V. (часть 2)

Шаваль не успел отскочить назад и упал с разбитым лицом и раздробленным черепом. Мозг обрызгал потолок галереи, багровая струя хлынула из раны и текла, не останавливаясь, как льется вода источника. Тотчас же образовалась лужа крови, в которой отражался свет коптившей лампы. Свет становился все слабе и слабее, мрак сгущался в этом погребе, запертом со всех сторон, и тело, лежавшее на земле, казалось каким-то черным наростом.

Этьен, наклонившись над трупом, смотрел на него расширенными зрачками. Наконец он совершил таки убийство… Смутно возставала в его памяти вся его борьба, совершенно безполезная борьба против яда, таившагося в его крови, против этого алкоголя, который медленно накоплялся в организмах его родных. Однако же, теперь он не был пьян, если только люди не пьянеют с голоду. Стало быть, достаточно того опьянения, которое некогда владело его родными… Волосы на голове Этьена поднимались дыбом, когда он думал о всем ужасе этого убийства; он возмущался им, но возмущался только разумом, тогда как сердце его наполнялось радостью и тем животным чувством довольства, которое является вслед за удовлетворением аппетита. В нем шевельнулась даже гордость, гордость человека, оказавшагося более сильным, чем его противник. На мгновение перед ним пронесся образ маленького солдата, убитого ребенком и лежавшого с ножен в горле. Теперь и он, Этьен, тоже убил человека.

Катерина, выпрямившись, громко вскрикнула:

— Он умер!.. Боже мой!

— Ты жалеешь о нем? — сурово спросил Этьен.

Она что-то пробормотала, задыхаясь; затем покачнулась и упала к нему на руки. — Ах, убей и меня!.. Умрем оба!

Они крепко обнялись, надеясь, что смерть уже близка. Но смерть медлила, и руки их разжались. Катерина закрыла глаза, когда Этьен взял труп Шаваля, оттащил его к наклонной галерее и бросил там, чтобы очистить тот тесный угол, в котором им приходилось жить в ожидании смерти. А жить с этим трупом под ногами было невозможно. Они ужаснулись, услышав, что тело упало в воду, разбрызгав ее по сторонам. Стало быть, и наклонная галерея уже залита!.. Они скоро увидели, что вода начинает подходить и к ним.

Тогда снова началась борьба. Этьен зажег последнюю лампу, тускло осветившую воду, непрерывно и упорно поднимавшуюся все выше и выше. Сначала она била им только по щиколотки, затем дошла до колен. Галерея, в которой укрывались Этьен и Катерина, шла наклонно вверх, и они поднимались до самого её конца. Там они могли отдохнуть несколько часов, но потом вода дошла и туда, и залила их по пояс. Прижавшись спиною к стене, они стояли и смотрели, как этот поток все поднимался и поднимался. И когда, наконец, он поднимется до их губ, тогда все будет кончено… Лампа, которую они повесили вверху, едва освещала желтоватым светом поверхность воды, подернутую легкою рябью, и с каждою минутою этот свет становился все слабее и слабее. Скоро остался только небольшой светлый полукруг около самой лампы, постепенно сокращавшийся, словно проглатываемый темнотою, которая надвигалась как будто вместе с приливом. Вдруг лампа погасла, блеснув последней искрой света, и наступил мрак, настала безпросветная ночь, во тьме которой они скоро уснуть, чтобы никогда уже больше не раскрыть глаз и не увидеть блеска солнца.

— Чорт возьми! — глухо выругался Этьен.

Катерина прижалась к нему, как будто бы этот мрак был каким-то живым существом, внезапно бросившимся на нее. Подавленным голосом она прошептала обычное в этих случаях замечание углекопов: — Это смерть задула лампу.

