IV.

Заведение вдовы Дезир, Бон-Жуайо, было избрано местом для сходки, назначенной в четверг, в два часа пополудни. Вдова, удрученная лишениями, которые претерпевали её дети-углекопы, была безутешна, в особенности с тех пор, как её заведение опустело. Никогда, даже во времена прежних стачек, рабочие не пили так мало, как теперь; самые отъявленные пьяницы и те опасались нарушить принятое углекопами решение вести себя благоразумно, и сидели, запершись дома. Широкая улица Монсу, кишевшая народом в дни ярмарки, стояла теперь унылою и пустынною от одного конца до другого. Пиво не лилось более ручьями из дверей кабаков, по дороге в город, на порогах заведений Казимир и Прогресс виднелись только фигуры бледных кабатчиц, высматривавших, не покажется ли какой-нибудь посетитель, и даже в самом Монсу все, вытянувшиеся в линию, кабаки: Анфан, потом Пикетт, Тэт-Купе, наконец Тизон, стояли пустыми, за исключением одного лишь, посещаемого надсмотрщиками, заведения св. Элигия, где все еще продавалось по нескольку кружек пива в день. Запустение коснулось и Волкана с его певицами, тоже сидевшими теперь без всякого дела. Можно было подумать, что вся страна облеклась в траур.

— Это вина жандармов! — кричала вдова Дезир, хлопая обеими руками по бедрам. — Пусть они меня запрячут в тюрьму, если хотят, а я все-таки их проведу!

Она называла «жандармами» всех лиц, принадлежащих к администрации, всех владельцев фабрик и заводов, вообще всех «врагов народа», и выражала в одном этом слове все свое презрение к ним. Вдова очень обрадовалась, когда Этьен обратился к ней со своею просьбою, и объявила, что весь её дом принадлежит углекопам, что она даром отдаст им для сходки большую залу и разошлет все приглашения лично от себя, как это требуется законом. Если же этот закон вооружится против неё, то тем лучше, она покажет ему свою глотку… На другой же день Этьен принес вдове Дезир около пятидесяти писем, написанных им с помощью тех из соседей, которые умели писать. Дезир подписала письма, а затем все они были разосланы по копям на имя делегатов и некоторых других рабочих, на которых можно было положиться. Предлогом для этой сходки выставлялась необходимость обсудить меры, которые следовало принять, чтобы затянуть стачку, на самом же деле, рабочие созывались для того, чтобы дать Плюшару возможность обратиться к ним с речью и завербовать их в международный союз.

Плюшар уведомил, что приедет в среду вечером, но наступило и утро четверга, а его все еще не было, и Этьен начал безпокоиться. Что такое случилось?.. Больше всего огорчало Этьена то, что он не успеет сговориться с Плюшаром до открытия собрания. В девять часов молодой человек пошел в Монсу, предполагая, что, может быть, его приятель проехал прямо туда, не заезжая в Ворё.

— Нет, ваш друг еще не показывался, — отвечала на вопрос Этьена вдова Дезир. — Но у меня все готово, подите посмотрите.

Она провела его в большую залу, служившую обыкновенно для танцев. Убранство в ней оставалось все то же, что и в дни ярмарки: те же гирлянды бумажных цветов, протянутые под потолком из угла в угол и скрепленные посредине, где они перекрещивались, венком из таких же цветов; те же позолоченные изображения святых, развешанные по стенам. Будка, в которой во время балов помещались музыканты, была вынесена, в одном из углов залы были поставлены стол и три кресла, а перед ними тянулись наискось скамьи.

— Отлично, — сказал Этьен.

— Знайте, что вы все равно как у себя дома, — объявила вдова. — Можете орать, сколько вам угодно… Если придут жандармы, то им придется пройти к вам только через мое тело!

Несмотря на мучившее его безпокойство, Этьен не мог не улыбнуться: вдова показалась ему до того массивною, что перешагнуть через её тело было действительно не для всякого легко.

Вошли Рассенёр и Суварин. Этьен очень удивился, увидя их, и когда вдова ушла и оставила их втроем в пустынной зале, он невольно воскликнул:

— Как, вы уже пришли!

