нибудь в отдалении раздается удар — и весь свет колеблется от него… А империя еще так гордилась этой промышленной горячкой!

Он принялся за крылышко куропатки.

— Хуже всего то, — заговорил снова Денолен, возвышая голос, — что, сбавляя цену продукта, нужно производить его в большем количестве, иначе придется понизить заработную плату; и рабочий прав, говоря, что он платит за убытки, за разбитые горшки.

Это откровенное признание вызвало целый спор. Дамы не интересовались им, к тому же все были заняты удовлетворением первого голода. В комнату вошел лакей и, казалось, хотел что-то сказать, но остановился.

— Что такое? — спросил Геннебо. — Если есть депеши, дайте их сюда… Я ожидаю ответов на мои запросы.

— Нет, пришел господин Дансаэрт… Но он боится помешать вам.

Директор извинился перед гостями и велел позвать надсмотрщика. Дансаэрт вошел и остановился в нескольких шагах от стола, между тем как все присутствующие повернулись, чтобы посмотреть на этого громадного запыхавшагося человека, который, как видно, очень торопился с принесенными им известиями. Он сказал, что в селениях рабочих попрежнему все спокойно, но депутация — дело уже решеное. Может быть, она будет здесь через несколько минут.

— Хорошо, спасибо, — сказал Геннебо. — Помните, что вы должны докладывать мне обо всем, утром и вечером.

Когда Дансаэрт вышел за дверь, смех и шутки возобновились. Набросились на салат, приготовленный à la rasse, говоря, что кто хочет им полакомиться, тот должен поторопиться. Но смеху не было конца, когда, на просьбу Негреля подать ему хлеба, горничная отвечала «сейчас» таким тихим голосом и с таким ужасом, как будто за её спиной уже стояла целая толпа, пришедшая резать и грабить.

— Вы еще можете говорить громко, — снисходительно сказала г-жа Геннебо. — Их еще нет здесь.

Директору подали груду писем и депеш, и, посмотрев их, он выразил желание прочитать одно из писем вслух. Оно было от Пьеррона, который в самых почтительных выражениях писал, что товарищи принудили его принять участие в стачке и даже, несмотря на все его нежелание вмешиваться в подобные истории, заставили стать в ряды депутатов, отправляемых к господину директору.

— Вот вам и свобода труда! воскликнул Геннебо.

Разговор снова зашел о стачке, и директора спросили, что он думает о ней.

— О, — отвечал он, — мы уже видали их!.. Стачка продолжится неделю, много-много, если им удастся пролениться недели две, как в последний раз. Будут шляться по кабакам, а потом голод образумит их, и все возвратятся на копи.

Денолен покачал головой.

— Я не могу смотреть на дело так спокойно… На этот раз стачка кажется лучше организованной… Нет ли у них вспомогательной кассы?

— Есть; но в ней едва наберется три тысячи франков… Далеко ли они уйдут с этим?.. Я подозреваю, что ими руководить некто Этьен. Он хороший рабочий, и будет очень жаль, если придется прогнать его, как прогнали прежде знаменитого Рассенёра, который и до сих пор продолжает заражать Ворё своим пивом и своими идеями… Во всяком случае дней через восемь на работу выйдет половина рабочих, а недели через две явятся и все десять тысяч.

Он говорил с убеждением, не решаясь признаться даже самому себе, что в глубине его души гнездится страх, внушаемый спокойствием рабочих и их дисциплиной. Больше всего безпокоило его то, что правление, и без того уже относящееся к нему в последнее время не так хорошо, как прежде, может придраться к этой стачке и свалить на него всю ответственность за нее. Геннебо оставил салат, который положил себе на тарелку, и погрузился в чтение полученных из Парижа ответных телеграмм, взвешивая каждое их слово. Гости извиняли эту невежливость хозяина, так как завтрак все больше принимал вид закуски на боевом поле, в ожидании первых выстрелов.

