III.

Прошло две недели, а в понедельник третьей по спискам, доставляемым директору, оказалось, что число рабочих, продолжавших работу, еще более уменьшилось. Администрация копей разсчитывала, что в этот понедельник стачка окончится, но упорство компании все более и более ожесточало углекопов, и теперь дело не ограничивалось уже копями Ворё, Крев-кёр, Миру и Магдалина, в которых работы прекратились с самого начала. В Виктории и Фётри-Кантель работала едва ли четвертая часть обыкновенного комплекта, и даже в самом Сен-Тома начинало чувствоваться зловещее брожение. Мало-по-малу стачка становилась всеобщею.

В Ворё царило то тяжелое безмолвие, то мертвое запустение, которое немедленно водворяется во всяком большом промышленном пункте, лишь только в нем прекращается работа. На высоких подмостках, резко обрисовывавшихся на сером фоне декабрьского неба, печально стояли три-четыре забытых тележки; внизу, между тонкими столбами, подпиравшими подмостки, чернели склады угля, до того уменьшившиеся, что местами виднелась одна голая, почерневшая земля; запасы леса для крепления галерей гнили под проливными дождями. У пристани канала стояла всего одна, до половины нагруженная углем, лодка и казалась уснувшею на колеблющейся воде; на пустынной насыпи, продолжавшей куриться, несмотря на дожди, торчала брошенная телега и словно с отчаянием воздевала вверх свои оглобли. Но еще мертвеннее смотрели здания; просевальный сарай с наглухо закрытыми ставнями; шахтовая башня, в которой не раздавалось более грохота тележек; отделение паровых котлов, теперь совсем остывших… Из гигантской трубы лишь по временам показывались бледные струи дыма, так как подъемная шахтовая машина работала только утром. Она спускала вниз конюхов с кормом для лошадей и надсмотрщиков, которые теперь одни работали под землею, как простые рабочие, исправляя, насколько было возможно, крепление галерей, быстро разрушавшееся без прежнего каждодневного ремонта забойщиками и безпрестанно грозившее обвалами. С десяти часов машину останавливали и люди сходили вниз и поднимались обратно уже по лестницам. Среди мертвой тишины, во всех этих зданиях, окутанных, как покровом, слоем черной пыли, оставался один только признак жизни, слышалось одно только дыхание, могучее дыхание помпы. Если бы и это дыхание остановилось, вода разрушила бы копи.

В стороне, на возвышенности, селение «Двухсот-сорока» то же казалось мертвым. Приезжал префект Лилля, ездили по дорогам жандармы, но, видя полное спокойствие рабочих, и префект, и жандармы сочли за лучшее возвратиться домой. Никогда еще ни одно селение этой обширной равнины не вело себя так примерно-скромно. Мужчины, во избежание соблазнов, представляемых кабаками, спали по целым дням; женщины, не распивавшия теперь безпрерывно кофе, сделались благоразумнее, меньше болтали и меньше ссорились; даже ребятишки и те как будто понимали серьезность положения и бегали без шума, босиком, а дрались втихомолку. Повсюду безпрестанно повторялся и переходил из уст в уста один и тот же лозунг: следует быть благоразумными.

Только в доме Магё заметно было движение и безпрестанно толпились рабочие, приходившие к Этьену, который заведывал вспомогательной кассой. Скопившияся в ней три тысячи франков он разделил между наиболее нуждавшимися семьями углекопов; затем было получено с разных сторон еще несколько сот франков, собранных по подписке. Но теперь все средства кассы были исчерпаны, у самих рабочих не оставалось больше ни гроша, и грозный призрак голода виднелся уже на пороге… Мэгра пообещал было сначала открыть углекопам кредит на две недели, но через восемь дней вдруг передумал и перестал отпускать провизию в долг. Очень может быть, что компания, от которой он издавна привык чувствовать себя в зависимости, посоветовала ему прекратить этот кредит, чтобы голодом заставить скорее покориться. Впрочем, это не мешало ему оставаться попрежнему капризным тираном и одним давать хлеба в долг, другим не давать, смотря по наружности девушки, которую её родные посылали к нему в лавку; перед Магё, например, он постоянно захлопывал дверь, потому что все еще не мог забыть истории с Катериной, ускользнувшей от него. В довершение бедствие стояли сильные холода, и женщины, глядя на свои все уменьшавшиеся и уменьшавшиеся запасы угля, с безпокойством подумывали о том, что эти запасы нечем будет пополнить до тех пор, пока углекопы не выйдут снова на работу. Гибелью грозил не один только голод, но и холод.

