V.

Прошло еще две недели. Наступил январь с густыми, холодными туманами, оледенившими безконечную равнину. Положение рабочих ухудшалось час от часу, нищета возрастала. Трех тысяч франков, присланных из Лондона от международного союза, хватило только на два дня, а затем оттуда не приходило больше ничего, кроме неопределенных обещаний, выполнение которых откладывалось без конца. Рушились великие надежды, возлагавшияся на союз, и это новое разочарование подкашивало последние силы рабочих. На кого же разсчитывать теперь, если братья-товарищи и те бросили их? Углекопы чувствовали себя как бы затерявшимися посреди этой равнины, скованной холодом суровой зимы; им казалось, что они словно отрезаны от всего мира.

Ко вторнику, в селении «Двухсот-сорока» не оставалось уже ровно ничего. Этьен и депутаты напрасно изыскивали средства для поддержание стачки: они распространяли подписные листы для пожертвований в соседних городах, даже в самом Париже, открывали сборы, устраивали собрания, но общество, сначала несколько заинтересовавшееся стачкой, делалось все более и более равнодушным, по мере того, как она затягивалась и шла тихо, без потрясающих драм. Скудных подачек, собираемых всеми этими путями, едва хватало на поддержание самых беднейших семейств; более же состоятельные кое-как перебивались тем, что закладывали разные вещи и распродавали понемногу хозяйственное обзаведение. Все переходило к торговцам старьем: шерсть, которою были набиты матрасы, кухонная посуда, даже мебель… Одно время, рабочим мелькнула было надежда на спасение: мелкие торговцы Монсу, которых совсем задавил Мэгра, задумали отбить у него на будущее время покупателей и открыли рабочим кредит. В течение недели углекопы могли забирать в долг все им нужное у бакалейщика Верданка и у двух булочников, Карубля и Смельтена, но затем зазасы этих торговцев истощились, и они принуждены были запереть лавки. В результате была выиграна рабочими лишняя неделя и прибавился новый долг, освободиться от которого они могли, конечно, очень нескоро. А затем кредита не предвиделось больше ни откуда, в доме не оказывалось даже какой-нибудь старой кастрюли, которую можно было бы продать, и оставалось только лечь в уголок и издохнуть, как паршивая собака.

Этьен готов был продать свою собственную шкуру. Он отдал Магё все свои сбережения, сходил в Маршьен и заложил свою суконную пару платья, а вырученные деньги опять-таки отдал хозяевам, чтобы они не сидели голодными. Изо всех вещей, имевших какую-нибудь цену, у него оставались только сапоги, и он покуда не хотел закладывать их: в них можно шибче бегать, говорил он. Теперь Этьен повторял с отчаянием, что стачка началась слишком рано и именно от этого-то они и очутились в таком отчаянном положении. Выжди они время, покуда в вспомогательной кассе скопился бы порядочный капитал, дело вышло бы совсем другое, и рабочие непременно восторжествовали бы над хозяевами. Он не мог не вспомнить слов Суварина, давно уже говорившого, что компания нарочно вызывает стачку именно теперь, когда в вспомогательной кассе так мало денег, что они будут разобраны в первые же дни.

Видеть селение, словно вымершее, видеть всех этих бедняков, сидевших без хлеба и топлива, было для Этьена так тяжело, что он предпочитал уходить, куда глаза глядят, и бродить по окрестностям. Однажды вечером, возвращаясь домой через Рекильярские развалины, он увидел на краю дороги лежащую без чувств старуху, по всей вероятности, умирающую от истощения. Подняв ее, Этьен начал звать на помощь девушку, которую заметил по ту сторону забора.

— Ах, это ты! — сказал он, узнав откатчицу Мук. — Помоги мне; нужно бы дать чего-нибудь выпить этой несчастной.

