VI.

Жанлин выздоровел теперь совсем, но переломленные кости срослись так дурно, что он хромал на обе ноги и ходил, переваливаясь, как утка. Впрочем, это не мешало ему бегать так же скоро, как прежде, и отличаться все тою же прежнею ловкостью злого и вороватого животного.

На другой день в сумерки Жанлин и его неразлучные спутники Бебер и Лидие были на рекильярской дороге и притаились на пустыре за забором, как раз напротив темной бакалейной лавчонки, стоявшей на углу тропинки. Старая, почти совсем ослепшая женщина торговала одна в этой лавчонке, в которой виднелись три-четыре мешка с чечевицей и турецкими бобами, покрытыми черной пылью, а на дверях висела на бичевке очень древняя сушеная треска, вся засиженная мухами. Именно эта треска и соблазняла Жанлина. Он уже два раза посылал Бебера стащить ее, но каждый раз кто-нибудь показывался на повороте дороги, и приходилось переждать, пока на ней не останется никого. Вечно шляются и только мешают делать дело!..

На дороге показался господин верхом на лошади, и дети, тотчас же узнавшия директора, совсем прилегли за забором к земле. С тех пор, как началась стачка, Геннебо, хотевший собственными глазами наблюдать за тем, что делается в крае, очень часто появлялся таким образом на дорогах и спокойно разъезжал между селениями рабочих. Ни разу ни один камень не просвистел мимо его ушей, и он видел только, что встречавшиеся с ним молчаливые люди не очень торопятся поклониться ему; но всего чаще директору приходилось наталкиваться на влюбленные парочки, видимо нисколько не интересовавшияся политикой. Не имея никакого желания стеснять кого-либо своим присутствием, Геннебо рысью проезжал мимо на своей кобыле, не поворачивая головы, смотря только прямо перед собою, но все-таки вид этой безпечной влюбленной молодежи пробуждал в его сердце горькое чувство. Теперь он заметил Жанлина с его спутниками и не замедлил по своему истолковать то обстоятельство, что они прятались за забором, сбившись в одну кучу. Даже ребятишки и те ужь забавляются тем, что трутся друг о друга!.. На глазах у него навернулись слезы, и он быстрее проехал дальше, держась прямо в седле и застегнутый, по военному, на все пуговицы.

— Вот проклятая судьба, — сказал Жанлин, — этому конца не будет! Беги, Бебер, и дергай рыбу за хвост!

Но на дороге снова показались два человека, и Жанлин опять тихонько выругался, услышав голос своего брата Захария, разсказывавшого Мук, как он нашел монету в сорок су, которая была зашита в юбке его жены. Оба радостно смеялись, похлопывая друг друга по плечам, и Мук уже придумывал, как бы устроить на завтра большую игру в кубарь. Они соберутся в кабаке Авантаж и в два часа поведут оттуда игру по направлению к Монтуару, около Маршьена… Захарий был согласен. Чего, в самом деле, пристают к ним со стачкой? Все равно ничего не делаешь, так ужь лучше повеселиться! Они повернули за угол дороги и встретились с Этьеном, шедшим со стороны канала; он остановил их и начал что-то говорить.

— Что они, ночевать, что ли, здесь останутся? — вскричал Жанлин, выйдя из себя. — Скоро ужь ночь, и старуха собирается прятать свои мешки.

На дороге показался еще один углекоп. Этьев пошел вместе с ним, и когда они проходили мимо забора, Жанлин слышал, что речь шла о Вандамском лесе: сходку отложили до завтра, боясь, что в один день не успеют оповестить о ней всех рабочих.

— Слышите? — спросил Жанлин своих товарищей. — Большая машина пойдет в ход завтра. Надо там быть. Мы отправимся после полудня.

Наконец, на дороге не было ни души, и Жанлин снова послал Бебера к лавчонке.

— Смелее!.. Тяни за хвост!.. Только берегись: у старухи есть метла.

К счастию Бебера, почти совсем стемнело. Он одним прыжком очутился у двери лавочки, повис на своей добыче, так что бичевка, на которой была привязана рыба, оборвалась, — и бросился бежать, таща треску, как бумажный змей. Жанлин и Лидие последовали за ним. Удивленная торговка вышла из своей лавки, ничего не понимая и не видя исчезавших в темноте ребятишек.