У Магё не оставалось почти ничего; Левак еще кое-как перебивались на двадцать франков, взятых взаймы у Бутелу. Что же касается Пьеррон, то эти люди ни в чем не нуждались; однако же, из боязни, чтобы у них не стали просить взаймы денег, они прикидывались такими же голодными бедняками, как другие, и забирали провизию в кредит у Мэгра, который с радостью отдал бы красивой Пьеррон весь свой магазин, если бы только она была с ним полюбезнее. Еще в субботу многие семьи легли спать без ужина. И однако же, несмотря на то, что уже пришли страшные дни лишений, ни откуда не слышно было ни одной жалобы и все с спокойным мужеством продолжали идти по избранному ими пути. Несмотря ни на что, рабочие были полны веры, готовы были на слепое самоотвержение, на мученичество. Им обещали, что наступит эра справедливости, и они готовы были на все, на все страдания, чтобы только достигнуть этой эры, завоевать всеобщее счастье. Голод экзальтировал их, и никогда тесно замкнутый вокруг них горизонт не раздвигался так широко, как теперь, перед глазами этих бедняков, доходивших до галлюцинаций. Когда от слабости у них начинало темнеть в глазах, им виделся мечтавшийся и прежде идеальный город, виделся как бы наяву, населенный живыми людьми, братьями-товарищами, вместе работающими. Ничто не могло поколебать убеждения рабочих, что они войдут, наконец, в эту обетованную землю. Касса опустела; компания не соглашалась ни на какие уступки; каждый новый день приносил новые лишения, но люди упорно жили только своими мечтаниями и относились с презрительной усмешкой в действительности. Кажется, если бы земля разверзлась под ними, то они и тогда остались бы спокойными, веруя, что совершится какое-нибудь чудо и спасет их. Эта вера заменяла им хлеб, она согревала их. Голодные питавшиеся одним только прозрачным, как вода, супом, Магё и другия рабочие семьи доходили по временам до какого-то бреда, до тех горячечных грёз об иной лучшей жизни под влиянием которых мученики шли некогда навстречу диким зверям.

В это время Этьен занял безспорно первое место между рабочими. На вечерних собраниях он все заметнее и заметнее играл роль оракула, по мере того как чтение расширяло его умственный кругозор и предоставляло ему возможность судить с плеча о самых разнообразных вопросах. Он много читал, вел обширную переписку, наконец выписал себе издававшийся в Бельгии социалистический листок «Vengeur» и этим еще более возвысился в глазах товарищей, так как до него никто в селении не получал газет. Эта быстро возраставшая популярность с каждым днем все больше и больше опьяняла его. Поддерживать такую огромную переписку, обсуждать положение рабочих всего края, руководить углекопами Ворё, сделаться, наконец, центром всего движения и чувствовать, что жизнь вращается, как вокруг оси, вокруг него, бывшого машиниста, а потом забойщика с грязными и грубыми руками, все это не могло не раздувать его тщеславия. Он поднимался все выше и, сам того не подозревая, втягивался мало-по-малу в столь презираемую им буржуазную жизнь с её высшими потребностями и жаждою материального довольства. Теперь Этьена угнетало одно только сознание недостаточности своего образования, невольно заставлявшее его смущаться и терять свою самоуверенность каждый раз, как только приходилось беседовать с каким-нибудь господином в сюртуке. Правда, он продолжал учиться, много читал, но это безпорядочное чтение не могло возместить недостававшей ему предварительной подготовки и, вследствие этого, прочитанное усвоивалось Этьеном очень медленно, смутно, а иногда и просто механически, как затверженный, но все-таки непонятый урок. Порою на него находили минуты сомнения, когда он начинал задумываться над своим положением и невольно спрашивал себя, по силам ли ему та задача, за которую он взялся, став во главе товарищей? Не лучше ли было бы пригласить адвоката, человека опытного, умеющого говорить и действовать, не подвергая никого опасности?.. Но ненависть к этим людям возвращала ему прежнюю самоуверенность. Нет, нет, не нужно адвокатов! Все они негодяи, пользующиеся своим знанием только с тою целью, чтобы жиреть на счет народа!.. Будь, что будет, а рабочие должны устраивать свои дела сами… И снова он увлекался своею ролью народного вождя, снова перед ним возникали радужные мечтания: Монсу уже покорен им, а там, кто знает, придет, быть может, очередь и далекого, как бы в тумане скрывающагося Парижа. Его пошлют туда депутатом, он появится на трибуне, в роскошной зале… и ему уже представлялось, как он громит буржуа в своей первой речи, первой речи, произнесенной рабочим в парламенте…