Мук, расчувствовавшаяся до слез, быстро скрылась в своей ветхой лачуге, которую старик, отец её, кое-как поддерживал среди развалин. Девушка тотчас же возвратилась назад и принесла хлеба и можжевеловой водки. Глоток водки скоро привел старуху в чувство и она принялась с жадностью есть хлеб. Это была мать одного углекопа, жившая в селении, недалеко от Куньи; она напрасно прошлась оттуда в Жуазёль к сестре, у которой надеялась выпросить взаймы десять су, и на возвратном пути свалилась без чувств. Поев хлеба, старуха побрела дальше, совсем одурелая.

Этьен все еще продолжал стоять среди этого пустыря, образовавшагося на месте бывших копей, разрушившияся строения которых уже начинали исчезать под кустами терновника.

— Что же, разве ты не зайдешь ко мне выпить стаканчик? — весело спросила Мук.

Заметив, что он колеблется, она прибавила:

— Неужели ты все еще боишься меня?

Отчасти увлеченный её веселостью, отчасти растроганный тою сердечностью, с которою Мук поспешила на помощь старухе, Этьен пошел за этою странною девушкою. Она не хотела принять его в помещении отца, а провела в свою комнату и тотчас же налила два маленьких стаканчика водки. Комната содержалась в такой чистоте, что Этьен не мог не высказать девушке, какое приятное впечатление производит её жилище. Видно было, что семья Мук не нуждалась ни в чем, и, действительно, сам старик продолжал служить конюхом в Ворё, а дочь, не желая сидеть сложа руки, принялась за стирку белья и добывала по тридцати су в день. «Можно болтать с мужчинами и не сделаться от этого тунеядкой», говорила Мук.

— Скажи, — вдруг прошептала она, ласково обхватывая Этьена за талию, — отчего ты не хочешь полюбить меня?

Он не мог не засмеяться, так мило предложила она этот вопрос.

— Я очень люблю тебя, — отвечал он.

— Нет, нет, ты любишь не так, как мне хочется… Ведь ты должен же знать, что я давно, давно люблю тебя… Скажи, ты мне доставишь этим большое удовольствие!

Это была правда: Мук уже шесть месяцев вздыхала по Этьене. Теперь она так нежно прильнула к нему, обняв его своими дрожащими руками, и смотрела ему в глаза с выражением такой мольбы, что Этьен был почти растроган. Правда, не было ничего привлекательного в её пухлом, круглом лице с пожелтевшею от угольной пыли кожею, но её глаза горели огнем и вся фигура дышала прелестью страсти, придававшей девушке и молодость, и свежесть. Этьен почувствовал себя не в силах оттолкнуть эту смиренную и вместе с тем пламенную любовь.

— О, ты не отталкиваешь меня! — прошептала она с восторгом. — О, я вижу это!

Она вдруг пришла в замешательство, застыдилась, как будто бы почувствовала себя в первый раз во власти мужчины… Потом, когда Этьен собрался идти домой, она осыпала его самыми нежными словами, целовала у него руки…

Этьен был несколько смущен этим неожиданным приключением; к тому же расположение Мук не могло ему доставить ни особенной чести, ни счастья. Уходя, он дал себе слово не продолжать этой случайной связи, но все-таки в его сердце осталось дружеское чувство к откатчице, оказавшейся такою хорошею девушкой.