Однако, они не склонялись перед подступавшею к ним смертью, их охватила лихорадочная жажда жизни, борьбы за жизнь. Этьен взял лампу и принялся её крючком выламывать сланец; Катерина помогала ему ногтями. Мало-по-малу, они выкопали таким образом углубление в стене, нечто вроде высокой скамьи, на которой можно было поместиться им обоин, сидя друг подле друга. Ноги у них висели в воздухе, а спины приходилось согнуть в дугу, так как свод был до того близко над их головами, что выпрямиться было невозможно. Сначала вода касалась только их подошв, но скоро дошла, в своем постоянном и непреодолимом движении, до их икр, колен… Плохо выровненная скамья отсырела и ослизла, так что они должны были держаться как можно крепче, чтобы не соскользнуть с неё. Теперь не оставалось уже ничего более, как ждать… Но сколько же еще времени придется им провести в этом ожидании, прижавшись к стене, не осмеливаясь даже пошевелиться, измученным, голодным, без хлеба и огня?.. В особенности тяжело действовала на них стоявшая кругом тьма, среди которой они не могли даже следить за приближением воды, этим приближением смерти. Глубокое молчание царствовало вокруг; захдебнувшияся водою копи стояли безмолвно. Казалось, все умерло, кроме этого моря, прилив которого безшумно поднимался из глубины галерей.

Часы проходили за часами, все одинаково безпросветные, и у Этьена и Катерины все более спутывалось представление о том, сколько могло пройти времени с тех пор, как они покинуты под землею. Казалось бы, что среди переживаемых ими страданий они должны были преувеличивать это время и принимать минуты чуть не за целые часы, но на самом деле было не то: им думалось, что они провели здесь два дня и одну ночь, тогда как в действительности со времени катастрофы истекал уже третий день. Всякая надежда на помощь со стороны товарищей покинула их. Никто не знает, где они, никто не может добраться до, них, и если их не зальет вода, то, все равно, они умрут с голоду. Они хотели было в последний раз постучать по угольному пласту, но камень, служивший им для этой цели, остался под водою. К тому же, кто их услышит?

Катерина безнадежно прислонилась своей больной головой к стене, как вдруг вздрогнула и снова отшатнулась от неё.

— Послушай! — сказала она.

Сначала Этьен думал, что она говорит о легком шуме все поднимавшейся воды, и, желая ее успокоить, сказал:

— Это я пошевелил ногами.

— Нет, нет; не здесь… Там, послушай!

Она приложила ухо в пласту угля. Этьен понял и тоже стал слушать. Прошло несколько секунд, прежде чем они, задыхаясь от напряженного ожидания, услышали что-либо. Затем вдали чуть слышно раздались три раздельных удара. Но Этьен и Катерина все еще сомневались; в ушах у них шумело, и, наконец, эти удары могли быть просто случайным треском угольного пласта. К сожалению, им нечем было постучать с своей стороны, хоть для пробы. Вдруг Этьена осенила мысль.

— На тебе надеты башмаки. Сними их с ног и постучи каблуком.

Ответив обычным призывом углекопов, они стали слушать и снова различили три отдаленные удара. Двадцать ваз они повторяли призыв и двадцать раз получали ответ, этьен и Катерина плавали и обнимались, рискуя потерять равновесие и соскользнуть со скамьи. Наконец-то товарищи идут к ним! Их охватил прилив счастия и разом унес все муки томительного ожидания, всю тоску, сжимавшую их сердца, как будто товарищам оставалось теперь только проткнуть пальцем пласт угля и освободить их.

— Ну, — весело вскричала Катерина, — разве это не счастие, что я прислонилась головою к стене!

— О, у тебя хороший слух! — говорил в свою очередь Этьен. — Я ничего не слышал.