Уже несколько дней Этьен находился в нерешимости, не зная, что отвечать Плюшару, который присылал письмо за письмом и собирался лично приехать в Монсу, чтобы устроить здесь сходку рабочих, принимавших участие в стачке, и еще более подогреть их. Плюшар все еще не терял надежды на то, что стачка поможет ему переубедить углекопов и завербовать их в международный союз, к которому они продолжали относиться попрежнему недоверчиво. Этьен опасался, чтобы предполагаемая сходка не дала повода к каким-нибудь безпорядкам; однако же, несмотря на это, он не решился бы отклонить предложений Плюшара, если бы против них не возставал в самых резких выражениях Рассенёр. При всем своем влиянии на рабочих, молодой человек все-таки не мог идти против кабатчика, издавна пользовавшагося популярностью между углекопами и имевшого среди них не мало приверженцев. Оттого-то Этьен и колебался не зная, что написать Плюшару.

Именно в этот понедельник, около четырех часов, когда Этьен сидел в кухне вдвоем с женой Магё, из Лилля пришло еще письмо. Сам Магё, которому надоело сидеть без дела, ушел на канал к шлюзу, ловить рыбу, разсчитывая, что если на счастье, попадется какая-нибудь хорошая рыба, то можно будет ее продать и купить хлеба. Старик Боньмор и Жанлин отправились гулять, чтобы испробовать свои ноги, почти совсем поправившияся; маленькие дети ушли с Альзирой, которая теперь по целым часам проводила на насыпи, собирая мелкий каменный уголь. Магё кормила грудью Эстеллу, сидя с разстегнутым платьем перед чуть тлевшимся под очагом огоньком, давно уже не горевшим ярко, так как угля становилось мало и его жгли скупо.

Прочитав письмо, Этьен сложил его.

— Хорошие ли новости? — спросила Магё. — Пришлют ли нам денег?

Он отрицательно покачал годовой.

— Не знаю, как мы проживем эту неделю, — продолжала она. — Но все-таки, что бы там ни было, а сдаваться не надо… Когда люди правы, это поддерживает их и в конце концов они всегда оказываются сильнее других, неправда ли?

Теперь Магё стояла за стачку. Конечно, было бы лучше, если бы удалось добиться от компании должного, не бросая работы, но раз она уже брошена, то не следует приниматься за нее до тех пор, покуда не будут исполнены все справедливые требования рабочих. «Лучше умереть, чем сдаться и признать себя неправыми, когда на самом деле мы правы», говорила она, и ничто не могло поколебать её энергии.

— Ах, хоть бы пришла хорошая холера и избавила нас от этих эксплуататоров, от компании! — вскричал Этьен.

— Нет, нет, — возразила Магё, — не надо никому желать смерти. К тому же, это ни мало не подвинет нас вперед: на их место найдутся другие… Я хочу только, чтобы они поняли, что поступают несправедливо, и надеюсь, поймут, так как хорошие люди есть везде… Вы знаете, что я вовсе не стою за вашу политику.

Действительно, она постоянно порицала Этьена за резкость его выражений и называла крикуном. Требовать, чтобы платили за работу, что следует, это — дело, но зачем припутывать к этому кучу совсем посторонних вещей, и буржуа, и правительство? Зачем вмешиваться в то, что до нас не касается и может доставить нам одни только неприятности? Она не переставала уважать Этьена, но уважала его за то только, что он не пьет и аккуратно платит ей за квартиру и содержание условленные сорок пять франков. Когда человек так ведет себя, то ему можно простить остальное.

Этьен заговорил о республике и о том, что она даст кусок хлеба всем нуждающимся теперь, но Магё только качала головой. Она вспомнила 48 год, этот собачий год, когда они, то есть она и её муж, очутились, вскоре после их свадьбы, голыми, как черви. Магё забылась в своих воспоминаниях и монотонным голосом, устремив глаза куда-то вдаль, разсказывала об этом страшном годе, между тем как Эстелла, не выпускавшая изо рта груди матери, спала у неё на коленях.