Эту неделю Суварин дежурил по ночам при своей машине на копях, так как машинисты не участвовали в стачке, и зашел сюда просто из любопытства. Что же касается Рассенёра, то он уже два дня казался очень смущенным, и на его круглом жирном лице не видно было обычной добродушной улыбки.

— Плюшар еще не приезжал, и это начинает меня безпокоить, — прибавил Этьен.

— Меня же нисколько не удивляет, что он не приехал: я его совсем не жду, — отвечал кабатчик сквозь зубы и глядя куда-то в сторону.

— Как так?

Тогда Рассенёр решился говорить откровенно и, смотря прямо в лицо Этьену, храбро отвечал:

— Потому что я тоже писал ему… и если ты хочешь знать правду, то в этом письме я умолял его не приезжать сюда. Да, я нахожу, что мы должны сами устраивать наши дела, без вмешательства посторонних людей.

Этьен вышел из себя и, словно впившись глазами в глаза Рассенёра и дрожа от гнева, повторял:

— Ты это сделал?.. Ты это сделал?..

— Да, сделал! Ты знаешь, что я верю Плюшару и считаю его таким ловким и солидным человеком, с которым можно идти рука об руку: но, видишь ли, я плюю на все ваши идеи, на политику, правительство и все прочее!.. Чего я хочу, так это того только, чтобы углекопу жилось лучше. Я сам работал под землею двадцать лет и столько настрадался от этой каторжной работы и нищеты, что дал себе слово добиться лучшей жизни для этих бедных людей, до сих пор копающихся в земле. Теперь я очень хорошо вижу, что вы, с вашими историями, не добьетесь ничего и только еще ухудшите положение рабочого… Когда голод заставит его снова приняться за работу, тогда ему придется еще солонее: компания будет платить ему не деньгами, а ударами дубины, как сбежавшей собаке, которую снова загнали в её конуру… Вот чему я хочу помешать, слышишь ли ты!

Он возвысил голос, выпятил вперед брюхо и точно прирос к полу своими толстыми ногами. Этот разсудительный и стойкий человек высказался теперь весь в речи, выливавшейся у него свободным и плавным потоком. Разве не глупо верить, что можно разом изменить весь мир, поставить рабочих на место хозяев и разделить деньги, как делят на равные части яблоко? Нужны, может быть, тысячи и тысячи лет, чтобы осуществить это. Или, может статься, разсчитывают на чудо?.. Но в таком случае пусть его оставят в покое с этими чудесами! Если не хотят разбить себе нос, то самое благоразумное дело идти прямо, требовать реформ в пределах возможного и, наконец, улучшать во всех отношениях положение рабочого. На этом пути он чувствует себя настолько сильным, чтобы добиться от компании лучших условий для рабочих; но если упорствовать и гнаться за невозможным, то дело кончится йм, что все перемрут с голода.

Этьен не мешал ему говорить, потому что почти онемел от негодования. Наконец, он вскричал:

— Чорт возьми!.. Есть ли у тебя кровь в жилах?

Была минута, когда ему хотелось ударить Рассенёра, и, чтобы не поддаться искушению, он принялся ходить скорыми шагами по зале, вымещая свою злобу на скамьях, загораживавших ему дорогу.

— Заприте, по крайней мере, дверь, — заметил Суварин. — Нет надобности, чтобы вас слышали посторонние.

Он сам запер дверь и преспокойно уселся в одно из кресел, стоявших около стола. Скрутив папиросу, Суварин сидел и смотрел на товарищей своим кротким проницательным взглядом, между тем как на губах его бродила легкая усмешка.

— Если ты будешь сердиться, то это нисколько не подвинет дела вперед, — основательно заметил Рассенёр. — Сначала я думал, что у тебя есть здравый смысл. Ты очень хорошо сделал, что внушил товарищам вести себя тихо, сидеть дома, и вообще воспользовался своим влиянием на них, чтобы сохранить порядок. И вот теперь ты сам же толкаешь их в омут!