Дамы тоже заговорили о рабочих. Г-жа Грегуар первая разжалобилась над этими бедными людьми, которым придется страдать от голода, а Сесиль уже готовилась мысленно устраивать от времени до времени благотворительные прогулки и раздавать порции хлеба и мяса. Но г-жа Геннебо удивлялась, слыша, что говорят о нищете углекопов в Монсу. Да разве они не вполне счастливые люди? Компания дает им помещения, топливо, лечить их на своей счет!.. Вполне равнодушная в «этому стаду», она знала о нем только то, что затвердила для своих парижских гостей, которым показывала жилища углекопов, и этот затверженный наизусть урок ей приходилось повторять так часто, что, наконец, она сама поверила тому, что рабочие благоденствуют, и возмущалась теперь их неблагодарностью.

Негрель продолжал в это время пугать господина Грегуара. Сесиль нравилась Полю, и он не прочь был жениться на ней, чтобы доставить удовольствие тетке, но сам по себе он относился к этой женитьбе совершенно спокойно, как человек опытный и уже переставший увлекаться чем бы то ни было. Негрель считал себя республиканцем, что не мешало ему держать рабочих в ежевых рукавицах и очень остроумно подсмеиваться над ними в дамском обществе.

— Я не разделяю оптимизма дяди, — говорил он, — и боюсь, что будут серьезные безпорядки… Поэтому я советовал бы вам, господин Грегуар, хорошенько укрепить Пиолеву. Они могут разграбить ее.

Именно в этот самый момент Грегуар, с обычной улыбкой на своем добром лице, говорил онь углекопах еще с большею отеческою заботливостью, чем его жена.

— Разграбить?.. Меня? — вскричал он, пораженный. — Что они могут иметь против меня?

— Ведь вы один из акционеров копей Монсу?.. Вы ничего не делаете и живете чужим трудом. Наконец, вы представитель позорного капитала, и этого для них вполне достаточно… Поверьте, если революция восторжествует, то она отберет ваши деньги, как краденые.

Грегуар вдруг вышел из того детского спокойствия, в котором пребывал, как в сладком сне.

— Мои деньги — краденые! — пролепетал он. — Разве мой прадед не трудом добыл ту сумму, на которую взял долю в копях?.. Разве мы не рисковали этими деньгами, вложив их в не особенно верное предприятие?.. Разве я теперь трачу на что-нибудь дурное мои доходы?

Госпожа Геннебо встревожилась, видя, что мать и дочь Грегуары побледнели от испуга, и поспешила вмешаться в разговор.

— Любезнейший господин Грегуар, разве вы не видите, что Поль шутить?..

Но Грегуар совсем вышел из себя. Лакей подавал в это время блюдо раков, и владелец Пиолены взял совершенно машинально три штуки и принялся грызть зубами клешни.

— Я не спорю, есть и между акционерами недостойные люди. Мне разсказывали, например, о некоторых министрах, получивших акции Монсу в награду за услуги, оказанные ими компании… Или этот знатный вельможа, фамилию которого я не буду называть, — этот герцог, один из наших акционеров… Вся жизнь его состоит из одних скандалов, он швыряет миллионы за окно, растрачивает их на женщин, на кутежи, на неслыханную роскошь… Но мы… мы живем скромно, как честные люди, не стремимся к наживе, тратим только то, что получаем, делимся при этом с неимущими!.. Полноте! Если ваши рабочие стащат у нас хоть одну булавку, то они будут после этого просто разбойники!

Негрель, забавлявшийся гневом Грегуара, постарался, однако же, успокоить его. Тарелки гостей все еще были наполнены раками, и только и слышалось хрустенье их шкурок. Разговор коснулся политики. Все еще взволнованный, господин Грегуар, несмотря ни на что, продолжал высказывать, либеральные взгляды и сожалел о Луи-Филиппе; между тем как Денолен стоял за сильное правительство и говорил, что император катится вниз, в пропасть, по милости сделанных им прискорбных уступок.

— Припомните 89 год, — говорил он. — Революцию вызвало дворянство своими послаблениями, своей погоней за модными философскими учениями… А теперь буржуазия разыгрывает ту же глупую роль. Она либеральничает, проникнута страстью к разрушению, льстит народу… Да, да, вы навастриваете зубы чудовища, чтобы оно нас растерзало. И растерзает, будьте спокойны!

Дамы заставили Денолена замолчат и, чтобы переменить разговор, спросили, что поделывают его дочери. Люси в Маршьене практикуется в пении вместе с одной подругой; Жанна начала рисовать голову старика-нищого… Но он давал эти ответы разсеянно, не сводя глаз с директора, погруженного в чтение депеш и забытого своими гостями. На этих тоненьких листках бумаги высказывал свое решение Париж, в них заключалось распоряжение властных людей, от которых зависело дать то или другое направление стачке. Денолен невольно возвратился опять к тревожившему его делу.