— Ни одного гроша, — тихо вспоминала она, — нечего положить на зуб, ни на однех копях не производилось работы… Бедным людям приходилось умирать с голода, точь в точь как нынче…

В это время растворилась дверь, и они онемели от удивления, увидя, что в ней появилась Катерина, не показывавшаяся в селении с тех пор, как она перешла жить к Шавалю. Волнение молодой девушки было так велико, что она даже не затворила дверь и, дрожа, стояла на пороге. Она разсчитывала, что мать одна дома, и теперь, увидев Этьена, перезабыла решительно все, что хотела сказать.

— Что тебе здесь надо? — вскричала Магё, даже не встав со стула. — Мне больше тебя не нужно… убирайся!…

Тогда Катерина несколько пришла в себя.

— Это кофе и сахар, мама… Да, это для детей… Я работала лишние часы… и вот купила для них…

Говоря это, Катерина вынула из кармана фунт кофе и фунт сахару и робко положила свертки на стол. Она попрежнему работала на копях Жан-Бар и ни в чем не нуждалась, но ей не давала покоя мысль о стачке в Ворё, о положении родных, и девушка долго ломала голову над вопросом, чем и как помочь им, покуда, наконец, не придумала снести эти подарки и сказать, что они для детей. Однако же, этот добрый порыв не обезоружил её матери.

— Чем приносить лакомства, ты лучше сделала бы, если бы оставалась с нами и помогала добывать хлеб! — вскричала она.

Магё вышла из себя и отводила душу, высказывая теперь в глаза дочери все то, что говорила про нее в течение целого месяца. Убежать к мужчине, в шестнадцать лет уйти к любовнику, когда своя семья терпит нужду!.. Чтобы так поступить, надо быть самой последней из безсердечных девушек… Можно простить какую-нибудь глупость, но такую низость мать никогда не простит… Еслибы еще ее, Катерину, держали на привязи! Но вовсе нет; она была свободна, как воздух, и от неё требовали только, чтобы она не бросала своей семьи.

— Скажи, что же ты такое после этого?…

Катерина неподвижно стояла около стола, опустив голову, и дрожь пробегала по её худенькому, еще не совсем сформировавшемуся телу. Наконец она попробовала оправдаться перед матерью и заговорила прерывающимся голосом:

— О, еслибы я сделала это по своей воле… если бы мне было веселее жить там, чем у вас!.. Это все он… Если он требует, то я должна повиноваться, не правда ли, потому что, видишь ли ты, он сильнее меня… Разве знаешь вперед — что будет?.. Наконец, дело сделано и его не переделаешь… Нужно же, чтобы он женился на мне…

Она не возмущалась; в её словах слышалась смиренная покорность и тому человеку, во власть которого она отдалась, и своей судьбе. Наконец она и не мечтала ни о чем другом. Где-нибудь в уединенном месте, за насыпью, подвергнуться почти насилию со стороны мужчины, которому она понравилась; потом, когда и самой ей еще не больше шестнадцати лет, сделаться матерью; еще дальше, если её любовник женится на ней, обзавестись своим хозяйством и терпеливо переносит нищету… Разве это не общая доля всех их?.. По мнению Катерины, ей нечего было стыдиться, и если она была теперь смущена и дрожала, то это происходило единственно оттого, что мат обращалась с нею, как с распутной женщиной, и притом не наедине, о при Этьене, присутствие которого приводило молодую девушку почти в отчаяние.

Этьен встал со стула и сделал вид, что весь погрузился в переворачивание готового погаснут угля под очагом. Однако же, он не мог удержаться, чтобы не посмотреть на Катерину, и она показалась ему и побледневшей, и истомленной, но все-таки красивой со своими светлыми глазами на потемневшем лице. Она тоже взглянула на него, и когда глаза их встретились, странное чувство овладело Этьеном: из его сердца исчезла вся горечь, ощущавшаяся им прежде, когда он вспоминал о Катерине, и теперь Этьен от всей души желал ей счастия с тем человеком, которого она ему предпочла. Ему захотелось даже чем-нибудь помочь ей, облегчить её положение, пойти, например, в Монсу и посоветовать Шавалю беречь ее, принудить его обращаться с нею более внимательно. Катерина заметила это доброе чувство, отражавшееся в его глазах, но ей подумалось, что в нем просто заговорило теперь сострадание к ней, а на самом деле он смотрит на нее с величайшим презрением. Сердце её сжалось, горло до того сдавило, что она вдруг смолкла и перестала оправдываться.

