II.

В воскресенье, накануне стачки, несколько человек углекопов, в том числе и Этьен, собрались у Рассенёра и избрали из своей среды депутатов, которые должны были отправиться завтра к директору. Когда, вечером, Магё узнала, что её муж тоже попал в число депутатов, она пришла в отчаяние и безпрестанно спрашивала его, неужели он хочет, чтобы их всех вышвырнули на улицу. Магё самому было очень неприятно, что его выбрали, и он находился в самом скверном расположении духа, преследуемый тревожными мыслями о последствиях всей этой истории. Действительно, компания поступила с ними несправедливо, она довела их до крайности, до нищеты; но, несмотря на это, когда пришла минута действовать, обоих их, и мужа и жену, охватил страх, тот страх, который постоянно таится в душе людей, не знающих, чем они будут существовать завтра, и поэтому всегда склонных скорее покориться и еще ниже согнуть спину, чем пойти на риск. Однако же, Магё, обыкновенно привыкший полагаться на мнение своей жены, как очень разсудительной женщины, да и на этот раз вполне разделявший в глубине души её опасения, все-таки кончил тем, что разсердился на нее.

— Оставь меня в покое! — сказал он, ложась спать и поворачиваясь к жене спиной. — Хорошее ли это дело — отставать от товарищей!.. Я исполняю свой долг.

Магё тоже улеглась, и ни муж, ни жена долго не говорили ни слова. Наконец, после продолжительного молчания, она сказала:

— Ты прав; иди. Только, бедный мой старина, мы пропали!

В понедельник завтракали в двенадцать часов, так как в час депутаты должны были собраться у Рассенёра, чтобы идти затем всем вместе к господину Геннебо. За завтраком был только один картофель. Масла оставалось так немного, что до него никто и не дотрогивался, оставляя его для тартинок на ужин.

— Знаешь ли, мы разсчитываем на тебя, что ты первый заговоришь с директором^ объяснишь ему наши условия, — вдруг сказал Этьен, обращаясь к Магё.

Магё был поражен этими словами и от волнения не мог ничего отвечать.

— Нет, это ужь слишком! — вскричала его жена. — Я не прочь от того, чтобы он шел с вами, но ни за что не позволю ему становиться у вас во главе… Разве нельзя выбрать кого-нибудь другого?..

Тогда Этьен заговорил со своим обычным, увлекательным красноречием. Магё самый лучший рабочий на копях; его любят и уважают более, чем кого бы то ни было из углекопов; его знают за человека благоразумного… Понятно, что их требования получать гораздо более веса, когда они будут высказаны таким человеком. Сначала остановились было на том, что говорить будет он, Этьен, но затем передумали, так как к словам его, человека пришлого в Монсу, отнесутся, конечно, совсем не с таким вниманием, как к словам здешнего старожила. Наконец, товарищи вверяют свои интересы более достойному, и этот избранник не может отказываться от даваемых ему полномочий, потому что это будет уже подло…

Магё с отчаянием махнула рукою.

— Иди, иди, старина, умирай за других… Я не удерживаю более тебя!..

— Да я никогда не сумею говорить, — пробормотал Магё. — Я наговорю глупостей.

Этьен, довольный тем, что добился согласия Магё, потрепал его по плечу.

— Ты скажешь то, что чувствуешь, и выйдет очень хорошая речь.

Старик Боньмор, ногам которого становилось лучше, слушал и покачивал головою, молча, так как рот у него был набит картофелем. В комнате наступила тишина. Занятые едой, дети вели себя очень скромно. Наконец, прожевав картофель, старик медленно проговорил:

— Говори, что хочешь, а все-таки выйдет так, как будто бы ты ровно ничего не сказал… Э, я ужь видал их, эти истории!.. Сорок лет тому назад нас прогнали от дверей директора, да еще не просто, а сабельными ударами… Нынче, может быть, вас и примут там, но вы добьетесь от них столько же, сколько можете добиться вот от этой стены… Они сильны своими деньгами и насмеются над вами…

Воцарилось молчание. Магё и Этьен оставили своих домашних, угрюмо сидевших перед пустыни тарелками, и вышли из дому. К ним присоединились Пьеррон и Левак, и все четверо отправились к Рассенёру, куда уже начали сходиться маленькими группами другие депутаты из соседних селений. Когда, наконец, собрались все двадцать человек, уполномоченных рабочими, тогда они сговорились в том, чего требовать от компании копей, и затем двинулись в Монсу. Резкий северо-восточный ветер проносился по дороге. Пробило два часа, когда депутаты подошли к дому директора.