После каждого из своих концов по зале, между скамьями, Этьен возвращался к Рассенёру, схватывал его за плечи, тряс и выкрикивал свои ответы прямо ему в лицо.

— Но чорт возьми, я очень желал бы и теперь оставаться спокойным!.. Да, я ввел между рабочими дисциплину; да, я и теперь советую им сидеть смирно!.. Только нельзя же допустить, чтобы в конце концов над ними насмеялись!.. Ты счастлив, что можешь оставаться хладнокровным… У меня не бывают такие часы, что мне кажется, будто я схожу с ума!..

Это была с его стороны исповедь. Он осмеивал теперь свои прежние иллюзии, свои мечтания о громадном рабочем городе, где в отношениях друг к другу братьев-людей будет царствовать идеально-строгая справедливость. Тот, кто хочет видеть, как люди до конца мира будут пожирать друг друга, словно волки, конечно, может сложить руки и спокойно смотреть… Нет, надо взяться за дело, а иначе не будет конца царству несправедливости и дурные люди не перестанут никогда высасывать кровь из бедных. По этому-то он и не может простить себе, что утверждал прежде, будто политику не следует примешивать к социальному вопросу. Это было глупо с его стороны. Тогда он ничего не знал, а с тех пор многому научился. Теперь его идеи ясны и он может похвалиться, что выработал себе определенный взгляд на дело, выработал систему…

Однако же, когда Этьен начал выяснять эту систему, он тотчас же запутался в неопределенных фразах, в обрывках самых разнообразных теорий, одна за другою упрекавших его и затем покидаемых им. В основании всего лежала идея Карла Маркса, что труд имеет право, даже обязать, возвратить себе отнятое у него. Лучшее средство для осуществления этого Этьен видел сначала в химерическом взаимном кредите Прудона, в его громадном меновом банке, долженствовавшем совершенно уничтожить существующих ныне посредников между производителями и потребителями. Затем он увлекся производительными ассоциациями Лассаля, которые должны были устраиваться правительством и мало-по-малу превратить весь мир в один рабочий город; но и это увлечение быстро прошло, когда в один прекрасный день его посетила мысль, что будет весьма затруднительно контролировать жизнь этого города. Теперь, не так давно, он остановился на коллективизме и проповедывал, что все орудия труда должны сделаться общею собственностью. Но эта теория была для него еще очень неясна. Он не знал, какими путями осуществить ее, так как чувство и разум его возставали против насилия, и вследствие этого Этьон не мог особенно настаивать и на коллективизме. Он закончил свои объяснения тем, что прежде всего надо взять в свои руки власть, а там уже будет видно, что делать…

— И что с тобою сделалось? Потому ты щадишь буржуа? — продолжал Этьен, снова останавливаясь перед кабатчиком. — Давно ли ты сам твердил: надо, надо чтобы этому пришел конец!

Рассенёр слегка покраснел.

— Да, я говорил, и если конец придет, ты увидишь, что я не подлее других… Я только отказываюсь действовать заодно с теми людьми, которые мутят воду ради того только, чтобы выудить себе выдающуюся роль.

Этьен в свою очередь вспыхнул. Теперь они уже не кричали, а говорили едко и колко, все более и более раздражаясь в своем соперничестве. На самом деле одно только оно, это соперничество, и увлекало их в крайности, заставляя одного с преувеличенным жаром проповедывать революционные теории, а другого — упрямо стоять за благоразумие, граничившее почти с бездействием. Помимо воли, оба они говорили и действовали вовсе не так, как думали, и, незаметно для самих себя, разыгрывали роли, совсем им несвойственные.

— Ты это на мой счет говоришь? — спросил Этьен. — Ты мне завидуешь?

— Завидовать чему? — отвечал Рассенёр. — Ведь я не играю роли великого человека и не хлопочу об устройстве кружка в Монсу, чтобы занять самому место секретаря…

Этьен хотел прервать его, но Рассенёр продолжал:

— Признайся откровенно: ведь тебе собственно наплевать на международный союз, а тебя поджигает только желание стоять во главе здешних рабочих, сделаться «господином корреспондентом» и вести переписку с знаменитым северным федеральным советом.

