VI.

Было четыре часа утра. Свежий воздух апрельской ночи становился теплее с приближением дня; на прозрачном небе еще мерцали звезды, между тем, как на востоке алел уже пурпур занимавшейся зари. На дремавших черных полях поднимался едва уловимый шелест, предшествующий пробуждению земли.

Этьен шел широкими шагами по дороге в Вандам. Пролежав шесть недель в больнице Монсу, он, наконец, поправился настолько, что ног ходить, и теперь, еще желтый и страшно похудевший, отправился в дальний путь. Компания, все еще дрожа за свои копи и продолжая постепенно отказывать тем из рабочих, которых считала наиболее опасными, уведомила и Этьена, что не может оставить его у себя. Она предлагала ему сто франков вспомоществования и отечески советовала оставить навсегда работу на копях, сделавшуюся отныне слишком тяжелою для него. Но Этьен отказался от этих ста франков. Он получил письмо от Плюшара, который звал его в Париж и даже выслал денег на дорогу. Таким образом начинала осуществляться давнишняя мечта Этьена о том, чтобы жить и действовать в столице. Он вышел из больницы накануне, провел ночь в Бон-Жуайо, у вдовы Дезир, и теперь хотел только проститься с товарищами. Ради этого он встал до разсвета, чтобы повидаться с ними и успеть прийти в Маршьен в восьмичасовому поезду, идущему в Париж.

Этьен на минуту приостановился на дороге, которая уже начинала освещаться розоватым светом, и с наслаждением дохнул чистым воздухом ранней весны. Утро обещало быть великолепным; вся земля словно поднималась навстречу восходящему солнцу. Этьен смотрел, как вдали равнина все больше и больше выходит из окутывавшого ее ночного тумана, и тихо шел дальше, постукивая своей палкой. За время своей болезни он не видел никого из рабочих, кроме Магё, которая навестила его один раз в больнице и затем уже не приходила, потому, конечно, что у неё не было свободного времени. Однако же, Этьен знал, что все рабочие селения «Двухсот-сорока», и Магё в том числе, работали теперь на копях Жан-Бар.

Мало-по-малу на пустынных доселе дорогах начали показываться люди, и мимо Этьена все чаще и чаще проходили бледные молчаливые углекопы. Говорили, что компания слишком жестоко пользуется одержанной ею победой. Когда побежденные голодом рабочие принуждены были после двух с половиною месяцев стачки снова приняться за работу, им пришлось уступить компании и согласиться на особую плату за крепление галерей, на эту замаскированную сбавку заработной платы, еще более возмущавшую их теперь когда из-за неё было пролито столько крови их товарищей. У рабочих отнимали даром час работы, их заставили изменить данной ими клятве, не соглашаться на условие компании, и это вынужденное клятвопреступление засело у них поперек горла, словно опухоль, наполненная желчью. Работы начались повсюду: на копях Миру, Магдалина, Крев-кёр и Виктория. Вдоль всех дорог, окутанных еще сумраком, слышался посреди утреннего тумана, словно топот стада, топот вереницы людей, идущих с опущенными в землю носами, как идет скот, отправляемый на бойню. Люди дрожали в своих тонких холщевых одеждах и шли, скрестив руки, согнув спины; они казались горбатыми от тартинок, лежавших у них на спине, между рубашкой и курткой. Эти безмолвные черные тени массами возвращались на покинутые копи, молча, не глядя по сторонам, и чувствовалось, что они идут, стиснув зубы от гнева, с сердцем, наполненным ненавистью, идут, покоряясь только голоду.

Чем ближе подходил Этьен к копям, тем больше попадалось ему народа. Люди почти все шли в одиночку, и даже те, которые вышли из селений гурьбой, мало-по-малу отставали друг от друга, потому что ни у кого не было никакого желание идти вместе с товарищами, все ощущали недовольство даже самими собою. Этьен обратил внимание на одного очень древнего старика, у которого глаза горели, как раскаленные уголья, под его морщинистым лбом, испещренным жилами, налившимися кровью. Другой, молодой, дышал так тяжело, словно в его груди клокотала целая буря, которую он с трудом сдерживал. Многие из них несли башмаки в руках и, обутые в толстые шерстяные чулки, шли по дороге почти неслышными шагами. Эта масса людей разлилась безконечным потоком по дорогам и медленно подвигалась вперед, словно разбитая армия, в которой все поникли головами, но все затаили в себе жажду новой битвы и отмщения.