Только-что Этьен возвратился в селение, ему сообщили такия важные новости, что он совсем забыл о Мук. Разнесся слух, что компания, может быть, согласится на уступки, если депутаты обратятся к директору и возобновят переговоры. Так, по крайней мере, говорили некоторые из надсмотрщиков. Во всяком случае верно было то, что в этой так долго затянувшейся борьбе каменноугольные копи страдали еще более, чем углекопы. Обе враждующие стороны, упрямо не соглашавшияся ни на какие уступки, несли тяжелые потери, потому что если представители труда умирали с голоду, то и представителям капитала приходилось видеть, что он быстро тает. Каждый день стачки уносил сотни тысяч франков: машины стояли без дела, а неработающие машины все равно, что мертвые; материалы и рабочие инструменты портились; деньги, не приносившия более процентов, исчезали, как вода, всасываемая песком. Наконец, когда запасы угля начали все более и более истощаться, потребители стали поговаривать, что они обратятся со своими заказами в Бельгию, и если бы эта угроза осуществилась, то компании и в будущем предстояла очень серьезная опасность. Но что более всего тревожило компанию и что она тщательно скрывала это всех, так это то, что подземные галереи день ото дня все более и более разрушались. Правда, надсмотрщики постоянно занимались ремонтировкою деревянного крепления; но их оказывалось слишком мало, других рабочих не откуда было взять, и дерево, поддерживавшее своды, гнулось и ломалось повсюду, обвалы происходили каждый час. Это разрушение угрожало сделаться в самом скором времени настолько серьезным, что, прежде чем начать опять добывание угля, пришлось бы употребить несколько месяцев на одну расчистку галерей. В окрестностях ходили уже целые истории по этому поводу; разсказывали, например, что на копях Крав-кёр обвал завалил триста метров подземной галереи и совершенно прервал сообщение с пластом Сенк-Пом, а на копях Магдалина пласт Могрету весь осыпался и пропитался водою. Правление отрицало справедливость этих слухов, как вдруг два случая, происшедшие один вслед за другим, принудили его сознаться, что в копях действительно происходило разрушение: раз утром, недалеко от Пиолены, увидели, что почва разселась над северною галереею Миру, обвалившеюся накануне; а на другой день в Ворё произошел такой обвал, что от него дрогнуло все предместье города и два дома чуть не разрушились.

Этьен и депутаты некоторое время не решались возобновить переговоры, не зная ничего определенного о намерениях правления. Они попробовали было выспросить Дансаэрта, но тот уклончиво отвечал, что, конечно, там, в правлении, очень сожалеют о происшедшем недоразумении и желали бы как-нибудь столковаться, но определенного он ничего не знает. Наконец, депутаты решились идти опять к г-ну Геннебо и снова переговорить с ним, хотя бы в виду того только, чтобы впоследствии их не обвинили в том, что они не доставили компании случая сознаться в своей неправоте. Но они поклялись не делать никаких уступок и настаивать на предъявленных ими прежде условиях, как единственно возможных и справедливых.

Свидание состоялось во вторник утром, в день, когда страшная нужда, царившая во всех домах, почему-то казалась рабочим особенно подавляющею. Это свидание было гораздо холоднее, чем прежнее. Магё опять пришлось говорить первому, и он сказал, что товарищи поручили ему осведомиться, нет ли у г-на директора чего-нибудь нового для них. Сначала Геннебо притворился очень удивленным и отвечал, что не получил никаких новых приказаний, да и вообще положение дел не может измениться до тех пор, пока углекопы не перестанут упорствовать и бунтовать. Этот холодный начальнический прием произвел такое дурное впечатление на депутатов, что если бы даже, идя сюда, они и склонны были сделать какия-нибудь уступки, то теперь не могло быть и речи об этом. Однако же, после этого вступления, директор заговорил о том, что, может быть, найдется какое-нибудь средство придти в соглашению: например, не согласятся ли рабочие получать особо плату за крепление деревом галерей при том условии, что компания, с своей стороны, повысить эту плату на два сантима, на которые, по их словам, уменьшался их заработок с каждой тележки угля. Он прибавил, что компания еще не дала ему разрешения на эту уступку и что он только предполагает ее возможною, надеется, что, может быть, ему и удастся склонить правление на эту сделку. Но депутаты отказались от неё и повторили свои прежния требования, то есть, чтобы опять введена была старая система разсчета и, кроме того, чтобы заработная плата была повышена на пять сантимов с каждой тележки угля. Тогда Геннебо сознался, что может тотчас же покончить все дело, если они примут предложенную им сделку, и именем их жен и маленьких детей, умирающих с голоду, торопил их согласиться на нее… Но депутаты, опустив глаза в землю, мрачно покачивая головами, повторяли: нет и нет… Они разстались далеко не дружелюбно, и г-н Геннебо с сердцем захлопнул за рабочими дверь. Этьен, Магё и другие ушли в немом бешенстве побежденных, доведенных до крайности людей, и толпою пошли по мощеной дороге, громко стуча своею грубою обувью.