Сначала лакей велел им подождать и захлопнул перед ними входную дверь. Потом он отпер ее, проводил их в салон и раскрыл опущенные на окна тяжелые драпировки. Свет, как будто просеивавшийся сквозь кружевные занавески, наполнил комнату, и, оставшись в ней одни, углекопы, все принарядившиеся, с суконном платье, с гладко выбритыми бородами, почувствовали себя очень неловко и не осмеливались присест на стулья. Они вертели в руках свои фуражки и искоса посматривали на обстановку салона, в котором мода на древности соединила вместе самые разнообразные вещи всевозможных стилей: кресла времен Генриха II, стулья эпохи Людовика XV, итальянский шкапчик шестого столетия, переднюю часть древнего жертвенника, украшавшую теперь наличник камина, оторочку старинных церковных одежд, которою здесь обшиты были портьеры… Этот блеск золота, эти шелковые, побуревшия от времени, ткани, вся эта пышность, напоминавшая скорее церковь, чем обыкновенное человеческое жилище, и смущали рабочих, и вместе с тем внушали им какое-то невольное почтительное чувство. Восточные ковры, разостланные по полу, казалось, спутывали им ноги; но больше всего удручала депутатов невыносимая жара, сразу охватившая их, как только они вошли сюда, еще с оледеневшими от ветра лицами. Прошло минуть пять. Рабочим становилось все более и более неловко в этом роскошном, затворенном со всех сторон салоне.

Наконец вошел Геннебо. Сюртук его был застегнут на-глухо, по военному, на груди виднелся маленький орденский бантик.

— Вот и вы! — заговорил он, входя в комнату. — Вы, кажется, вздумали бунтовать!…

Но он тотчас же сдержал себя и холодно-вежливо прибавил:

— Садитесь, я не прочь поговорить с вами.

Углекопы оглянулись назад, ища взглядами стульев. Некоторые решились сесть, другие побоялись прикоснуться к этим шелковым расшитым тканям, которыми была обита мебель, и предпочли стоять.

Геннебо, откативши свое кресло к камину, окинул взглядом депутатов, мысленно пересчитывая их и в то же время стараясь припомнить их лица и имена. Он узнал Пьеррона, спрятавшагося в самых задних рядах, и затем глаза его остановились на Этьене, сидевшем как раз напротив директора.

— Посмотрим, что такое вы мне скажете, — проговорил Геннебо.

Он ожидал, что первым заговорит Этьен, и до того удивился, когда из толпы выдвинулся Магё, что даже не мог удержаться и воскликнул:

— Как, это вы… самый лучший работник, отличавшийся всегда благоразумием… вы, которого отец и дед и вся семья работали на копях с самого их открытия, с тех пор как там ударили в первый раз киркою!.. Ах, это очень дурно!.. Мне больно видеть вас во главе недовольных…

Опустив глаза в землю, Магё дожидался, пока замолчит директор, а затем начал говорить, сначала глухо и запинаясь:

— Господин директор, товарищи именно потому и выбрали меня, что я человек разсудительный и меня ни в чем нельзя упрекнуть. Это должно служить вам доказательством, что мы не буяны и не какие-нибудь сорванцы, ищущие только смут и безпорядков. Мы хотим одной справедливости… Мы измучились от постоянной жизни впроголодь, и нам кажется, что пришло время устроиться так, чтобы нам, по крайней мере, хватало на каждый день хлеба.

Голос его сделался тверже. Он поднял голову и стал смотреть прямо на директора.

— Вы сами очень хорошо знаете, что мы не можем согласиться на новый порядок разсчета… Нас обвиняют в том, что мы плохо крепим галереи. Это правда, мы не делаем эту работу так, как следовало бы делать. Но если мы будем посвящать ей больше времени, то наш заработок значительно сократится; а так как мы и теперь не можем заработать себе на хлеб, то тогда придет ужь всему конец, и голод сметет ваших рабочих со света, как метлой. Платите нам дороже, и мы будем лучше крепить галереи. Теперь мы лишь о том и заботимся, как бы побольше добыть угля, потому что только эта работа дает нам деньги, а если вы прибавите нам плату, то тогда мы будем в состоянии уделять больше времени на крепление. Другого исхода не может быть: если хотите, чтобы работа была сделана хорошо, то и заплатите за нее, что следует… А вы, вместо этого, что придумали?… Вы придумали, видите ли, такую штуку, с которой наши головы никак не могут помириться… Вы сбавляете плату с тележки угля и утверждаете, что вполне вознаградите нас за эту сбавку особой платой за крепление галерей. Если бы даже это и было верно, то мы все-таки оказывались бы обсчитанными на все то лишнее время, которое нам приходилось бы затрачивать на хорошее крепление… Но что нас выводит из себя, так это то, что разсчет ваш неверен: компания ничем не вознаграждает нас за эту сбавку, а просто на-просто отнимает у нас по два сантима с каждой тележки угля и кладет их себе в карман. Вот что!..