Наступило молчание. Наконец Этьен, дрожа от волнения, отвечал:

— Хорошо… Я думал, что не могу ни в чем упрекнуть себя… Я всегда советовался с тобою, зная, что ты боролся здесь раньше меня. Но, так как ты не можешь никого терпеть рядом с собою, то отныне я буду действовать один… Прежде всего я предупреждаю тебя, что собрание все-таки состоится, если даже Плюшар не приедет, и что товарищи, вопреки тебе, согласятся вступить в международный союз.

— О, согласиться еще не значит вступить! — пробормотал Рассенёр. — Им нужно прежде найти денег, чтобы внести в союзную кассу.

— Вовсе этого не нужно. Союз не требует денег сейчас же, когда люди устроили стачку. Мы внесем, что следует, потом, а теперь нам оказана будет, союзом немедленная помощь.

Рессенёр вдруг вышел из себя.

— Хорошо, мы увидим… Я буду на твоем собрании и поговорю… Да, я не допущу, чтобы ты вскружил головы товарищам, и разъясню им их настоящие интересы. Мы увидим, за кем они пойдут, за мной ли, которого они знают уже тридцать лет, или за тобой, прожившим среди нас меньше года и перевернувшим все вверх дном… Нет, нет, оставь меня в покое! Дело идет на то, кто кого раздавит!

Он вышел, сильно хлопнув дверью; гирлянды цветов заколыхались под потолком, позолоченные картоны с изображениями святых подпрыгнули на стенах, и затем в большой зале наступила тишина.

Суварин сидел за столом и курил с своим обычным спокойным видом. Этьен несколько минуть молча ходил по комнате и, наконец, воскликнул: — Нужно же было, чтобы этот жирный тунеядец пришел сюда!.

Затем он заговорил о том, что вовсе не искал популярности и сам не знает, как все это сделалось: как он приобрел расположение всего селения, доверие углекопов и ту власть над ними, которою пользуется теперь. Его в высшей степени возмущало обвинение, что будто бы он нарочно, из личных честолюбивых разсчетов, волнует товарищей; он колотил себя в грудь, уверяя, что видит в них друзей, братьев…

Вдруг он остановился перед Сувариным и вскричал:

— Видишь ли ты, если бы я только знал, что через меня прольется хоть капля крови кого-нибудь из товарищей, я сейчас же убежал бы в Америку!

Этьен, несколько успокоившийся, придвинул кресло и сел против Суварина, облокотившись на стол. Это бедное, обрамленное белокурыми волосами лицо с мечтательными глазами, принимавшими иногда дикое, почти кровожадное выражение, безпокоило его и производило на него странное действие. Суварин не сказал еще ни слова, но уже в самом его молчании было что-то, покорявшее Этьена, как будто подчинявшее его чужой воле.

— Скажи, как бы ты поступил на моем месте? — спросил он. — Ведь я прав, что хочу действовать?.. Неправда ли, ведь теперь самое лучшее будет примкнуть к международному союзу?

Суварин медленно выпустил изо рта дым и отвечал своим любимым словом:

— Глупости!.. Впрочем, — прибавил он, — в ожидании лучшого, можно сделать и это…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вдова Дезир предложила им позавтракать и они перешли в другую залу, представлявшую собою собственно кабак и, в течение недели, отделявшуюся от первой залы подвижной перегородкою. После завтрака, состоявшого из яичницы и сыра, машинист собрался идти домой, но Этьен удерживал его.

— Зачем я останусь? — сказал Суварин. — Чтобы слушать, как вы будете разсуждать о разных глупостях?.. Я уже достаточно наслушался их… Добрый вечер!..

И он ушел с папироской в зубах, с обычным кротким и вместе с тем как будто упрямым выражением на спокойном лице.