Эти негодяи мало-по-малу становились пугалом для всего округа, который они безпрестанно тревожили своими набегами, как орда дикарей. Сначала они не выходили за пределы копей Ворё и возились в грудах сложенного угля, возвращаясь потом домой черными, как негры, играли в прятки в громадных складах бревен, среди которых было так же удобно скрываться, как в чаще девственного леса. Потом они завладели насыпью и, как с горы, катались с неё в тех местах, где она всегда стояла теплою от пожиравшого ее внутреннего пожара; скрывались по целым дням в терновнике, покрывавшим насыпь с той стороны, на которой уже давно не сваливали земли, и спокойно играли там, как шаловливые мышенята. Постепенно они все расширяли и расширяли свои владения: ходили в склады кирпича и дрались там до крови с другими ребятишками, рыскали по лугам, пожирая без хлеба всевозможные молочные растения, шныряли по берегам канала и ловили водившуюся в тине рыбу, которую проглатывали сырою. Но, казалось, им все-таки было мало простора, и они забирались все дальше, уходили за целые километры от дома, добирались даже до высокого Вандамского леса, в котором весною собирали и ели землянику, а летом — орехи и чернику. Скоро вся обширная равнина сделалась их достоянием.

Нищета, царившая теперь дома, заставляла их еще энергичнее рыскать по дорогам от Монсу до Маршьена и высматривать по сторонам глазами волченят. Жанлин попрежнему руководил всеми экспедициями этой шайки и, как капитан, направлял ее в ту или другую сторону, то на опустошение полей, засаженных луком, то на мародерство во фруктовых садах, то иногда на похищение товаров, выставленных перед лавками. Везде стали говорить, что эти грабежи дело рук углекопов, принимающих участие в стачке, и что будто бы организовалась целая многочисленная шайка этих мародеров. Однажды Жанлин заставил Лидию обокрасть даже её мат и принести ему две дюжины палочек ячменного сахара, который хранился у Пьеррон в стеклянной банке, на полочке, устроенной в окне.

Девочку страшно избили за это, но она так боялась Жанлина, что все-таки не осмелилась выдать его или покинуть после этой истории. А между тем он постоянно брал себе львиную долю добычи, попадавшейся в их руки, и Бебер должен был считать себя еще счастливым, если Жанлин не бил его и не забирал одному себе все добытое их общими силами.

С некоторых пор Жанлин начал злоупотреблять своею властью: он бил Лидию, как законную жену, наталкивал недалекого Бебера на самые неприятные истории и видимо забавлялся тем, что управляет, как ослом, этим толстым мальчуганом, который был настолько силен, что мог убить его одним ударом кулака. Жанлин презирал их обоих, обращался с ними, как с рабами, и разсказывал им, что у него есть возлюбленная, принцесса, на которую они недостойны даже взглянуть. Действительно, Бебер и Лидие заметили, что за последние восемь дней он нередко куда-то пропадал; дойдя до конца улицы или до поворота дороги, Жанлин вдруг, с самым страшным видом, приказывал своим спутникам немедленно возвращаться домой, а сам отбирал у них всю добычу и тотчас исчезал неизвестно куда.

То же самое произошло и в этот вечер.

— Дай мне ее, — сказал Жанлин, вырывая из рук товарища треску.

Они стояли теперь все трое на повороте дороги в Рекильяр.

— Я тоже хочу есть, — протестовал Бебер. — Ведь это я достал ее!

— Что? — закричал Жанлин. — Ты получишь свою часть тогда, когда мне вздумается отдать ее тебе!.. Но, во всяком случае, не сегодня; может быть, завтра, если на завтра останется что-нибудь…

Он толкнул Лидию и поставил ее рядом с Бебером, в линию, как солдат под ружьем, затем отошел назад и проговорил:

— Теперь вы стойте так пять минут, не оборачиваясь назад… Если только вы обернетесь, прибегут звери и растерзают вас!.. Потом вы пойдете прямо домой, и если ты, Бебер, дотронешься дорогою до Лидии, то я это узнаю и отколочу вас обоих.