Часу во втором жены рабочих решились, в свою очередь, отправиться к Мэгра и попробовать умилостивить его. Оставалась еще одна надежда на то, что, может быть, удастся выпросить у этого человека кредит хоть на неделю. Мысль об этом пришла в голову жене Магё, которая иногда увлекалась и возлагала преувеличенные надежды на добрые чувства людей. Она уговорила идти с собою Брюле и Левак, уговаривала и Пьеррон, но та отказалась, сославшись на болезнь мужа, который все еще нездоров, так что она не может оставить его одного. К ним присоединилось еще несколько женщин, и всего набралось человек двадцать. Жалкия, с мрачными лицами, они шли во всю ширину улицы Монсу, и буржуа, увидя их, с безпокойством покачивали головами; двери домов поспешно запирались; одна дама даже собрала и спрягала свое серебро. За время этой стачки, они еще в первый раз показались в городе такою толпою, и это служило очень дурным признаком, так как дела постоянно принимали самый скверный оборот с того момента, когда женщины начинали толпами бегать по дорогам. У Мэгра им пришлось вынести унизительную сцену. Он принял их с насмешливою улыбкою и сделал вид, будто вполне уверен, что они пришли расплатиться с ним за забранный в кредит товар. Это очень хорошо, что они сговорились и все разом принесли ему деньги… Потом, лишь только Магё заговорила, Мэгра притворился страшно разсерженным. Что они насмехаются, что ли, над людьми, прося еще кредита?.. Совсем, что ли, они хотят его разорить?.. Нет, он больше не даст ни одной картофелины, ни одной крошки хлеба!.. Пусть они идут к бакалейщику Берданку и булочникам Карублю и Смельтену, которые сделались теперь их поставщиками… Боясь разсердить его еще больше, женщины выслушивали все это с видом боязливого унижения, извинялись и с трепетом ждали, не блеснет ли в глазах лавочника хоть искорка сожаления к ним. Дальше Мэгра начал отпускать грубые шутки и отдавал всю свою лавку Брюле, если она согласится взять его себе в возлюбленные. Эта подлая выходка задевала пришедших к нему женщин, но они засмеялись, а Левак превзошла всех их и объявила, что готова заменить Брюле. Тогда Мэгра тотчас же перестал шутить и грубо принялся толкать их к выходной двери. Наконец, когда они все-таки не уходили и продолжали умолять его, он ударил одну из них. Выйдя на улицу и остановившись на тротуаре, женщины ругали его продажною душою, а Магё, в порыве мстительного негодования, подняла вверх руки, призывая на лавочника смерть, и кричала, что такой человек недостоин есть хлеб.

Возвращение по домам было крайне печально. Когда жены пришли с пустыми руками, мужчины только взглянули на них и затем опустили головы: кончено, надо ложиться спать, не проглотив в целый день ни одной ложки супа. А впереди представлялась целая вереница таких же дней, словно окутанных безотрадным ледяным туманом, сквозь который не блестит ни одного луча надежды. Но они сами шли на это, и ни один человек не заговорил о том, чтобы сдаться. Казалось, что крайняя нищета только усиливала упорство этих людей, и они молчали, как окруженные со всех сторон звери, решившиеся лучше умереть, чем выйти из своего логовища. Кто первый осмелится заговорить о том, что следует покориться? Они клялись не отставать друг от друга, и не отстанут, точно так же, как не бросали на произвол судьбы товарища, засыпанного обвалом в подземных галереях. Работа под землею была для них хорошею школою, приучавшею ко всевозможным случайностям, а когда человеку приходилось уже с двенадцатилетнего возраста проходить через огонь и воду, то, конечно, ему не особенно трудно подтянуть себе брюхо дней на восемь и посидеть голодным. В углекопах заговорило теперь самолюбие, — самолюбие людей, гордых своим ремеслом, привыкших, в своей каждодневной борьбе со смертью, высоко ценить готовность на самопожертвование, — и это самолюбие удвоивало их решимость скорее умереть, чем сдаться.