— Так, так; лучше ужь молчи, — сказала неумолимая Магё. — Если ты пришла с тем, чтобы оставаться здесь, так оставайся, а иначе уходи скорее и благодари Бога, что у меня на руках ребенок. Не будь его, я встала бы и выгнала тебя пинками!..

Вдруг кто-то другой привел в исполнение эту угрозу. Кто-то сзади ударил ногой Катерину так сильно, что она с секунду не могла придти в себя от удивления и боли. Это был Шаваль, который одним прыжком вскочил в комнату и, как бешеное животное, пнул ногою девушку. Он уже с минуту следил за нею из-за двери.

— А, развратница! — закричал он хрипло. — Я знал, что потащишься сюда, к своему возлюбленному, и следил за тобою… А, это ты плату ему принесла, а?.. Ты накачиваешь его кофеем на мои деньги?!..

Этьен и Магё все еще не могли придти в себя и не трогались с места. Шаваль с бешенством гнал Катерину в двери.

— Пойдешь ли ты, чорт возьми?..

Но она запряталась в угол комнаты; тогда Шаваль обратился к Магё:

— Славное ремесло, нечего сказать: сидеть и караулить, пока распутная дочка любезничает наверху с твоим жильцом.

Наконец ему удалось схватить Катерину, и он тащил ее вон, тряся и дергая за руку. В дверях Шаваль снова обернулся к Магё, продолжавшей сидеть неподвижно, словно она была пригвождена к стулу. Эстелла уже давно спала, зарывшись носом в складки шерстяной юбки матери, но заговорившаяся Магё забыла спрятать свою обнаженную грудь, и она висела точно вымя здоровой коровы.

— Когда дочери нет дома, так её место занимает мать! — кричал Шаваль. — Показывай, показывай ему свое мясо!.. Этот развратник ни от чего не откажется!..

Этьен уже несколько раз порывался броситься на Шаваля и освободить Катерину, но его удерживало сознание, что теперь вовсе не время поднимать в селении шум и драку. Однако же, в конце концов, овладевшее им бешенство заглушило все благоразумные соображения, и эти два человека очутились лицом к лицу, с налитыми кровью глазами. И давнишняя ненависть друг в другу, и так долго скрываемая ревность прорвалась, наконец, наружу, и теперь казалось, что один из них должен был уничтожить другого.

— Берегись! — проговорил Этьен, стиснув зубы. — Я доберусь до твоей шкуры…

— Попробуй! — отвечал Шаваль.

Несколько секунд они стояли друг перед другом так близко, что каждый из них ощущал на своем лице горячее дыхание противника. Катерина схватила своего возлюбленного за руку и с мольбами старалась оттащить его. Наконец ей удалось увести его, и она торопливо дошла через селение, таща Шаваля за собою и не оглядываясь назад.

— Что за животное! — пробормотал Этьен, захлопнув дверь и с бешенством опускаясь на стул.

Сидевшая напротив него, Магё не двинулась с места, она только махнула рукою, и в комнате воцарилось то тяжелое молчание, которое наступает всегда, когда люди поглощены такими удручающими мыслями, которые им неприятно и высказывать. Наконец, Магё медленно и спокойно закрыла грудь и застегнула платье.

— Это свинья! — сказала она. — Только самая грязная свинья может выдумывать такия отвратительные вещи… Я плюю на его выдумки, на них не стоит даже отвечать!

Потом, смотря прямо в глаза Этьену, она прибавила совершенно искренно:

— Конечно, у меня есть свои недостатки, но только я не такая женщина, какою ему вздумалось меня выставить. Кроме двух человек, никто никогда до меня не дотрогивался. Когда мне было всего только пятнадцать лет, я сошлась с одним откатчиком, а потом, когда он меня бросил, с Магё. Если бы и Магё не женился на мне и тоже оставил меня, ну, тогда я не знаю, что бы из меня вышло… Я не горжусь тем, что со дня свадьбы оставалась верна мужу: мы часто не делаем дурного оттого лишь, что не представляется искушения… Я говорю только то, что есть, и знаю соседок, которые не могут сказать того, что я сейчас сказала, не правда ли?

— Да, правда, — согласился Этьен, вставая со стула.

Он вышел из дому, между тем как Магё, сдвинув два стула и уложив на них спавшую Эстеллу, решилась развести под очагом огонь: если мужу удастся поймать и продать рыбу, то можно будет сварить суп.