Он скрылся в темноте такою легкою походкою, что даже не слышно было шагов его босых ног. В течение пяти минут Бебер и Лидие стояли совершенно неподвижно и не оглядывались назад, боясь, что тотчас же получат, неизвестно от кого, по пощечине. Гнет, который они выносили вместе, находясь под властью Жанлина, служил связующим звеном между этими ребятишками, и мало-по малу дело дошло до того, что они очень нежно полюбили друг друга… Теперь, идя рядом с Лидией, Бебер только и думал о том, чтобы покрепче обнять ее, как нередко на его глазах мужчины обнимали любимых женщин; она тоже хотела бы приласкаться к нему, чувствуя, что с ним сделалась бы совсем другою девочкою. Но ни тот, ни другая не решались ослушаться Жанлина, и они покорно шли домой, растроганные и печальные, не смея обменяться поцелуем и твердо веруя, что как только они прикоснутся друг к другу, тотчас же, несмотря на окружающую их темноту, Жанлин увидит это и надает им сзади пинков.

В это же самое время Этьен пришел к рекильярскмм развалинам. Накануне Мук упросила его опять придти к ней, и он пришел, сердясь на самого себя и не желая сознаться, что начинает привязываться в этой девушке, боготворившей его. Впрочем, Этьен шел сюда с намерением порвать эту связь. Он увидится с Мук и скажет ей, что нужно прекратить эти свидания, так как теперь, когда товарищи борются и умирают с голоду, совсем не время и даже безчестно заводить любовные истории и предаваться нежностям. Этьен не застал Мук дома. Он решился подождать ее и сел невдалеке от развалин шахтовой башни, пристально всматриваясь в каждую показывавшуюся здесь человеческую фигуру.

Под развалившеюся башнею находилась полузасыпанная старая шахта. Над черным отверстием её торчала стоймя упавшая балка с уцелевшей на ней частью крыши и издали напоминала, особенно в профиль, виселицу; на верхней закраине шахты, выложенной некогда кирпичем, от которого теперь почти не осталось и следа, выросли два дерева, рябина и платан, производившия такое впечатление, как будто они выдвинулись наружу с самого дна шахты. Это был совсем дикий и заброшенный уголок. Отверстие шахты было прикрыто травою, заплетено корнями деревьев, наполовину завалено обрушившимися досками и бревнами и заросло терновником и боярышником, в ветках которого малиновки сказали весною свои гнезда. Эти копи были давно истощены, и компания уже десять лет собиралась завалить их, но ее удерживало то обстоятельство, что на копях Ворё не было своего отдельного вентилятора. Воздух на тех и других копях, соединявшихся между собою, освежался посредством печи, которая находилась в рекильярских копях, а старая шахта их служила теперь вместо трубы. Обшивка нижней части этой шахты была укреплена поперечными брусьями, расположенными таким образом, что они совершенно загораживали тот ход, по которому некогда поднимали на земную поверхность тележки с углем; верхние галереи стояли совсем заброшенными, но нижняя по возможности поддерживалась, и в ней стояла огромная печь, битком набитая пылающим каменным углем. Тяга от этой страшной топки была так сильна, что с одного конца подземных галерей Ворё и до другого ветер постоянно свистал, как во время бури. На всякий случай, чтобы все-таки можно было спуститься прямо в рекильярские копи или подняться из них наверх, администрацией отдано было приказание поддерживать тот ход в шахте, где находились лестницы; но никто не наблюдал за этим, и лестницы гнили от сырости; многие площадки на них уже совсем развалились. Отверстие шахты было почти заткнуто огромным кустом терновника, на первой лестнице совсем не осталось ступенек, и если бы кто-нибудь вздумал спуститься вниз, то ему оставалось бы только сначала цепляться за корни рябины, а затем лететь в черную бездну, положившись на свою счастливую звезду.