Безпокойство Этьена возрастало. Был уже час. Решительно Плюшар не исполнил своего обещания… Около половины второго начали собираться депутаты и Этьену приходилось встречать их, так как из боязни, чтобы компания не подослала своих шпионов на сходку, он решился лично наблюдать за всеми входившими в залу. Приходилось просматривать каждое пригласительное письмо, вглядываться в лица всех вновь прибывших, тем более, что многие рабочие, несколько знакомые ему лично, приходили и без пригласительных писем. Когда пробило два часа, вошел Рассенёр и остановился у конторки, неторопливо докуривая свою трубку и разговаривая со знакомыми. Насмешливое спокойствие, с которым держал себя этот человек, окончательно смутило Этьена, в особенности потому еще, что на сходку явились и зубоскалы в роде Захария, Мука и некоторых других, пришедших сюда затем только, чтобы посмеяться и подурачиться, так как им не было никакого дела до стачки и казалось только забавным то обстоятельство, что приходится целые дни ровно ничего не делать. Этот безпечный народ уселся вокруг, столов за кружками пива, за которое отдавал последния два су, и, глядя на своих более солидных товарищей, подсмеивался над ними и болтал, что они совсем одурели и даже лишились употребления языка.

Прошло еще четверть часа и собравшиеся в зале рабочие начинали уже выказывать нетерпение. Этьен, совсем отчаявшись дождаться Плюшара, решился объявить об этом собранию и уже переступил через порог залы, как вдруг вдова Дезир, взглянув на улицу, воскликнула:

— Да вот он, господин, которого вы ждете!

Многие бросились в двери. В самом деле, перед нею остановилась карета, запряженная запаленой лошадью, и тотчас на мостовую выпрыгнул из экипажа Плюшар. Худощавый, красивый, с квадратною и слишком большою головой, он казался в своем черном суконном сюртуке зажиточным рабочим, приодевшимся по праздничному. Уже пять лет он не брал в руки напилка, очень заботился о своей внешности, прическе и гордился впечатлением, которое всегда производили произносимые им речи. Однако, движения его были тяжелы, ногти на его широких пальцах не отростали, словно их съело железо, с которым он так долго возился. Это был человек чрезвычайно деятельный, честолюбивый, безустали рыскавший по округу и всюду распространявший свои идеи.

— Ах, не обвиняйте меня! — сказал он, предупреждая вопросы и упреки со стороны встретивших его рабочих. — Вчера утром было совещание в Прёльи, вечером — собрание в Валенси… Сегодня я завтракал в Маршьене с Сованья и, наконец, вырвался и нанял карету… Я измучился и совсем охрип. Но это ничего, я все-таки буду говорить и у вас.

Плюшар уже вошел было в дверь, как вдруг остановился.

— Чорт возьми, я забыл билеты!.. Хороши бы мы были!

Он возвратился к карете, которую кучер ставил в сарай, достал из под сиденья маленький ящичек черного дерева и понес его под мышкой.

Сияющий Этьен шел за ним по пятам, между тем как совсем обезкураженный Раесенёр не решался даже поздороваться с своим старым знакомым. Плюшар сам протянул ему руку и вскользь упомянул о полученном от него письме: смешно, почему бы и не устроить этой сходки? Всегда, когда можно, надо пользоваться случаем и собирать людей… Вдова Дезир спросила, не хочет ли он чего-нибудь выпить, но Плюшар отказался. Нет, не надо; он будет говорить и не промочив горла. Только надо торопиться, так как к вечеру ему надо поспеть в Жуазёль и переговорить с Легужё.. Все толпой вошли в большую залу; запоздавшие Магё и Левак следовали за прочими. Чтобы быть как дома, дверь заперли на ключ, и это вызвало еще более громкие шутки со стороны зубоскалов. Захарий закричал Муку, что все они, сидя тут взаперти, высидят, может быть, хоть одного ребенка.

Около сотни углекопов уже ожидали их, сидя на скамьях. В зале становилось душно, а с полу поднимался тяжелый запах, оставшийся от последнего бала. Пока новоприбывшие размещались на пустых местах, между рядами рабочих пробежал шепот, и все головы повернулись по направлению к столу: господин в черном сюртуке, прибывший из Лилля, возбудил во всех удивление и какое-то неприятное чувство.