Когда Этьен дошел до копей Жан-Бар, они уже начали выходить из ночного тумана; фонари, висевшие на подмостках, все еще горели, хотя занималась заря. Этьен поднялся по лестнице просевального сарая и вошел в приемное отделение.

Рабочих уже начали спускать в шахту и они выходили из барака. Этьен приостановился на минуту посреди этого шума и движения. Грохот тележек потрясал плитяной пол, барабаны вертелись, разматывая и наматывая канаты, раздавались выкрикивания отдаваемых в рупор приказаний, слышался металлический звон сигнального аппарата. Чудовище уже пожирало свою обычную порцию человеческого мяса: подъемные ящики появлялись и исчезали, унося людей вниз безостановочно, разом, словно их поглощала широкая глотка прожорливого гиганта. После всего того, что Этьен пережил в залитых водою галереях Ворё, копи наводили на него какой-то нервный ужас. Его начало тошнить, когда он увидел эти летающие вверх и вниз подъемные ящики; шахты он положительно не мог видеть и принужден был отвернуться от неё.

В этом просторном, но еще темном отделении, которое слабо освещалось чуть мерцавшими фонарями, Этьен не видел ни одного знакомого лица. Ожидавшие очереди углекопы, босые, с лампами в руках, взглядывали на него большими, тревожными глазами, затем опускали головы и в смущении отступали назад. Они, конечно, знали Этьена и теперь не только не чувствовали против него ни малейшей злобы, но, напротив, как будто побаивались его и краснели при мысли, что он, может быть, называет их мысленно трусами и изменниками. Ему было больно, что товарищи относятся к нему таким образом; он уже забыл, как они побивали его камнями, и снова начинал мечтать о том, что этих людей можно превратить в героев, можно повести куда угодно весь этот народ, эту стихийную силу, которая сама себя пожирает. Подъемный ящик забрал людей и исчез с ними. Из барака пришла новая группа рабочих, и Этьен увидел, наконец, одного из своих помощников во время стачки, очень честного и хорошого рабочого, который клялся, что скорее умрет, чем уступить.

— И ты тоже! прошептал Этьен с растерзанным сердцем.

Рабочий побледнел, губы его дрогнули; затем, махнув рукою, он сказал: — Что же делать! У меня жена.

В этой новой людской толпе, нахлынувшей из барака, Этьен знал почти всех.

— И ты тоже! И ты тоже! И ты тоже!

Рабочие вздрагивали и глухо отвечали:

— У меня мать… У меня дети… Надо же что-нибудь есть…

Подъемный яшик что-то замедлил; они ждали его, угрюмые, до того страдающие от понесенного ими поражения, что избегали смотреть друг на друга и упорно не сводили глаз с шахты.

— А Магё? — спросил Этьен.

Они даже не отвечали. Один из них знаком показал, что она сейчас придет. Другие подняли вверх руки с выражением глубокой жалости: ах, бедная женщина! Какое страшное горе!.. Молчание продолжалось. Когда Этьен подал им на прощанье руку, рабочие крепко пожали ее, словно хотели выразить этим немым пожатием все бешенство, которое кипело в них после понесенного поражения, всю лихорадочную жажду отмщения, сжигавшую их. Подъемный ящик взлетел наверх, рабочие стали в него и исчезли, поглощенные бездной.

Появился Пьеррон; на его кожаной шапке была теперь, как у надсмотрщиков, лампа, незакрытая сеткой. Уже восемь дней, как его сделали начальником нагрузчиков, и Пьеррон до того возгордился этим повышением, что все рабочие сторонились от него. Ему видимо было неприятно встретить Этьена, однако, он все-таки рискнул подойти к нему, и когда услышал, что тот уходит отсюда навсегда, то совсем успокоился. Они разговорились. Пьеррон разсказывал, что жена его, благодаря поддержке всех этих господ, которые очень добры к ней, содержит теперь заведение Прогресс. Но вдруг он оборвал свой разсказ и с бранью накинулся на старика Мука за то, что тот не поднял наверх, в назначенный для того час, навоз из конюшни. Старик слушал молча, сгорбив спину. Он видимо был страшно обижен этим грубым выговором и, прежде чем сесть в подъемный ящик, пожал руку Этьена таким же долгим, горячим пожатием, как и пожатия его молодых товарящей, так же выразительно говорившим, что и в нем, старике, кипит бешенство и он надеется отмстить за все. Эта высохшая рука, дрожавшая в его руке, этот старик, простивший ему смерть своих детей, до того взволновали Этьепа, что он не мог сказать на прощанье ни слова и молча смотрел, как Мук сел в подъемный ящик и опустился в шахту.