Этьен терпеливо сидел, скрытый кустарником, как вдруг ему послышался какой-то шорох в ветвях деревьев. Сначала он подумал, что это пробирается чем-нибудь потревоженный уж, но затем блеснул огонек зажженной спички. Уже и это удивило Этьена, но его удивление возрасло еще больше, когда он узнал Жанлина, который, между тем, зажег свечу и спустился в темное отверстие шахты. Этьеном овладело такое любопытство, что он в свою очередь подошел к краю шахты и заглянул в нее. Жанлина уже не было видно, но слабый свет мерцал на второй из площадок, разделявших лестницы. С минуту Этьен колебался, однако, кончил тем, что решился тоже спуститься вниз и ухватился за корни деревьев, думая, что ему придется пролететь насквозь все пятьсот двадцать четыре метра, на которые дно шахты отстояло от поверхности земли. Однако, он попал ногою на ступеньку, впрочем, тотчас же подломившуюся под ним, и начал осторожно спускаться вниз. Жанлин не замечал, что за ним следят, тогда как Этьен постоянно видел под собою огонек свечи, спускавшийся все ниже и ниже, между тем как тень мальчика, выростая до громадных размеров, колебалась на стенах шахты, прыгая вправо, влево, сообразно раскачиванию разбитых бедер Жанлина. Он спускался с ловкостью обезьяны, придерживаясь за брусья руками, ногами, даже подбородком в тех местах, где не было ступенек. Лестницы сменяли одна другую через каждые семь метров. Одни из них были еще совершенно крепкия, другия шатались, трещали и каждую минуту грозили обрушиться. Узенькие площадки, разделявшия их, позеленели и прогнили до того, что нога ступала по ним, точно по мягкому мху. Чем дальше вниз, тем сильнее становился жар, доходивший сюда от печи, проветривавшей Ворё, но теперь он был еще слабее обыкновенного, потому что за время стачки печь топили не так жарко, как во время работ, когда она пожирала ежедневно по пяти тысяч килограммов угля. Тогда никто не решился бы спуститься в рекильярскую шахту, если не хотел опалить себе всю шкуру.

— Вот настоящая жаба, чорт возьми! — ругался про себя задыхавшийся Этьен. — И куда только он лезет?

Ноги его скользили по влажному дереву и два раза он чуть не полетел вниз. Если бы у него была, по крайней мере, свеча, как у Жанлина, а то ему приходилось руководиться только слабым светом, мелькавшим внизу, и безпрестанно ушибаться о стены. Он уже спустился, должно быть, с двадцатой лестницы, а конца все еще не было видно. Тогда Этьен, продолжая спускаться все ниже и ниже, принялся считать: двадцать первая, двадцать вторая, двадцать третья… Страшный жар, казалось, сдавливал ему голову, становился все нестерпимее, и Этьену начинало казаться, что он сейчас упадет прямо в печь. Наконец он добрался до отделение нагрузки и увидал свечу Жанлина, двигавшуюся в глубине галереи. Было пройдено тридцать лестниц, следовательно, около двухсот десяти метров.

«Неужели он поведет меня еще дальше? — думал Этьен. — По всей вероятности, мальчуган прячется в конюшне».

Но левая галерея, которая вела в конюшню, была засыпана обвалом. Началось новое путешествие, еще более трудное и опасное. Испуганные летучие мыши летали и садились на своды отделение нагрузки. Этьен должен был торопиться, чтобы не потерять из виду руководившого им света, и поэтому, не медля, бросился в галерею, по которой шел Жанлин. Худенький и гибкий, как змея, мальчик проскальзывал везде совершенно свободно, между тем как Этьен не мог местами пройти, не содрав себе кожи. Как все заброшенные подземные ходы, эта галерея сплющилась под напором оседавшей почвы и продолжала с каждым днем суживаться все больше и больше, так что в некоторых местах была теперь не просторнее печной трубы, а со временем ей предстояло и совсем исчезнуть. Дерево, укреплявшее некогда галерею, изломалось в щепы, и на каждом шагу Этьену предстояла опасность разодрать себе кожу или наткнуться на торчавшие спицы, острые, как шпага. Он подвигался вперед с величайшею осторожностью, ползя на коленях или на животе и ощупывая стены и своды руками. Вдруг целая стая крыс, спасавшихся бегством, пробежала по нем.

— Ах, чорт возьми! будет ли этому конец! — проворчал он, весь избитый и едва переводя дух.

Конец пришел: через какой-нибудь километр труба, по которой полз Этьен, начала расширяться, и он очутился в прекрасно сохранившейся галерее, служившей некогда для провоза тележек с углем в приемное отделение. Она была вырублена в цельном слое камня и походила на природный грот. Этьен приостановился, увидев издали, что Жанлин втиснул свечу между двумя камнями и спокойно располагался отдохнуть, как человек, очень довольный тем, что возвратился к себе домой. И действительно, здесь было устроено настоящее жилье, довольно удобное, обставленное чуть не всеми принадлежностями хозяйства: в стороне, на земле, лежала большая охапка сена, служившая очень мягкою постелью; на старых брусьях, сложенных на подобие стола, было всего в волю: хлеба, свечей, можжевеловой водки… Это была настоящая разбойничья пещера, в которую целые недели сносилась всякая добыча, иногда даже совсем ненужная её обитателю, например: мыло и воск для натирания полов, украденные, как видно, единственно из любви к воровству. И Жанлин, как эгоист-разбойник, пользовался один всем этим награбленным добром.