Этот вечер проходил особенно печально для семьи Магё, молча сидевшей перед потухающим огнем очага, под которым едва тлели последние остатки мелкого угля. Распродав мало-по-малу шерсть из матрацев, Магё, наконец, решились третьего дня продать за три франка часы с кукушкою, и с тех пор как их тиканье не раздавалось более в комнате, она казалась им совсем пустынною и мертвенною. Теперь у них не оставалось уже ничего «лишнего», кроме стоявшого на буфете розового бумажного ящичка, который Магё некогда подарил жене, очень дорожившей этою безделушкою. Два хороших стула тоже были проданы, и старик Боньмор теснился кое-как вместе с детьми на старой мшистой скамье, принесенной из сада. Наступившия свинцовые сумерки, казалось, еще увеличивали холод.

— Что делать? — повторила Магё, сидевшая, скорчась, в уголке около очага. — А что, если я возьму ящичек? — прибавила она потом, после некоторого колебания, и вся побледнела.

Её муж, сидевший, свеся ноги, на краю стола, выпрямился и поднял опущенную на грудь голову.

— Нет, я этого не позволю!

Магё с трудом встала с места и обошла кругом комнаты. Возможно ли дойти до такой нищеты! В буфете нет ни крошки, продать более нечего, и даже нельзя придумать, откуда взять хлеба! К тому же, и огонь скоро совсем погаснет!.. Она накинулась на Альзиру, которая ходила утром на насыпь за мелким углем, но возвратилась с пустыми руками, потому что. как она объявила, компания больше не позволяет подбирать на насыпи уголь. Вот еще, они плюют на нее, на эту компанию! Разве они кого-нибудь обворовывают, подбирая никуда негодные, выброшенные кусочки угля?.. Девочка с отчаянием разсказывала, что какой-то человек грозил прибить ее; но пусть бьют, а она завтра все-таки пойдет туда опять.

— И этот чертенок Жанлин!.. — кричала мать. — Скажите, где это он пропадает?.. Я велела ему принести салату; все-таки мы пожевали бы его, как скот! Вот увидите, что мальчишка и сегодня не придет: вчера он уже не ночевал дома. Я не знаю, чем он промышляет, но только этот одер всегда смотрит так, как будто брюхо у него набито досыта.

— Может быть, не выпрашивает ли он по дороге милостыню у прохожих, — сказал Этьен.

Магё вдруг вышла из себя и потрясла кулаками.

— Если бы я только знала, что мои дети просят милостыню!.. Я лучше убила бы их… а потом убила бы и себя!..

Магё снова скорчился, сидя на краю стола; Леонора и Генрих, удивленные, что никто еще до сих пор не обедал, начинали хныкать; а старик Боньмор, молча, как философ, ворочал языком во рту, думая этим обмануть голод. Все молчали и точно оцепенели под бременем все увеличивавшихся невзгод; все чувствовали недомоганье: Боньмора, попрежнему кашлявшого, и отплевывавшого черную мокроту, опять начинал мучить ревматизм, переходивший в водянку; у страдавшого одышкою Магё опухли и болели колени; у матери и детей сильнее обыкновенного сказывались золотуха и наследственное малокровие. Конечно, все это были старые болезни, созданные условиями той работы, которою занималась вся семья, но теперь, во времена холода и голода, они проявлялись с новою силою. Действительно, народ в селении стал умирать, как мухи.

Однако, нужно же найти что-нибудь для ужина. Господи, что делать, куда сунуться?