— Магё не придет сегодня? — спросил он потом Пьеррона.

Сначала тот притворился, будто не понял вопроса, так как с ним непременно случалась какая-нибудь неприятность всякий раз, как только при нем упоминали имя этой женщины. Но затем, отходя прочь, под предлогом, что ему надо сделать какое-то распоряжение, он, наконец, сказал: — Магё?.. Да вот она.

Действительно она, одетая в костюм углекопов, панталоны и куртку, и повязанная платком, шла из барака, держа в руке лампу. Для Магё было сделано милостивое исключение: компания, растрогавшись участью этой бедной женщины, преследуемой столь ужасными несчастиями, разрешила ей, несмотря на её возраст, работать в подземных галереях. Но так как представлялось не совсем удобным и ловким заставить ее возить тележки с углем, то ее приставили к маленькому вентилятору, находившемуся в северной галерее, в этом адском углу под Тартарэ, где почти совсем не было движения воздуха. Магё приходилось, изнемогая от боли в пояснице, задыхаясь и поджариваясь в сорокаградусной жаре, по десяти часов в сутки вертеть колесо вентилятора. Она заработывала по тридцати су в день.

Когда Этьен увидел ее, невыразимо-жалкую в этом мужском костюме, словно распухшую от сырости подземных галерей, его охватила такая тоска, что он едва мог пробормотать несколько слов о том, что уходит отсюда совсем и хочет с нею проститься.

Магё не слушала, что он говорил, и только смотрела на него. Наконец она заговорила, обращаясь к нему на «ты».

— Ты удивляешься, что видишь меня здесь?.. Правда, я грозилась задушить первого из моих детей, кто осмелится снова приняться за работу, а вот теперь принялась за нее сама и должна бы была задушить сама себя, не так ли?.. Ах, давно бы я покончила с собою, если бы в доме не было старика и маленьких детей!

Она продолжала говорить тихим усталым голосом, не оправдываясь, а просто только разсказывая, как они чуть было не перемерли все с голоду и как она решилась, наконец, приняться за работу, чтобы их не выгнали вон из селения.

— А как здоровье старика? — спросил Этьен.

— Он постоянно очень тих и очень чистоплотен, но голова у него совсем никуда не родится… Его не присудили ны в какому наказанию за то дело, знаешь?.. Хотели было посадить в сумасшедший дом, но я не позволила: его там живо спровадили бы на тот свет… Все-таки эта история прибавила нам много горя, так как он уже не получит пенсии: один из этих господ, членов правления, сказал мне, что, если дать теперь старику пенсию, то это уже будет совсем безнравственное дело…

— Жанлин тоже работает?

— Да, эти господа нашли и для него работу, он получает двадцать су… О, я не жалуюсь, начальники очень добры к нам, как они сами объяснили мне это… Двадцать су мальчика и тридцать су моих, это составит пятьдесят. Если бы нас не было шестеро, то мы были бы сыты. Эстелла тоже есть теперь хлеб, и хуже всего то, что надо ждать еще четыре года, даже лет пять, пока Ленора и Генрих придут в такой возраст, что тоже начнут работать под землею.

Этьен не мог сдержать горького жеста. — И они тоже!

Краска залила бледные щеки Магё, между тем как глаза её загорелись. Но затем плечи её как-то опустились, словно под гнетом судьбы.

— Как же ты хочешь? И они, после других… Все, в свою очередь, оставят там свои шкуры.

Она умолкла; их разделили рабочие, катившие тележки с углем. Через большия запыленные окна пробивался свет наступавшого дня, и огни фонарей, все еще продолжавших гореть, казалось, все больше и больше тонули в нем. Через каждые три минуты машина начинала работать, канаты развертывались и подъемные ящики продолжали поглощать людей.