— Скажи, ты насмехаешься над всем светом? — вскричал Этьен, переводя дух. — Ты лазишь сюда наслаждаться, когда мы все там, наверху, умираем с голоду.

В первую минуту Жанлин испугался и задрожал, но, узнав Этьена, скоро успокоился.

— Не хочешь ли пообедать со мною? — сказал он. — Гм, кусочек жареной трески? Вот ты сейчас увидишь!

Он не бросил украденной рыбы и принялся на-чисто отскабливать засиженные мухами места, ловко действуя очень хорошим новым ножом, одним из тех маленьких ножей-кинжалов с костяными ручками, на которых всегда находится какой-нибудь девиз. На ноже Жанлина было написано только одно слово «Любовь».

— Какой у тебя хороший нож, — заметил Этьен.

— Это подарок Лидии, — отвечал Жанлин, умалчивая о том, что Лидия украла эту вещь, по его приказанию, в одной из передвижных лавочек Монсу напротив заведения Тэт-Купе.

Продолжая отскабливать треску, он прибавил с гордостью: — Неправда ли, здесь у меня очень хорошо?.. Немножко потеплее, чем у вас наверху, и гораздо лучше пахнет!

Этьен сел. Ему захотелось поговорить с этим интересным мальчуганом, правда, испорченным до мозга костей, но все же смелым и находчивым. Действительно, Этьен чувствовал себя очень хорошо в этой норе. Нестерпимая жара, стоявшая в шахте, сменилась здесь ровною и теплою, как в бане, температурою, особенно приятною после царившого наверху резкого январьского холода, от которого у плохо одетых бедняков растрескивалась кожа. За те годы, в течение которых копи были заброшены, воздух в галереях очистился, рудничного газа не осталось и следа, а от старого, перегнившого дерева пахло летучим эфиром. К тому же это ветхое дерево сделалось теперь очень красивым: оно приняло желтоватый цвет мрамора и покрылось белою мшистою растительностью, которая точно задрапировала его шелковой вышивкой и унизала жемчугом. Некоторые брусья были сплошь покрыты грибами. Белые бабочки и мухи летали взад и вперед; белые, как снег, пауки ползали по галерее, в которой развелось целое обезцвеченное население, никогда не знавшее солнца.

— И тебе тут не страшно? — спросил Этьен.

— Страшно? — переспросил с удивлением Жанлин. — Чего же мне бояться, когда здесь, кроме меня, никого нет?

Наконец, треска была совсем очищена. Мальчуган развел небольшой огонь и поджарил рыбу на горячих угольях. Затем он разрезал пополам хлеб. Этьен не отказался от своей доли. Эта закуска была страшно соленая, но тем не менее очень лакомая для здоровых желудков.

— Теперь я не удивляюсь, что ты толстеешь в то время, как мы все худеем. Знаешь ли ты, что ведь это свинство набивать так брюхо!.. А о других ты и не подумал?

— Ну, да!.. Зачем же другие так глупы?

— К тому же, ты хорошо делаешь, что прячешься! Если бы отец узнал, что ты занялся воровством, он славно отделал бы тебя…

— В таком случае, значит, буржуа не обкрадывают нас? А ты всегда называл их ворами… Когда я стащил этот хлеб у Мэгра, то взял у него только то, что он нам должен.

Этьен замолчал, отчасти смущенный, отчасти оттого, что у него был набить рот. Он с любопытством смотрел на этого ребенка с обезьяньей мордочкою, зелеными глазами и большими ушами, — на этого маленького выродка, темного разумом и хитрого, как дикарь или, вернее, как дикое животное, на которое он походил всем своим существом. Копи сделали его таким, копи и докончили, переломав ему ноги.

— А Лидию, — снова заговорил Этьен, — приводишь ты иногда сюда?

Жанлин презрительно захохотал.

— Лидию?!.. Ну, ужь нет!.. Женщины болтливы.

Он продолжал смеяться, полный безпредельного презрения к Лидии и Беберу. Никто еще не видывал таких глупых ребятишек! Мысль, что они верят его вранью и идут теперь с пустыми руками, тогда как он ест горячую рыбу, наполняла его необыкновенным удовольствием. Затем он прибавил с серьезностью маленького философа:

— Одному гораздо лучше, так как сам с собою всегда живешь в ладу.