С этого времени они устроили между собою очередь и всегда были готовы отвечать на подаваемые сигналы. Скоро они услышали удары кирки: товарищи начали работать и пробивают к ним ход. Ни один удар не ускользал от них. Однако, радость, овладевшая ими в первое время, мало-по-малу исчезла. Они попрежнему весело смеялись, стараясь обмануть друг друга, но на самом деле сердца их все больше и больше наполнялись отчаянием. Сначала Этьен и Катерина безпрестанно говорили о том, что товарищи, очевидно, приближаются к ним со стороны Рекильяра, что они ведут нисходящую галерею, может быть, даже несколько галерей, так как слышно, что работают три забойщика. Затем они разсчитали, каждый про себя, какая громадная масса отделяет их от товарищей, и примолкли. Молча сидели они, погруженные в свои вычисления, и разсчитывали, сколько дней и ночей нужно забойщику, чтобы пробить такой толстый пласт. Никогда не доберутся до них во-время! Двадцать раз успеют они умереть, прежде чем придет помощь!.. Унылые, еще сильнее охваченные тоскою, они не осмеливались заговорить друг с другом, и если все-таки отвечали стуком на стук товарищей, то единственно для того, чтобы дать знать, что еще живы.

Прошел день, прошел другой. Этьен и Катерина томились под землею уже шестые сутки. Вода дошла им до колен и остановилась неподвижно, не прибывая и не убывая. Ноги у них, казалось, совсем онемели в этой ледяной ванне. От времени до времени они вынимали их из воды и поджимали к скамье, но через какой-нибудь час это положение становилось до того невыносимым, начинались такия мучительные судороги в ногах, что приходилось опять спускать их в воду. То Этьен, то Катерина безпрестанно сползали со скользкой скамьи и с трудом удерживались на ней. Выступами и неровностями пласта, к которому они прислонялись, натирало им спину; в мускулах шеи ни на минуту не прекращалась жестокая боль, потому что все время приходилось сидеть, нагнув голову, чтобы не разсечь её о потолок. Дышать становилось все тяжелее, так как вода нагнетала воздух, словно под воздушный колокол, в то тесное пространство, в котором были заперты Этьен и Катерина. Звуки их голосов сделались так глухи, как будто раздавались откуда-то издалека; в ушах начался страшный шум, и им безпрестанно чудился то отчаянный звон набата, то топот стада, бегущого под непрерывно сыплящимся градом.

Сначала Катерина страшно страдала от голода. Она прикладывала свои бедные, судорино сжатые руки к горлу и дышала так тяжело, с таким непрерывным стоном, как будто ей рвали желудок клещами. Этьен, терзаемый теми же муками, лихорадочно шарил вокруг себя в темноте руками, и вдруг под его пальцы попался кусок полусгнившого деревяннного бруска, крошившагося от прикосновения ногтей. Он набрал этих крошек целую пригоршню и подал Катерине; та жадно проглотила их. Два дня питались этим источенным червями куском дерева, съели его весь и, когда, к их отчаянию от него не осталось ничего, принялись скоблить другие, еще крепкие брусья, волокна которых с трудом можно было отделить одно от другого. Мучения несчастных все усиливались, и они выходили из себя, что не могут пережевывать холста, из которого было сделано их платье. На Этьене был надеть кожаный пояс; он разорвал его зубами на мелкие кусочки, и Катерина жевала их и с жадностью проглатывала. Это занимало, по крайней мере, челюсти этих бедняков и позволяло им утешать себя мыслью, что они все-таки едят. Затем, когда и пояс был съеден, они принялись за холст и сосали его по целым часам.

Но скоро эти жестокия страдание утихли, и голод проявлялся только в глухой, глубокой боли, медленно и все сильнее и сильнее разрушавшей силы Этьена и Катерины. Без сомнения, они уже давно умерли бы, если бы у них не было вдоволь воды, которую они черпали горстями и пили безпрестанно, мучимые такой жаждой, что, казалось, ее не могло бы утолить все это море.

На седьмой день, когда Катерина наклонилась, чтобы зачерпнуть воды, она натолкнулась рукою на какую-то колыхавшуюся около неё массу. — Взгляни пожалуйста… Это еще что такое?