— Что же вы, наконец, думаете делать? — вдруг спросил он.

Геннебо вздрогнул, потом отвечал неопределенно:

— Посмотрим…

— Конечно, вы сильны и можете ждать, — сказал Денолен, как бы разсуждая вслух. — А я пропаду, если стачка коснется Вандама. Я устроил заново Жан Бар… у меня одни эти копи, и мне возможно существовать только при безостановочной работе. Да, мое дело скверно, уверяю вас!

Это невольное признание поразило Геннебо. Он слушал и в нем уже зрела мысль, что если стачка затянется и примет дурной оборот, то почему бы не воспользоваться ею и не довести соседа до окончательного разорения? Тогда можно было бы приобрести его копи за безценок. В этом представлялось самое верное средство снова заслужить расположение членов прав' ления, которые уже столько лет мечтают о приобретении Вандама.

— Если Жан-Бар так стесняет вас, — сказал он смеясь, — то отчего вы не отдадите его нам?

Но Денолен уже раскаивался в вырвавшихся у него словах.

— Ни за что, пока я жив! — вскричал он.

Это гневное восклицание разсмешило присутствующих, а когда на стол подан был дессерть, о стачке забыли, наконец совсем. Пирожное из яблоков нашли очень вкусным. Цамы обсуждали рецепт для приготовления ананаса, который тоже нашли превосходным. Поданные на стол фрукты, виноград и груши, завершили этот роскошный завтрак. Присутствовавшие совсем разнежились и говорили все за-раз, между тем как лакей разливал по стаканам рейнвейн, заменявший шампанское, которое находили здесь слишком вульгарным.

Шансы Поля получить руку Сесили, без сомнения, тоже очень увеличились во время этого дессерта, так сблизившого всех присутствующих. Тетка безпрестанно напоминала ему взглядами о Грегуарах, и молодой человек постарался быть как можно любезнее с ними и завоевывал мало-по-малу их расположение. Геннебо заметил, как хорошо знаком жене и племяннику немой язык взглядов, и ему вдруг показалось, что между ними есть какая-то особенная близость, — в нем проснулось прежнее чудовищное подозрение. но он опять подумал об этой женитьбе племянника, подготовлявшейся на его глазах, и успокоился.

Ипполит подавал кофе, как вдруг в комнату вбежала испуганная горничная. — Они уже здесь! — воскликнула она.

Это пришли депутаты от рабочих. Слышно было хлопанье дверей и присутствующим казалось, будто из соседних комнат несся какой-то ужас, охватывавший всех.

— Проводите их в салон, — сказал Геннебо.

Сидевшее за столом общество переглянулось с некоторым безпокойством. Глубокое молчание воцарилось в комнате. Потом гости попробовали было возвратиться в прежним шуткам, — делали вид, что прячут в карманы кусочки сахара, и поговаривали о том, чтобы спрятать и приборы. Но директор оставался серьезным, и смех скоро смолк, громкий говор превратился в шопот, между тем как тяжелые шаги депутатов уже раздавались по ковру соседнего салона.

— Надеюсь, что вы допьете ваш кофе, — сказала, понизив голос, г-жа Геннебо мужу.

— Разумеется, — отвечал тот. — Они могут подождать.

Он был взволнован и прислушивался к шуму шагов в соседней комнате, стараясь показать, что занять только своим кофе.

Поль и Сесиль встали из-за стола, и Негрель предложил девушке посмотреть в замочную скважину двери. Оба подавляли свой смех и говорили шопотом.

— Ну, что, видите ли вы их?

— Да… Вот стоит толстяк, а позади его два маленьких человека.

— Очень они страшны?

— Нет, они совсем приличны на вид.

Господин Геннебо порывисто встал со стула, сказав, что кофе слишком горяч и он допьет его потом. Подойдя к двери, он приложил палец к губам, советуя обществу вести себя благоразумно. Все снова уселись по местам и сидели безмолвно, боясь пошевелиться и прислушиваясь с безпокойством к слышавшимся за дверью грубым голосам рабочих.