Этьен доел хлеб и выпил глоток можжевеловой водки. На минуту он задумался, спрашивая себя, не лучше ли будет если он поступить вероломно с гостеприимным Жанлином выведет его отсюда за ухо и запретить мародерствовать, объявив ему, что при первом же его покушении на воровство разскажет обо всем отцу. Но, когда он разсматривал это подземное убежище, ему вдруг пришла в голову мысль: кто знает, не понадобится ли оно для кого-нибудь из товарищей или для него самого, если дела примут дурной оборот?.. Этьен заставил Жанлина поклясться, что тот не заспится на своем сене и не останется здесь на ночь, как это иногда случалось; затем, взяв одну из свечей, он ушел первый, предоставив мальчугану приводить на свободе в порядок свое хозяйство.

Несмотря на страшный холод, Мук поджидала Этьена, сидя на бревне, и приходила в отчаяние, что он не идет. Увидев его наконец, она бросилась к нему на шею, и точно нож пронзил её сердце, когда Этьен объявил ей, что решился не видеться больше с нею. Боже мой! Да отчего же?.. Разве она недостаточно любит его?.. Боясь, что не устоит против желание зайти к ней, Этьен повел ее по дороге и старался как можно деликатнее и ласковее объяснить девушке, что эта связь компрометирует его в глазах товарищей, что ее нужно прервать ради дела, ради интересов политики. Девушка очень удивилась: какой может быть от этого вред для политики?.. Наконец, ей пришла мысль, что он стыдится этой связи с нею… Мук не оскорбилась этим: что жь, это понятно; она предложила ему, пусть он даст ей публично пощечину, чтобы товарищи подумали, что Этьен бросил ее. Но на самом деле он все-таки будет видеться с нею, хоть на минутку, хоть изредка… Она страстно молила его, клялась, что об их свиданиях никто не узнает; но Этьен, как он ни был растроган её горячими мольбами, все-таки оставался при своем решении: это необходимо… На прощанье он хотел, по крайней мере, обнять ее. Шаг за шагом они дошли в то время до первых домов Монсу и стояли, обнявшись, освещенные ярким светом месяца. Показалась какая-то женщина и, проходя мимо них, вдруг пошатнулась, точно споткнувшись о камень.

— Кто это? — тревожно спросил Этьен.

— Это Катерина, — отвечала Мук. — Она возвращается из Жан-Бар.

Женщина шла дальше, опустив вниз голову, едва передвигая ноги, и казалась страшно утомленною. Этьен смотрел на нее вне себя от отчаяния, что она увидела его с Мук, и горько упрекал себя, хотя сам не мог бы объяснить в чем. Разве она не ушла к своему возлюбленному? Разве она не заставила его, Этьена, точно также страдать на этой же рекильярской дороге, когда отдавала свою любовь Шавалю? Но, несмотря ни на что, Этьен не мог утешиться и простить себе, что отплатил ей тем же.

— Знаешь ли, что я тебе скажу? — прошептала вся в слезах Мук, уходя. — Ты потому отказываешься от меня, что любишь другую.

На следующий день погода была великолепная. Выдался один из тех хороших зимних дней, когда стоит небольшой мороз, небо ясно, а твердая земля звенит под ногами, как хрусталь. Жанлин убежал из дому еще в час пополудни, но некоторое время ему пришлось простоять за церковью, покуда пришел Бебер. Потом долго не приходила Лидия, которую мать опять заперла в погреб, и мальчуганы уже собрались было отправляться одни. Но девочку, наконец, выпустили, дали ей в руки корзинку и объявили, что если она не наберет салату полную корзинку то ее опять запрут на всю ночь в погреб, с крысами. Страшно напуганная, Лидия хотела тотчас идти за салатом, но Жанлин отговорил ее: можно будет набрать и потом. Его давно уже прельщал толстый кролик Рассенёра, и на этот раз, когда ребятишки проходили мимо кабака Авантаж, кролик, как нарочно, прогуливался по дороге. Жанлин одним прыжком схватил его за уши, запрятал в корзинку Лидии, и все трое пустились бежать. Вот будет весело: они заставят кролика бежать, как собаку, до самого леса.