— Да, да, это правда! — поддержали его другие депутаты, когда г-н Геннебо сделал резкое движение, как бы намереваясь прервать эту речь.

Но Магё и сам не дал говорить директору. Теперь забойщик разошелся, и слова выливались у него сами собою, так что по временам он с удивлением прислушивался к звукам своего собственного голоса и ему казалось, что это говорит не он, а кто-то другой. Все, что накопилось у него в глубине души и таилось в ней, иногда даже забываемое им самим, все это припомнилось теперь и было высказано. Он говорил о нищете рабочих, об их тяжелом труде, о жизни, похожей скорее на жизнь животных, о женах и детях, встречающих их дома криками: «хлеба!..» Он упомянул о положении дел в самое последнее время, о безпрестанных штрафах, о частых приостановках работ, о жалком заработке, который приходилось приносить домой даже самому исправному рабочему, о слезах жен и детей… Разве, в самом деле, хотят переморить голодом всех рабочих?..

— Вот почему, господин директор, — закончил Магё, — мы и пришли сказать вам, что умирать, так умирать. Но мы предпочитаем умереть, ничего не делая: по крайней мере, не будем уставать от работы… Мы бросили работу и не примемся за нее до тех пор, пока компания не примет наших условий. Она хочет сбавить плату с тележки угля и платить за крепление особо, а мы хотим, чтобы разсчет производился по старому, и чтобы, кроме того, нам повысили плату на пять сантимов с каждой тележки… Теперь от вас зависит покончить дело, если вы стоите за справедливость и труд.

Из толпы углекопов раздались голоса:

— Это верно!.. Он сказал то, что думаем мы все!.. Мы не просим ничего, кроме справедливости!

Другие рабочие молча ковали головами, очевидно, вполне одобряя все сказанное Магё. Они совсем забыли теперь об этой роскошной комнате с её древностями, её позолотой, её золотым шитьем на портьерах, не чувствовали больше под ногами пушистого ковра и топтали его своею тяжелою обувью.

— Дайте же мне сказать хоть слово! — вскричал, наконец, Геннебо, начинавший сердиться. — Прежде всего это неправда, что при новой системе разсчета, компания удерживает по два сантима с тележки… Посчитаем, если хотите…

Начался безпорядочный спор. Чтобы как-нибудь разъединить рабочих, директор вызвал было Пьеррона, но тот что-то пробормотал и спрятался за спинами товарищей. Левак, напротив, выступал среди самых задорных крикунов и еще больше запутывал дело, разсуждая о таких вещах, которые были не совсем ясны для него самого. Громкие голоса депутатов глухо звучали в этой задрапированной и жаркой комнате.

— Если вы будете говорить все за-раз, то мы никогда не столкуемся! — сказал, наконец, Геннебо.

Он снова овладел собой и говорил без колкостей, с строгой вежливостью, войдя в роль простого управляющого, который получил известные приказания свыше и должен добиться, чтобы они были исполнены. С самого начала он не переставал наблюдать за Этьеном и старался вовлечь его в разговор, но молодой человек упорно молчал. Наконец, оставив спор о двух сантимах, Геннебо поставил вопрос гораздо шире.

— Нет, сознайтесь лучше, что вы действуете под влиянием самых гнусных внушений. Это зараза, которая носится теперь среди всех рабочих, и поражает даже самых лучших из них… О, мне не нужно никаких признаний, я и без них очень хорошо вижу, насколько испортили вас, прежде таких спокойных!.. Не правда ли, вам наобещали больше масла, чем хлеба, вам сказали, что пришла ваша очередь сделаться хозяевами?.. Наконец, вас вербуют в этот знаменитый международный союз рабочих, в эту армию разбойников, мечтающих о разрушении нынешнего общественного строя…

Тогда Этьен прервал его:

— Вы ошибаетесь, господин директор, ни один из углекопов Монсу не вступал еще в этот союз… Но если их вынудят, то к нему примкнуть рабочие со всех копей… Это зависит теперь от компании…

С этого момента борьба продолжалась только между господином Геннебо и Этьеном, как будто бы в комнате совсем и не было других рабочих.