Под влиянием сумерек, все более и более окутывавших комнату точно печальным покровом, Этьен, с тоскою на сердце, решился, наконец, прибегнуть к последнему средству.

— Подождите меня, — сказал он. — Я попробую чего-нибудь достать.

Он вышел и отправился к Мук; у неё, наверное, есть хлеб, и она охотно отдаст его. Ему было крайне неприятно идти в Рекильяр, где, наверное, опять эта девушка примется, с видом влюбленной рабы, целовать его руки; но нельзя же из-за этого оставлять своих друзей в таком безвыходном положении.

— Я тоже пойду на поиски, — сказала в свою очередь Магё. — Глупо так сидеть!

Она растворила дверь и с силой захлопнула ее за собою. Муж и дети продолжали безмолвно и неподвижно сидеть при слабом свете огарка, который только-что зажгла Альзира. Выйдя на улицу, Магё приостановилась на минуту в раздумье и затем пошла к Левак.

— Ты брала у меня взаймы хлеба, — сказала Магё, — скажи, не можешь ли теперь возвратить его?

Она замолчала, осмотревшись кругом, так как то, что она увидела, нисколько не ободрило ее: нищета чувствовалась здесь еще осязательнее, чем в её собственном жилище.

Левак сидела неподвижно, устремив глаза на потухший огонь, а её муж, которого напоили гвоздари, спал на столе, пьяный и голодный. Бутелу, прислонившись к стене, машинально терся о нее плечами, посматривая на все с недоумевающим видом недалекого и доброго человека, удивленного тем обстоятельством, что сбереженные им деньги проедены другими, а он сам принужден теперь подтягивать себе брюхо.

— Хлеба?! Ах, милая, — отвечала Левак, — я сама хотела идти к тебе и попросить взаймы еще…

Её муж простонал во сне, и она с бешенством ударила его по голове, приплюснув лицом к столу.

— Молчи, свинья! Тем лучше, если от водки у тебя горят внутренности!.. Разве ты не мог попросить у приятеля двадцать су вместо того, чтобы напиваться на чужой счет?..

Она безумолку сыпала брань и проклятия, а кругом, во всех углах, стояла такая страшная грязь, что от пола поднимался невыносимо отвратительный запах. Пусть все валится; она плюет на все!.. Сын её, Бебер, куда-то пропал с утра, и она кричала, что было бы отлично, если бы он и совсем не возвращался. Потом она сказала, что пойдет спать: по крайней мере, будет теплее.

— Ну же, пойдем! — обратилась она к Бетулу, толкая его. — Огонь под очагом погас и нет надобности зажигать свечу, чтобы видеть пустые тарелки… Идешь ли ты, наконец, Луи? Я тебе говорю, что лучше ляжем спать, прижмемся друг к другу, и легче будет… А этот пьяница пусть околевает здесь один от холода!

Когда Магё снова вышла на улицу, она решительными шагами прошла через садики и направилась к Пьеррон. Из их окон слышался смех, но, когда Магё постучалась, он мгновенно смолк, и прошла добрая минута, прежде чем отворили дверь.

— Ах, это ты! — вскричала Пьеррон, изображая на своем лице величайшее удивление. — А я думала, что это доктор.

Она не давала Магё сказать ни слова и, указывая на мужа, сидевшого перед очагом, в котором жарко пылал каменный уголь, продолжала говорить:

— Ах, он все не может поправиться! Правда, с виду он смотрит совсем здоровым, но болезнь сидит у него в животе. Поэтому нужно, чтобы ему было тепло, и мы теперь жжем все, что только у нас есть.

Пьеррон в самом деле смотрел цветущим, откормленным малым и совершенно напрасно корчил гримасы, стараясь изобразить из себя больного человека. К тому же Магё, входя, ясно слышала сильный запах кроличьего мяса, блюдо с которым, вероятно, куда-нибудь спрятали. Крошки хлеба были разсыпаны по столу, а на самой его середине стояла бутылка вина, которую, как видно, забыли убрать.