Ребятишки приостановились на некоторое время около Захария и Мука, которые, выпив вместе с двумя другими товарищами по кружке пива, собирались начать игру в кубарь. Выигравшие должны были получить новую фуражку и красный фуляровый платок, которые хранились покуда, до окончание игры, у Рассенёра. Четверо игроков, двое против двоих, решали теперь вопрос о том, кому начинать первую партию, которая должна была идти от Ворё к ферме Пайльо, на разстоянии около трех километров. Мук брался довести кубарь до фермы в восемь очередей, но Захарий взялся в семь, и таким образом право начинать первую партию осталось за ним. Кубарь — небольшое яйцо из буксового дерева — поставили на мостовую, острым концом вверх. У каждого из игроков был в руках деревянный, обитый железом молоток, насаженный на длинную, крепко обмотанную бичевой рукоятку. Пробило два часа, когда началась игра. Начинавший партию имел право на три удара в каждую из своих очередей, и Захарий мастерски повел игру, отбросив кубарь первыми же своими тремя ударами более чем за четыреста метров, через свекловичные поля, так как играть в эту игру на дорогах и в селениях запрещалось в виду того, что играющие могли убить кого-нибудь из прохожих. Мук, который в каждую из своих очередей мог сделать только один удар, был тоже хороший игрок, и он своим единственным ударом отбросил кубарь так удачно, что тот отлетел, по крайней мере, на сто пятьдесят метров назад. Таким образом, игра началась: одна сторона гнала кубарь вперед, другая отбрасывала его назад, И все бегали за ним взад и вперед, спотыкаясь на замерзшей неровной поверхности пашни и ушибая ноги.

Сначала Жанлин, Бебер и Лидие бегали вслед за игроками и восхищались их мастерскими ударами, но затем ребятишки вспомнили о кролике, который трясся у них в корзинке, и, оставив игроков, выпустили его, чтобы посмотреть, шибко ли он бегает. Несчастное животное пустилось по полю; ребятишки кинулись за ним и в течение целого часа гоняли по всем направлениям, крича и хлопая руками, чтобы еще более его напугать. Конечно, в обыкновенное время кролик скоро ушел бы от них, но теперь, на свое несчастие, он опять находился в периоде беременности.

Они бежали, задыхаясь от усталости, как вдруг около них раздались гневные восклицания и ругательства: оказалось, что ребятишки, сами не замечая того, опять приблизились к играющим, и Захарий чуть было не раздробил черепа своему брату. Игроки начинали уже четвертую партию; от фермы найльо они провели кубарь в Катр-Шемен, от Катр-Шемен к Монтмару, и теперь партия шла, в шесть очередей, от Монтуара к Пре-де-Ваш. Всего в течение часа они прошли два с половиною льё и успели еще при этом зайти в два кабака, Винцент и Труа-Саж, чтобы выпить по кружке пива. Теперь партию вел Мук, и хотя до конца её оставалось еще две очереди, но все-таки победа его казалась несомненною, как вдруг Захарий, по обыкновению зубоскаливший, когда пришла его очередь, отбросил кубарь назад так ловко, что загнал его в глубокую яму. После него очередь была за партнером Мука, но тот не мог выбить кубарь из ямы… Это было полнейшее несчастие. Все четверо кричали, горячились, однако же, в конце концов, не оставалось делать ничего больше, как начать новую партию, — от Пре-де-Ваш в Герб-Верть. Между этими пунктами не было и двух километров, и новая партия пошла в пять очередей. Потом назначен был отдых у Леренара.

Жанлин придумал еще новую забаву. Он дождался, пока игравшие пробежали за кубарем дальше, достал из кармана бичевку и привязал ее к левой задней лапе кролика. Это вышло очень забавно: кролик бежал впереди ребятишек, дергая лапкой и так жалко переваливаясь со стороны на сторону, что никогда еще дети не смеялись так много. Потом они привязали его за шею, чтобы он бежал вскачь, но так как бедное животное начинало уставать, то они опрокидывали его то на спину, то на бок, и тащили за собою, как настоящую маленькую карету. Это продолжалось более часа; кролик начинал уже хрипеть, когда ребятишки быстро запрятали его в корзинку, услышав около леса Крюшо голоса игроков, к которым они опять приблизились.