— Компания — это провидение для её рабочих, и вы напрасно угрожаете ей, — говорил директор. — В этом году она затратила триста тысяч франков на постройку домов для углекопов и получает на этот капитал не более двух процентов… Я не говорю уже ни о пенсиях, выдаваемых ею, ни о даровом топливе, ни о безплатных медикаментах… Вы кажетесь человеком умным, сумели в короткое время сделаться у нас одним из самых искусных рабочих, — и было бы гораздо лучше для вас, если бы вы распространяли среди товарищей вот эти, только-что высказанные мною истины, а не губили себя сообщничеством с человеком, пользующимся самой дурной репутацией. Да, я говорю о Рассенёре, которого мы вынуждены были прогнать, чтобы предохранить копи от социалистической заразы. Вас постоянно видят в его кабаке, и, конечно, это он надоумил вас устроит вспомогательную кассу. Компания охотно допустила бы эту кассу, если бы она действительно предназначалась только для помещения ваших сбережений; но ведь мы не можем не видеть, что она является в ваших руках орудием против нас, представляет собою фонд на военные расходы. Поэтому я должен сказать, что компания желает контролировать действия этой кассы.

Этьен не прерывал директора и, молча, с нервно подергивавшимися губами, слушал его, смотря ему прямо в глаза. При последних словах он улыбнулся и просто отвечал:

— Таким образом оказывается еще одно требование со стороны компании, о котором господин директор не предупредил нас… Нам же, к несчастью, хотелось бы, чтобы компания поменьше занималась нашими личными делами и, вместо того, чтобы брать на себя роль Провидения, просто поступала бы по справедливости, отдавая нам то, что следует, и не присвоивая себе наших денег. Разве это честно, что она при каждом промышленном кризисе морит голодом своих рабочих, чтобы сохранить акционерам их обычный дивиденд?.. Г-н директор может говорить, что ему угодно, но новая система разсчета все-таки остается замаскированной сбавкой заработной платы, а это-то именно и возмущает нас, потому что если компания вынуждена сокращать свои расходы, то она очень дурно делает, заставляя платиться за это одних только рабочих…

— А, вот мы и договорились! — вскричал Геннебо. — Я именно ожидал обвинения в том, что мы морим голодом народ, а сами питаемся его кровью!.. Можно ли говорить такие глупости, когда вы должны же знать, какому громадному риску подвергаются капиталы, вложенные в какое-нибудь торговое дело, хотя бы в те же каменноугольные копи… Вполне устроенные копи стоют нынче от полутора до двух миллионов франков, и сколько надо употребить труда, чтобы этот огромный затраченный капитал приносил хоть небольшие проценты!.. Почти половина каменноугольных компаний во Франции обанкротилась… К тому же, это просто нелепо обвинять в жестокости компанию, которой удалось устоять во время кризиса: если страдают её рабочие, то страдает и она сама. Или вы думаете, что компания ничего не потеряла от этого промышленного кризиса? Наконец, разве заработная плата зависит от её усмотрения? Над нею тяготеет конкурренция, и если компания не хочет разориться, то поневоле должна понижать цену… Вам следовало бы жаловаться не на компанию, а на общее положение дел, но вы ничего не хотите ни слушать, ни понимать!..

— Нет, мы понимаем, — отвечал молодой человек, — мы очень хорошо понимаем, что наше положение не улучшится, пока дела будут идти так, как они идут теперь. Именно поэтому-то рабочие и хотят, не сегодня, так завтра, кончить тем, чтобы устроит эти дела иначе.

Этот скромный по форме ответь был произнесен вполголоса, но с таким убеждением, что походил на угрозу. Наступила глубокая тишина. Одним из депутатов стаю вдруг неловко и даже немного страшно, другим же, плохо понявшим смысл слов Этьена, показалось, будто он намекает на то, что и рабочие имеют право хоть на частицу окружающого их благосостояния, и они снова начали посматривать искоса на теплые ковры, на комфортабельную мебель, на все эти роскошные безделушки, каждой из которых было бы совершенно достаточно, чтобы прокормить их целый месяц.