Наступала ночь, холодная, словно ледяная, а Этьен все шел вперед с поникшею головою, с страшною тоскою на сердце. Но эта тоска была вызвана не столкновением с Шавалем, не мыслями о печальном положении Катерины, нет, только-что прошедшия перед его глазами сцены как-то разом полузабылись, отодвинулись на задний план, и вместо них стояла перед Этьеном мысль об общем страдании, о бедствии, охватывавшем всех. Он думал об этом селении, где все сидят без хлеба, об этих женщинах и детях, которые лягут спать без ужина, обо всем этом голодном люде, изнемогающем в предпринятой им борьбе… Снова проснулись в Этьене сомнения, овладевавшия им от времени до времени, и никогда еще они не терзали его так мучительно, как теперь, в эту тоскливую, холодную ночь. Какую страшную ответственность берет он на себя! Неужели он все еще будет настаивать на своем и убеждать этих людей, чтобы они продолжали борьбу, несмотря на то, что у них нет более ни денег, ни кредита?.. Наконец, чем все это кончится, если ни откуда не явится помощи и голод сломит мужество даже самых стойких людей?..

И, как бы в ответь на эти вопросы, перед ним, словно в видении, внезапно прошли образы детой, умерших от голода, рыдающих матерей, изможденных и исхудалых мужчин, снова отправляющихся на работу под землей… Этьен шел, спотыкаясь на каждом шагу о камни; мысль, что компания окажется более сильной и что он погубит товарищей, наполняла его сердце невыразимою тоскою.

Подняв голову, он увидел перед собою Ворё. Темные здание среди окутывавшого их мрака как бы сбились в одну кучу; середина пустынной площади, на которой неподвижно стояли громадные тени, представлялась каким-то укреплением, покинутым людьми. Как только остановилась подъемная машина, тотчас и жизнь отлетела отсюда. Все было мертво здесь в этот час ночи: нигде не светился огонек фонаря, нигде не раздавался звук человеческого голоса, и среди этого глубокого безмолвия даже дыхание помпы казалось каким-то хрипением, несшимся откуда-то издалека.

Этьен смотрел на копи и сердце его начинало биться сильнее. Если рабочие страдают от голода, то ведь и компании придется тронуть её миллионы… Отчего же победительницею из этой войны труда против денег выйдет непременно она? Во всяком случае победа обойдется ей дорого; впоследствии подсчитают трупы павших с её стороны… И им снова овладевала ненависть к этим людям, жажда борьбы, страстная потребность покончить с этою нищетою во что бы то ни стало, даже не щадя человеческой жизни. Если уж умирать, то лучше всему селению погибнуть разом, в борьбе, чем постепенно вымирать за работой, под гнетом голода и несправедливости. Из всего прочитанного и плохо усвоенного им вспоминались ему теперь случаи, когда народы сжигали свои города, чтобы остановить наступающого неприятеля; фантастические разсказы о матерях, которые разбивали о камни мостовой головы своих детей, чтобы спасти их от рабства; разсказы о людях, предпочитавших лучше умереть с голоду, чем дотронуться до хлеба, подносимого им ненавистными тиранами. Эти примеры, казалось, опьяняли его, и все более и более овладевавшее им возбуждение быстро разгоняло его тоску, изглаживало всякия сомнения и, наконец, ему стало даже стыдно за свое малодушие. К нему опять возвратилась вера в успех начатого им дела; он опять упивался мыслью о том, что ведет за собою, как избранный вождь, рабочих и по одному его слову они готовы на самые тяжелые жертвы, упивался мечтами о своем могуществе, о приближении дня победы. В его воображении уже созидалась величавая в своей простоте сцена, как он, сделавшись властелином, отказывается от своей власти и передает ее в руки народа.

Он вздрогнул и очнулся, услышав голос подошедшого к нему Магё, который разсказывал ему, что поймал великолепную форель и уже продал ее за три франка; стало быть, сегодня будет и суп. Этьен не пошел с ним обратно в селение, а сказал, что придет немного погодя, и зашел прежде в кабак «Авантаж». Здесь он, обождав некоторое время, покуда из залы удалился последний посетитель, категорически заявил Рассенёру, что решился немедленно вызвать Плюшара. Этьен пришел к заключению, что победа несомненно останется за углекопами, если они всею массою примкнуть к международному союзу, а для этого следовало устроить сходку.