Этьен протянул руку в темноте.

— Не понимаю; может быть, покрышка от воздушной двери…

Катерина напилась, потом хотела зачерпнуть еще, но рука её опять попала на эту плавающую массу. Девушка вдруг страшно вскрикнула: — Это он! Боже мой!

— Кто?

— Он; ты хорошо знаешь, кто!.. Я ощупала его усы.

Это был труп Шаваля, который вода принесла к ним из наклонной галереи. Этьен протянул руку, тоже ощупал усы, раздавленный нос, и вздрогнул от ужаса и отвращения. Катерину затошнило, и она выплюнула воду, которую не успела проглотить. Ей казалось, что она пила кровь и что весь поток, находившийся перед нею, был потоком крови этого человека.

— Подожди, — пробормотал Этьен: — я его оттолкну.

Он толкнул ногою труп, и тот отплыл назад; но скоро они почувствовали, что тело Шаваля опять очутилось у их ног и трется о них.

— Уходи же, чорт возьми!

Этьен оттолкнул труп в третий раз, но его все приносило назад каким-то течением: Шаваль не хотел уходить и упорно оставался с ними. Это был страшный товарищ, соседство которого окончательно отравляло воздух. Целые сутки Этьен и Катерина не пили воды, борясь с мучительной жаждой и предпочитая лучше умереть от неё, но на другой день она победила их и заставила сдаться: они отстраняли рукою труп, черпали горстью воду и пили ее. Не стоило разбивать голову этому человеку, если он не хочет оставить их в покое даже мертвый и упорно становится между ними.

Прошел еще день и еще день. При каждом движении воды Этьен чувствовал, что человек, которого он убил, тихонько прикасается к нему, словно сосед, подталкивающий локтем, чтобы напомнить о своем присутствии. И каждый раз Этьен вздрагивал; ему постоянно казалось, что он видит этого человека, раздувшагося, позеленевшого, с рыжими усами и разбитым лицом. Потом он начинал забываться и ему думалось, что он не убивал Шаваля, что тот плавает живой и хочет его укусить… Для Катерины наступил теперь период слез; она плакала подолгу, без конца, и затем впадала в полубезсознательное состояние. Наконец на нее напал непреодолимый сон. Этьен будил ее, она что-то бормотала, не поднимая даже ресниц, и тотчас же снова засыпала. Боясь, чтобы она не упала и не утонула, Этьен обнял ее и держал за талию. Теперь он уже один отвечал товарищам. Удары кирки раздавались все ближе и ближе, Этьен слышал их за своею спиною, но силы начали изменять и ему, и он потерял всякую охоту стучать: ведь товарищи знают, что они тут; так к чему же еще утомлять себя? Его как будто не интересовало больше, успеют освободить их или не успеют, а по временам отупение, овладевшее им после напряженного ожидания, доходило до такой степени, что он забывал о том, чего страстно ждал.

Потом положение их несколько улучшилось: вода начала сбывать и унесла с собою труп Шаваля. Товарищи работали над их освобождением уже девять дней. Этьен и Катерина в первый раз сошли со своей скамьи и сделали несколько шагов по галерее, как вдруг страшным сотрясением почвы их отбросило в разные стороны. Они ощупью отыскали друг друга и обнялись, обезумев от испуга, не понимая, что такое случилось, и думая, что разрушение копей начинается снова. Но опять наступила глубокая тишина; даже стук кирки прекратился.

Они сидели в уголку, друг подле друга, как вдруг Катерина начала тихо смеяться. — Должно быть хорошо теперь там, наверху… Уйдем отсюда.