Теперь Захарий, Мук и их партнеры отмеривали километры почти без отдыха, только на минуту заходя в намеченные ими заранее кабаки, чтобы проглотить по кружке пива. От ГербъВерт они гнали кубарь до Бюши, потом до Круа-де-Пьерр, потом до Шамбле. Замерзшая земля звенела под ногами игроков, безостановочно бегавших за кубарем; кубарь подскакивал на льду, как мяч. Это была самая хорошая погода для игры, потому что ноги не вязли в пашне и бегать было легко, хотя точно также легко можно было и сломать себе шею. Удары молотка о кубарь раздавались в сухом воздухе точно ружейные выстрелы; игроки, сжимая мускулистыми руками обвитые бичевкою рукоятки, раскачивались всем корпусом с таким напряжением, как будто собирались убить быка одним ударом, и игра шла по целым часам, с одного конца равнины на другой, через рвы, через изгороди, через придорожные канавы, через низенькия кирпичные ограды… Казалось, в груди у этих людей были добрые раздувальные мехи, а в коленях железные шарниры. Забойщики разминали в этой любимой игре свои мускулы после работы под землею, и между ними находи лись такие любители, — большею частью в возрасте около двадцати пяти лет, — которые пробегали за кубарем по десяти лье почти без отдыха. Достигнув сорока лет, кубарь бросали, потому что в эти годы человек уже слишком тяжел для такой игры.

Пробило пять часов и уже начинало смеркаться. Оставалась еще одна последняя партия, до Вандамского леса, которая должна была решить, кому достанутся фуражка и фуляр. Захарий с своим обычным насмешливым равнодушием подшучивал над политикой: это будет очень забавно попасть прямо туда, в самую середину товарищей… Что же касается до Жанлина, то он уже с тех пор, как вышел из селения, имел в виду добраться до леса, хотя все время делал вид, что бегает по полян совершенно безцельно. Он с негодованием погрозил Лидии, когда та, мучимая угрызениями совести и страхом, заговорила было о том, что ей надо возвратиться в Ворё и нарвать там корзинку салата. Неужели же они пропустят собрание? Нет, он хочет послушать, что будут говорить старики… Жанлин толкнул вперед Бебера и придумал новую забаву, чтобы веселее было идти до леса: пустить кролика на свободу и подгонять его камнями. На самом деле, тайною мыслью Жанлина, подсказанной ему его прожорливостью, было убить бедное животное, потом унести его с собою и съесть в подземной галерее Рекильяра. Кролик пустился бежать, опустив нос в землю и закинув назад уши; попавший в него камень ободрал ему спину, другой поранил хвост, и несмотря на то, что становилось темно, бедному животному не остаться бы в живых, если бы его мучители не увидели Этьена и Магё, показавшихся на лесной прогалине. Ребятишки быстро схватили кролика и опять запрятали его в корзинку. Почти в то же самое время Захарий, Мук и их партнеры окончили партию, и отброшенный в последний раз кубарь упал в нескольких шагах от прогалины. Все они как раз попали на место, назначенное для сходки.

Только-что начало смеркаться; по всем дорогам и тропинкам этой обширной равнины показались вереницы людей, молча шедших на некотором разстоянии друг за другом по направлению к высоким деревьям леса. Селение пустели; даже женщины и дети покидали их и уходили как бы на прогулку, выманенные из домов видом этого ясного неба, разстилавшагося над полями. Теперь мрак уже совсем окутал дороги, на них нельзя было различить эти движущияся вереницы людей, стремящихся к одной цели, как бы слившихся в одну душу, и слышен был только неясный топот ног. Между изгородями и кустарниками раздавался легкий шелест, неясный шум голосов ночи.

Геннебо, возвращавшийся в это время домой на своей кобыле, прислушивался к этим неопределенным звукам. По дороге ему безпрестанно попадались навстречу парочки, целые длинные вереницы людей, вышедших, как он думал, прогуляться в этот прекрасный зимний вечер… Опять эти влюбленные, безпрестанно целующиеся и прячущиеся за придорожными изгородями!.. Встреча с этими нищими, до-сыта упивающимися единственною ничего им не стоющею радостью, разве не самые обыкновенные, всюду преследующия его встречи? И глупцы, с избытком пользующиеся этим единственным счастьем любить и быть любимыми, еще недовольны жизнью!.. Он завидовал этим беднякам и охотно согласился бы вести их полуголодное существование, если бы только мог начать снова жизнь, начать ее рука об руку с женщиною, которая отдалась бы ему, может быть, где нибудь на камнях, но отдалась всем сердцем… Опустив голову Геннебо тихо возвращался домой с своим неизлечимым горем на сердце, и его словно преследовали наполнявшие темную равнину неясные звуки, казавшиеся ему шепотом и поцелуями влюбленных.