— Мать пошла в Монсу, чтобы достать там где-нибудь хлеба, — продолжала Пьеррон. — Мы просто приходим в отчаяние, поджидая ее.

Голос её вдруг оборвался: следя за взглядом соседки, она тоже увидела забытую на столе бутылку. Впрочем, Пьеррон тотчас же оправилась и разсказала целую историю: да, это вино, принесенное буржуа из Пиолены для её мужа, которому доктор прописал бордо. Она разсыпалась в благодарностях этим буржуа: какие добрые они люди, в особенности барышня… и нисколько не гордая! Она сама заходит в дона рабочих и раздает разную провизию!

— Я их знаю, — сказала Магё.

Сердце её сжалось при мысли, что помощь всегда подается тем, кто меньше всех нуждается в ней. Эти буржуа из Пиолены снесли свою подачку сюда — все равно, что воду в реку. И как это она, Магё, не видела их в селении? Может быть, ей удалось бы что-нибудь выпросить у них.

— Я пришла узнать, не богаче ли вы, чем мы? — сказала она, наконец. — Не дашь ли ты мне взаймы хоть вермишели?

Пьеррон постаралась в самых громких восклицаниях выразить свое отчаяние.

— Ничего, ничего нет, моя милая! Вот, что называется, ни манной крупинки!.. Если мать нейдет так долго, это значит, что ей не удалось достать хлеба, и мы ляжем спать без ужина.

В это время, в комнату донеслись рыдания, раздававшияся в погребе. Пьеррон вышла из себя и начала стучать кулаком в дверь. Там, говорила она, заперта Лидия, которую пришлось наказать за то, что она сбежала из дому и возвратилась назад в пять часов, пробегав, неизвестно где, целый день. Она постоянно пропадает где-то, и нет возможности сладить с нею.

Магё стояла, все еще не решаясь уйти. Все-таки ей было тепло и приятно стоять перед этим жарким огнем, хотя сердце её наполнялось горечью, а мысль, что здесь едят, заставляла еще сильнее чувствовать пустоту желудка. Ясно, что они отослали старуху и заперли ребенка, чтобы съесть втихомолку кролика. Ах, что ни говори, а когда женщина дурно ведет себя, это приносит иногда счастье её мужу.

— Прощай! — сказала она вдруг, уходя.

Ночь уже наступила, и луна, полузадернутая легкими облаками, освещала землю неверным светом. Пришедшая в отчаяние, Магё не решалась возвратиться домой и, вместо того, чтобы пройти прямо через садики, пошла кругом. Вытянутые в линию дома селение смотрели как бы опустевшими, вымершими, и повсюду словно чувствовалось присутствие голода. Не стоит никуда стучаться, везде одна и та же нищета с её спутниками. Уже целые недели люди живут впроголодь, так что даже не слышно стало запаха печеного лука, этого резкого запаха, по которому обыкновенно еще издали можно узнать жилища рабочих. Теперь везде пахнет погребом, гнилью, сыростью, присущею нежилому месту. Стихали последние неясные звуки, вырвавшееся у кого-то проклятие, подавленное рыдание, и вместе с наступавшей мало-по-малу тяжелой тишиной приходил к этим голодным людям сон и приносил им угнетающия видения и кошмары.

Проходя мимо церкви, Магё заметила быстро скользившую впереди её тень. Всмотревшись, она узнала кюре Монсу, аббата Жуара, служившого по воскресеньям обедни в часовне селения, и постаралась догнать его, питая слабую надежду, что, быть может, он отнесется в ней с участием. Кюре, по всей вероятности, ходил за чем-нибудь в ризницу и теперь спешил домой, согнув спину, со своим обычным видом сытого и смирного человека, желающого жить в ладу со всеми на свете. Очень может быть, что и теперь, для своего посещение ризницы, он выбрал ночное время именно потому, что не хотел встречаться ни с кем из рабочих, из боязни скомпрометировать себя разговорами с ними. К тому же говорили, что он переводится отсюда на другое, высшее место, и что сюда приехал уже его преемник, тощий аббат, у которого глаза светятся каким-то красноватым блеском.