Сначала Этьен боролся против овладевавшого ими безумия, но затем его мысли тоже начали путаться, и он все больше и больше переставал сознавать свое настоящее положение. Обоих их, в особенности Катерину, которую мучила лихорадка, начинали преследовать галлюцинации. Девушка говорила, разсказывала, оживленно жестикулировала. Шум в её ушах становился все сильнее, и ей казалось, что она слышит журчание ручья и пение птиц; перед её глазами ясно виднелись большия желтые, широкия пятна, ей чудился сильный запах помятой травы, и она вообразила, будто сидит в ясный солнечный день около канала, посреди высоких хлебных колосьев.

— Ну, и как же тепло!.. Люби же меня и станем жить вместе, о, всегда, всегда вместе!

Этьен прижал ее к себе, а она ласкалась к нему, болтая безумолку, как счастливая девушка.

— Не глупы ли мы были, что ждали так долго! Я полюбила тебя с первого же дня, но ты тогда ничего не понял и надулся… Потом, помнишь, у вас в доме, ночью, когда мы оба не спали и лежали носами кверху?.. Мы знали тогда, что любим друг друга…

Этьен увлекся её веселостью и подшучивал над их взаимною любовью, выражавшеюся в одном только молчании.

— Ты меня прибила раз; да, да, отхлестала по щекам…

— Ведь я любила тебя, — прошептала Катерина. — Видишь ли ты, я запрещала сама себе думать о тебе и говорила, что теперь уже все кончено, но в глубине души я знала, что не сегоднязавтра мы все-таки сойдемся с тобою… надо было только, чтобы представился какой-нибудь счастливый случай, не так ли?

Дрожь пробежала по телу Этьена, внезапно вспомнившого об окружавшей их действительности. Он словно стряхнул с себя овладевавшия им горячечные грезы и медленно проговорил:

— Никогда нельзя думать, что все и навсегда погибло, достаточно немного счастия, чтобы человек вновь ожил.

— Так ты оставляешь меня у себя!.. На этот раз на мою долю выпадает счастливая судьба.

Она ослабела и почти выскользнула из объятий Этьена; голос её был едва слышен. Испуганный Этьен прижал ее к своему сердцу. — Ты очень страдаешь?

Она выпрямилась с удивлением.

— Нет, нисколько… Отчего мне страдать?

Но этот вопрос возвратил и ее к действительности. Она растерянно огляделась кругом в окружавшей ее темноте, судорожно сжала руки и снова разразилась рыданиями.

— Боже мой, Боже мой, как темно!

Не было уже более вокруг неё хлебных полей, не слышалось запаха травы, пения жаворонка, не видно большого желтого солнца: ее окружали теперь разрушенные, затопленные водой копи, стояла кругом непроглядная ночь, пропитанная смрадными испарениями этого обсыхающого погреба, в котором они томятся уже столько дней. После недавних светлых галлюцинаций действительность предстала перед нею еще более страшною и навеяла на нее суеверный ужас. Девушке виделся так пугавший ее в детстве «черный человек», старый усопший углекоп, который от времени до времени приходит на копи, чтобы отрывать головы дурным девушкам.

— Ты слышишь?

— Нет, ничего не слышу.

— Знаешь, тот… Человек!.. Взгляни, он там… Земля выпустила всю кровь из своей жилы за то, что у неё перерубили артерию… А «человек» стоит там; видишь его… посмотри… стоит черный, чернее ночи… О, я боюсь, я боюсь!

Она умолкла, вся дрожа; затем опять заговорила шепотом:

— Нет, это не тот, а другой.

— Кто?

— Тот, который не отходит от нас… которого уже нет на свете.

Образ Шаваля безпрестанно преследовал ее, и она сбивчиво заговорила теперь о нем, разсказывала о своей собачьей жизни с ним, об единственном дне, когда он был очень мил с нею, — тогда, на копях Жан-Бар, — разсказывала о других черных днях, когда Шаваль то готов был задушить ее ласками, то принимался бить и осыпать пощечинами.

— Я тебе говорю, что он идет, что он опять станет между нами. Его опять начинает мучить ревность… О, прогони его!.. О, возьми меня, возьми!..