Немедленно приступили к избранию председателя и помощников его. Этьен выкрикивал имена предлагаемых им лиц, а рабочие высказывали свое решение, поднимая вверх руки, и таким образом Плюшар был избран председателем, а Магё и Этьен его помощниками. Началось передвижение; выбранные пробирались к столу и усаживались около него. Затем, на секунду, рабочие потеряли из глаз председателя, который скрылся за столом, запрятывая под него принесенный им маленький ящичек. Наконец Плюшар снова вынырнул из под стола, легонько постучал кулаком, требуя внимания, и произнес охрипшим голосом:

— Граждане!..

Растворилась маленькая боковая дверь, и оратор должен был остановиться. Появилась вдова Дезир, которая прошла через кухню и внесла в залу поднос с шестью кружками пива.

— Я вам не мешаю, — сказала она. — Когда люди говорят, у них всегда пересыхает в горле!

Магё взял у неё поднос и поставил его на конец стола. Теперь Плюшар мог бы продолжать свою речь, но он только разсыпался в благодарностях, говорил, что очень тронут ласковым приемом со стороны рабочих Монсу, извинялся, что опоздал, и распространялся о своей усталости и о больном горле. Затем он предоставил слово гражданину Рассенёру, изъявившему желание говорить.

Кабатчик поместился около стола, ближе к кружкам с пивом. Стул, повернутый спинкою к слушателям, заменил ему трибуну. Рассенёр был очень взволнован и несколько раз кашлянул, прежде чем произнес во весь голос:

— Товарищи!..

Кабатчик приобрел влияние на рабочих свободою своей речи, неистощимым добродушием, с которым мог говорит без устали по целым часам. Он никогда не жестикулировал, всегда оставался неподвижным, точно приросшим к месту, и, улыбаясь, говорил без конца, говорил до того, что слушатели наконец совсем одуревали и принимались кричать: «Да, да, это так, ты говоришь правду!» Но сегодня Рассенёр с первых же своих слов почувствовал, что его слушают с недоверием, и поэтому подвигался вперед осторожно, говорил только о последствиях стачки, а к международному союзу рабочих намеревался перейти лишь тогда, когда речь его вызовет апплодисменты. Конечно, честь не позволяет уступит требованиям компании, но сколько видится впереди нищеты и какое страшное предстоит будущее, если придется еще долго оставаться без работы!.. Не намекая ни одним словом на необходимость покориться, он старался поколебать мужество рабочих, рисовал перед ними картины селений, вымирающих с голоду, спрашивал, на что же разсчитывают те люди, которые стоят за продолжение стачки… Три-четыре приятеля попробовали поддержать его одобрительными восклицаниями, но эти немногие сочувственные голоса еще заметнее оттенили холодное молчание и постепенно возраставшее недовольство, с которым большинство слушало Рассенёра. Тогда, отчаиваясь убедить своих слушателей, он дал волю кипевшему в нем гневу и начал грозить рабочим всевозможными бедствиями, если они позволять обойти себя разным пришлецам и увлекутся их наущениями… Две трети присутствующих с гневом вскочили со своих мест, не желая больше слушать Рассенёра, который смотрит на них, как на ребят, неспособных понимать дело. Поднялся страшный шум, но кабатчик, безпрестанно глотая пиво, продолжал говорить или, вернее, кричать во все горло, что не родился еще тот человек, который мог бы помешать ему исполнить свой долг.

Плюшар поднялся с места. У него не было под руками колокольчика и он стучал кулаком по столу, повторяя своим охрипшим голосом:

— Граждане!.. Граждане!..

Наконец ему удалось до некоторой степени возстановить спокойствие, и собрание решило, что ему не нужно больше разсуждений Рассенёра. Депутаты, ходившие к директору и все ожесточенные голодом, охваченные новыми идеями, руководили другими рабочими, так что участь речи кабатчика можно было предвидеть заранее.

— Тебе наплевать; ты сыт! — кричал Левак, показывая Рассенёру кулак.

Этьен перегнулся за спиною президента и старался успокоить раскрасневшагося Магё, который выходил из себя от этой лицемерной речи.

— Граждане, — сказал Плюшар, — я прошу у вас слова.