— Господин кюре, господин кюре! — бормотала Магё.

Но он, не останавливаясь, проговорил только:

— Добрый вечер, добрый вечер!..

Магё добралась, наконец, до дому; ноги совсем отказывались служить ей, когда она вошла в комнату.

Никто не пошевелился. Муж попрежнему сидел на столе, повесив голову; старик Боньмор и дети плотнее сдвинулись на скамье, чтобы хоть сколько-нибудь согреться. Свечи сгорело так много, что скоро они должны были остаться и без огня. Никто не проговорил ни слова. При шуме растворившейся двери дети повернули головы, но, увидя, что мать не принесла ничего, снова повесили носы и, из боязни, что их станут бранить, если они заплачут, постарались сдержать навертывавшияся на глаза слезы. Магё опустилась молча на свое место, около потухающого огня; её тоже не спрашивали ни о чем, и в комнате стояла глубокая тишина. Всем и без того был ясен результат её поисков, и никому не хотелось утруждать себя безполезными разспросами. Теперь оставалась последняя слабая надежда только на то, что, может быть, хоть Этьену удастся добыть где-нибудь кусок хлеба. Минуты проходили за минутами. и Магё уже потеряли счет времени.

Наконец Этьен пришел и принес в тряпке дюжину вареных уже остывших картофелин.

— Вот все, что я нашел, — сказал он.

У Мук тоже не оказалось хлеба, и она, поцеловав от всего сердца Этьена, насильно заставила его взять эти картофелины, составлявшия весь её обед.

— Спасибо, — отвечал он, когда Магё предложила ему его долю, — я там поел.

На самом деле он ничего не ел и мрачно смотрел, как дети накинулись на картофель. Отец и мать тоже почти не дотронулись до еды, чтобы больше осталось ребятишкам, но старик принялся есть с такою жадностью, что, наконец, принуждены были отобрать у него одну картофелину и отдать ее Альзире. В три минуты все было съедено, и дети, почти нисколько не утоливши голода, с недоумением смотрели друг на друга.

Тогда Этьен начал передавать слышанные им новости. Компания, раздраженная упорством рабочих, намеревается возвратить разсчетные книжки тем из них, которые особенно скомпрометировали себя в её глазах. Она решительно хочет войны. Затем носятся еще более серьезные слухи: именно, что компания хвастает, будто ей удалось образумить большинство углекопов, и завтра на копях Виктория и Фётри-Кантель почти все рабочие примутся за работу, а на копях Магдалина и Миру спустится в шахту треть людей… Магё совсем вышел из себя.

— Чорт возьми! — воскликнул он. — Если завелись изменники, то надо свести с ними счеты!

Он вскочил с места и, словно выведенный окончательно из себя этой вереницей страданий, закричал:

— Завтра вечером в лесу!.. Так как нам запрещают обсуждать наши дела в Бон-Жуайо, то в лесу мы будем, как у себя дома!..

Старик Боньмор, задремавший было после еды, проснулся. Этот призыв: «завтра вечером в лесу!» был хорошо ему знакомый, памятный призыв, потому что некогда, в его время, углекопы тоже собирались в лесу на сходки, когда приходилось обсуждать что-нибудь особенно важное.

— Да, да, в Вандам! — сказал он в свою очередь. — Если сбор назначен там, то и я приду.

Магё энергично махнула рукой.

— Мы все пойдем! Надо положить конец всем этим несправедливостям и изменам.

Этьен решил оповестить рабочих всех селений, что сходка назначается на завтра вечером. Огонь под очагом погас, свеча тоже догорела;теперь не оставалось больше ни угля на топливо, ни керосина, чтобы осветить жилье. Все пробирались наверх ощупью, между тем как страшный холод словно щипал кожу. Маленькие дети расплакались.