Сидевший задумчиво директор, наконец, встал со своего кресла, чтобы отпустить депутатов. Они тоже поднялись со своих мест. Этьен легонько толкнул локтем Магё, и тот заговорил опять, но уже вяло и неловко:

— Стало быть, вы, г-н директор, ничего более нам не скажете? Мы можем передать товарищам, что вы отвергаете наши условия…

— Я ничего не отвергаю, старина! — вскричал Геннебо. — Я такой же наемник, как и вы, и власти в этих делах у меня столько же, сколько у самого последнего из мальчишек, рабо тающих на копях. Мне дают приказания, и обязанность моя состоит в том, чтобы эти приказание были исполнены как следует. Мне казалось, что я должен был высказать то, что я высказал вам, а решение дела зависит не от меня. Вы поставили мне ваши условия, — я сообщу их правлению, и когда получу оттуда ответ, то передам его вам…

Он опять вошел в роль простого исполнителя чужой воли и держал себя холодно-вежливо, очевидно, не располагая вдаваться в дальнейшия объяснения. Углекопы, с своей стороны, смотрели на него теперь подозрительно и спрашивали самих себя, что это за человек, какая выгода ему так врать и что такое он надеется выиграть, становясь между ними и настоящими хозяевами?.. Называет себя таким же наемником, как они, а между тем живет так богато!.. Интриган, по всей вероятности…

Этьен рискнул сделать еще одно замечание:

— Это очень прискорбно, г-н директор, что мы не можем высказать наших требований прямо, кому следует. Мы сами объяснили бы наше дело гораздо лучше, а от вас легко могут ускользнуть такия обстоятельства, которые много говорят в нашу пользу… Если бы мы только знали, куда надо обратиться!..

Геннебо нисколько не разсердился на это замечание; он даже улыбнулся.

— Ну, конечно, дело осложняется еще больше, если вы не доверяете мне… обратиться надо туда…

Депутаты смотрели на его руку, которою он неопределенно указывал куда-то в окно салона. Куда же это надо обратиться?.. По всей вероятности, в Париж… Но все-таки они не знали, куда именно, и в их воображении смутно представлялась какая-то страшно отдаленная, таинственная страна, и в ней скиния, в которой возседает на троне неведомое им божество. Никогда не видали они этого божества и только чувствовали его, ощущали его силу, тяготевшую издалека над десятью тысячами душ рабочих Монсу. И когда директор разговаривал с ними, то ясно, что та же сила таилась за ним и диктовала ему слова.

Уныние овладело рабочими; даже Этьен не счел возможным продолжать разговор и показал жестом товарищам, что теперь самое лучшее будет уйти. Геннебо дружески похлопывал Магё по плечу, разспрашивая его о состоянии здоровья Жанлина.

— Вот вам наглядный, тяжелый урок, — говорил директор, — а вы еще возстаете против того, что вас принуждают крепить галереи как следует… Подумайте хорошенько, и тогда вы сами поймете, что стачка будет бедствием для всех. Через неделю вы начнете умирать с голода, что тогда будет?.. Нет, я разсчитываю на ваше благоразумие и убежден, что не позже понедельника вы приметесь опять за работу.

Рабочие выходили из салона, топоча, как стадо, согнув спины, и не проронили ни слова в ответ на заключительную фразу директора, так уверенного в их покорности. Провожавший их Геннебо мысленно подвел итог своему объяснению с депутатами: с одной стороны, компания намерена удержать новую систему разсчета, а с другой — рабочие не соглашаются на нее и, кроме того, требуют еще увеличения заработной платы на пять сантимов с тележки… Чтобы не оставлять в депутатах даже тени надежды на благоприятный для них исход дела, он счел нужным предупредить их, что, конечно, правление не примет их условий.

— Подумайте хорошенько и не наделайте глупостей, — повторить он, несколько встревоженный их молчанием.

В прихожей Пьеррон отвесил ему низкий поклон, а Левак сделал вид, что нахлобучивает на голову шапку. Магё подумывал, что следовало бы еще что-нибудь сказать директору на прощанье, но Этьен снова толкнул его локтем, и все депутаты вышли, храня молчание, казавшееся грозным. Дверь с шумом захлопнулась за ними.

Возвратясь в столовую, Геннебо нашел своих гостей неподвижно и молча сидевшими перед бутылками с ликером. В нескольких словах он передал результат своего свидания с депутатами Денолену, и лицо последнего окончательно омрачилось. Пока директор пил свой простывший кофе, гости попробовали завести разговор о совершенно посторонних предметах, но эта попытка не удалась: Грегуары тотчас опять возвратились к стачке, выражая удивление, почему это нет такого закона, который воспрещал бы рабочим бросать работу. Поль успокоивал Сесиль, уверяя, что скоро должны прибыть жандармы.

Наконец г-жа Геннебо позвала лакея.

— Ипполит, мы потом перейдем в салон, а теперь отворите там окна и проветрите хорошенько комнату.