Воцарилось глубокое молчание. Плюшар начал речь. Сначала он говорил глухо и сипло, но механик уже привык к хроническому воспалению своей гортани, которой он не давал отдыха, безпрестанно переезжая с места на место и всюду проповедуя свое учение. Потом, мало-по-малу, голос его сделался настолько явственным, что им возможно стало пользоваться даже для патетических эффектов. Распростирая руки, словно аккомпанируя себе покачиванием плеч. Плюшар говорил, как говорят церковные проповедники, и, подобно им, для вящого убеждения, постепенно понижал голос к концу фраз, так что они заканчивались всегда каким-то монотонным бормотаньем.

Плюшар говорил о величии и благодетельном влиянии международного союза рабочих, сведения о котором он распространял во всех тех местностях, где ему приходилось произносить речи. Цель этого союза — освобождение рабочих из под власти капитала; организация его грандиозная: в самом низу — община, выше — провинция, еще выше — нация, а на самой вышине — человечество. При этом руки оратора медленно поднимались выше и выше, как будто воздвигая этаж за этажом и постепенно строя это необъятное здание будущого мира. Затем Плюшар перешел к внутреннему устройству союза, прочитал уставы, упомянул о конгрессах, указал на возрастающее значение их, на расширение программы… Прежде союз занимался обсуждением вопросов о заработной плате, а теперь в нем идет речь о том, чтобы раз навсегда покончить с наймом… Рабочие, объединившиеся в общем стремлении к справедливости, создадут общество, в котором тот, кто не работает, но будет ничего и пожинать… Теперь Плюшар уже не говорил, а рычал; его дыхание долетало до бумажных цветов под закопченным потолком, скрадывавшим звуки голоса оратора.

Головы рабочих заколыхались; послышались голоса:

— Это так!.. На это мы согласны!..

Плюшар продолжал. Через три года цель будет достигнута. Нации, одна за другою, примкнут к союзу; люди со всех сторон выражают ему сочувствие; никогда никакое новое учение не приобретало себе так быстро такую массу последователей и приверженцев. Потом, когда победа останется за рабочими, они продиктуют свои законы.

— Да, да!.. Тогда другие будут, вместо нас, спускаться под землю!

Плюшар жестом потребовал молчания и заговорил теперь о стачках. В принципе он — против них; это путь слишком медленный и только увеличивает страдания рабочого. Однако же, если ужь нельзя обойтись без них, то, разумеется, делать нечего, приходится помириться и с ними, тем более, что в них есть та хорошая сторона, что они расшатывают капитал. Но и в этом случае международный союз являлся, по словам Плюшара, провидением для рабочих, прекращавших работы. В Париже, во время стачки бронзовщиков, стоило только разнестись известию, что союз шлет помощь забастовавшим, и хозяевами овладела такая паника, что они немедленно уступили рабочим и согласились на все их требования. В Лондоне союз спас углекопов на одних каменноугольных копях, отправив на свой счет назад рабочих, выписанных из Бельгии. Достаточно примкнуть к союзу, и рабочие вступают в великую армию таких же тружеников, которые решились скорее умереть друг за друга, чем оставаться жалкими рабами.

Раздавшиеся апплодисменты прервали его. Он обтер лоб платком и, отказавшись от кружки нива, поданной ему Магё, хотел продолжать свою речь; но раздались новые рукоплескания.

— Добились! — быстро сказал он Этьену. — Будет с них и этого… Теперь скорее билеты.

Плюшар юркнул под стол и вынырнул оттуда с своим маленьким ящичком из черного дерева.

— Граждане! — закричал он, стараясь, чтобы его услышали посреди поднявшагося в зале шума. — Пусть подойдут ваши депутаты, и я вручу им членские билеты, а они ужь раздадут их своим товарищам… Потом мы окончательно устроим это дело.

Рассенёр выдвинулся вперед, намереваясь протестовать; Этьен суетился и хотел, в свою очередь, сказать речь, Левак выставлял вперед кулаки, точно будто лез драться, Магё встал и говорил что-то, но из его речи нельзя было разобрать ни одного слова. В зале стояло невыразимое смятение, все двигались, и с пола поднималась пыль, распространяя в воздухе едкий запах, оставленный посетителями здешних балов.