Охваченная внезапным порывом, Катерина обвила руками шею Этьена и страстно прижалась своими губами к его губам. Мрак опять просветлел для неё, она снова увидела солнце и снова засмеялась счастливым смехом влюбленной женщины. Этьен дрожал, чувствуя ее так близко около себя, полуобнаженную в её висевших лохмотьями панталонах и куртке. Он крепко обнял ее, и они, проникнутые мучительною жаждою хоть одного луча счастия, который на мгновение осветил бы мрачную глубину этой могилы, страстно ласкались друг к другу.

Затем этот порыв прошел, и Этьен попрежнему сидел на земле в уголке галереи, а Катерина неподвижно лежала у него на коленях. Проходили часы, целые часы. Он долго был уверен, что девушка заснула и спит, но потом, дотронувшись до неё, почувствовал, что она уже совсем похолодела. Она была мертва. И все-таки Этьен сидел, не шевелясь, боясь разбудить ее. От времени до времени он думал о том, как они выйдут отсюда, как будут жить потом; но эти мысли были так смутны, так неопределенны, что казались скорее грезами человека, погруженного в тревожный сон. Этьен все более и более ослабевал, и силы у него оставалось лишь настолько, чтобы медленно передвинуть руку и убедиться, что Катерина тут и лежит в своей мертвенной неподвижности, словно уснувший ребенок. Весь мир переставал существовать для него; сама ночь, стоявшая кругом, исчезала, и он был теперь вне времени и пространства. Что-то стучало над его головою, и этот стук все приближался, все становился слышнее, но сначала Этьен не отзывался на него, потому что ему было лень преодолеть охватившую его безконечную усталость, а затем он уже ничего не понимал, и ему чудилось в бреду, что это Катетерина идет впереди него и постукивает своими деревянными башмаками. Прошло еще два дня. Девушка лежала неподвижно, а Этьен машинально дотрогивался до неё от времени до времени, довольный тем, что она лежит спокойно.

Вдруг он почувствовал, что галерея словно заколебалась. Раздались звуки чьих-то голосов, камни покатились к самым его ногам. Увидев свет лампы, Этьен заплакал; глаза его мигали, следя за этим огоньком, и он не мог насмотреться на него, не мог нарадоваться на это красноватое пятнышко, едва разгонявшее тьму. Товарищи взяли его и понесли. Он не сопротивлялся и позволил им влить себе в рот, сквозь стиснутые зубы, несколько ложек супу. Когда его вынесли в галерею рекильярских копей, он начал узнавать кое-кого из окружавших и, между прочим, увидел стоявшого перед ним инженера Негреля. Эти два презиравшие друг друга человека, бунтовщик-рабочий и скептик-начальник, обнялись и зарыдали навзрыд, глубоко потрясенные внезапным наплывом проснувшихся в них человечных чувств. В этих слезах сказалась безконечная тоска, навеянная мыслью о страданиях целых поколений, о неслыханных бедствиях, которые приходится выносить человеку.

Наверху Магё, склонившись над мертвой Катериной, вскрикнула раз, потом другой, еще и еще, и полились нескончаемые жалобные причитанья. Несколько трупов были уже подняты наверх и положены рядом на земле: Шаваль, которого сочли придавленным обвалом, мальчик-рабочий и два забойщика, все одинаково изуродованные, с разбитыми пустыми черепами и раздувшимися от воды животами. Женщины, находившияся в толпе, совсем потеряли головы, рвали на себе одежды и царапали лица. Этьена немного покормили, переждали время, чтобы его глаза несколько свыклись со светом ламп, и затем вывели наверх. Когда он, наконец, показался среди рекильярских развалин, весь высохший, с совершенно седыми волосами, толпа дрогнула и разступилась перед этим стариком. Магё прекратила свои причитанья и тупо посмотрела на него своими большими неподвижными глазами.