Вдруг маленькая дверь растворилась и в ней показалась вдова Дезир, заслонившая ее всю своим массивным телом.

— Молчите, — крикнула она громовым голосом. — Пришли жандармы!..

Действительно, пришел, хотя немного поздно, окружный коммиссар с четырьмя жандармами и намеревался составить протокол и распустить собрание. Вдова задержала их минуть на пять, утверждая, что имеет полное право собирать у себя в доме друзей, но жандармы, конечно, не хотели слушать её объяснений, и тогда она поспешила предупредить своих «детей».

— Надо уходить через эту дверь, — продолжала она. — Двор караулит грязный жандарм, но это ничего не значит: из моего дровяного сарая есть дверь в переулок… Торопитесь же!

Коммиссар уже стучался в залу и грозил выломать дверь, если её не отопрут добровольно. Было очевидно, что нашелся какой-то шпион, уведомивший полицию о происходившем на сходке, так как коммиссар кричал, что собрание незаконно, ибо на нем присутствует много углекопов, не получивших пригласительных писем.

Смятение в зале возрасло еще больше. Невозможно было разойтись, не придя ни к какому решению ни относительно международного союза, ни относительно продолжение стачки. Все кричали разом. Наконец председателя осенила мысль, чтобы рабочие, согласные примкнуть к союзу, подняли руки. Руки поднялись кверху, депутаты торопливо заявили, что они дают согласие от имени своих отсутствующих товарищей, и таким образом десять тысяч углекопов Монсу вступили в международный союз рабочих.

После того началось безпорядочное бегство. Прикрывая отступление, вдова Дезир подошла к двери в кабак, сотрясавшейся под ударами прикладов, и налегла на нее всем своим телом. Углекопы перепрыгивали через скамейки и один за другим уходили указанною им дорогою. Рассенёр скрылся одним из первых; Левак, уже забывший, что недавно разражался против него бранью, последовал за ним, мечтая, что, может быть, кабатчик предложит ему освежиться кружкою пива. Этьен, держа в руках маленький ящичек с билетами, стоял с Плюшаром и Магё, считавшими за честь выйти из залы собрание последними. Когда ушли и они в свою очередь, дверной замок, наконец, сломался и коммиссар очутился перед вдовою Дезир, все еще продолжавшею заслонять дверь своим массивным телом.

— Ну, далеко ли вы подвинулись оттого, что переломали у меня все? спросила она. — Вы видите, что в зале нет ни души.

Коммиссар не отличался особенною энергией, притом же ему страшно надоели все эти истории, и поэтому он ограничился только тем, что пригрозил вдове тюрьмой. Он пошел составлять протокол и увел своих четверых жандармов, сопровождаемый целым градом насмешек со стороны Захария и Мука, которых до того восхитила штука, выкинутая над полицией, что они не боялись даже и вооруженной силы.

Выбравшись в переулок, Этьен почти бежал вслед за другими, хотя его несколько стеснял ящичек. Вдруг он вспомнил о Пьерроне и спросил, почему тот не был на сходке. Магё отвечал на ходу, что Пьеррон болен, впрочем, не очень опасной болезнью, а именно — страхом скомпрометировать себя. Рабочие хотели удержать Плюшара, но тот решительно объявил, что сейчас же отправляется в Жуазёль, где Легужё ожидает приказаний. Тогда они пожелали ему благополучного пути и без остановки поспешили дальше, по улице Монсу, задыхаясь от быстрой ходьбы и перебрасываясь между собою отрывочными словами. Этьен и Магё, уверенные отныне в победе, весело смеялись, подшучивая, что когда союз пришлет деньги, то компании останется только сложить с мольбою руки и начать упрашивать рабочих приняться за работу. Но в этом приливе надежды, в этом торопливом, раздававшемся по мостовой стуке грубых башмаков было теперь уже что-то новое, мрачное и дикое: страсти разгорались, словно раздуваемые ветром, в селениях этого округа.