— Ну, лентяи, торопитесь! — кричал Пьеррон. — Сегодня мы, кажется, так и не успеем спустить всех в шахту!…

Он посмотрел на Магё, но та и не пошевельнулась. Она уже пропустила три подъемных ящика и теперь, словно пробудясь от сна и вспомнив, что Этьен пришел проститься с нею, сказала: — Так ты уходишь отсюда?

— Да, сегодня же утром.

— Ты хорошо делаешь; лучше уйти в другое место, если это возможно… Я рада, что увидела тебя: по крайней мере, ты теперь узнаешь, что у меня на сердце нет против тебя злобы… Одно время, после всех этих убийств, я готова была убить тебя. Но ведь люди все-таки размышляют, неправда ли, и, наконец, додумываются до того, что во всем этом не виноват какой-нибудь один человек… Нет, нет, это не твоя вина, это вина всех!

Теперь Магё спокойно говорила о смерти мужа, Захария, Катерины, и слезы показались на её глазах только тогда, когда она произнесла имя Альзиры. Она снова стала спокойной, разсудительной женщиной и очень здраво судила о событиях. Это не принесет счастия буржуа, что они перебили столько бедного народа; когда-нибудь они будут наказаны за это, так как ведь за все приходится расплачиваться…

Магё говорила, понизив голос и подозрительно оглядываясь кругом. Затем, когда Пьеррон снова подошел к Этьену, она громко сказала: — Так как ты уходишь отсюда, то тебе надо взять от нас твои вещи… Там еще остались две рубашки, три платка и старые панталоны.

Этьен жестом отказался от этого хлама, не попавшого в руки старьевщиков.

— Не стоить труда нести это с собою, пусть лучше останется ребятишкам… В Париже я устроюсь, как следует.

Еще два подъемных ящика спустились в шахту, и Пьеррон решился, наконец, прямо обратиться в Магё.

— Скоро ли вы?.. Там вас ждут!.. Окончится ли когда-нибудь эта болтовня?

Но она повернулась к нему спиной. Чего эта продажная душа старается? Ему нет никакого дела до того, как рабочие спускаются в шахту. С него, кажется, достаточно было бы и той ненависти, которую питают к нему его подчиненные, нагрузчики. Она заупрямилась и продолжала стоять с лампою в руках, оледенев на сквозном ветру, ходившем здесь, несмотря на теплый день.

Этьен и Магё стояли молча, лицом к лицу; сердца их были так полны, что обоим хотелось что-то еще сообщить друиъ другу.

Наконец она заговорила первая: — Левак беременна. Муж её все еще сидит в тюрьме, а пока его заменяет Бутелу.

— Ах, да, Бутелу!

— Послушай, говорила ли я тебе?… Ведь Филомена ушла.

— Как, ушла?

— Да, ушла с углекопом из Па-де-Кале. Я боялась, чтобы она мне не оставила еще своих ребятишек. Но, нет, взяла их с собою… Каково? Женщина кашляет кровью и постоянно смотрит с таким видом, как будто она проглотила свой собственный язык!..

Магё задумалась на минуту и потом медленно продолжала:

— И про меня выдумали Бог знает что!.. Помнишь, говорили, что я живу с тобой. Господи, Боже мой! После смерти моего мужа это легко могло бы случиться, если бы я была помоложе, неправда ли? Но теперь хорошо, что этого не случилось, так как наверное это мучило бы нас обоих.

— Да, это мучило бы нас, — просто повторил Этьен.

Больше они уже ни о чем не говорили. Подъемный ящик дожидался, и они слышали, что ее сердито кличут и грозят оштрафовать. Тогда Магё решилась, наконец, уйти и пожала Этьену руку. Страшно взволнованный, он все смотрел на эту женщину, быстро состаревшуюся, с синеватым лицом и выцветшими волосами, выбившимися из под голубого платка, смотрел на массивное тело этой матери многочисленного семейства, словно в насмешку облеченное в эти холщевые панталоны и в эту куртку. Последнее пожатие её руки было такое же, как и пожатие товарищей: такое же продолжительное, немое пожатие, которым словно говорилось, что они увидятся в тот день, когда снова начнется борьба. Этьен понял это очень хорошо; глаза Магё светились спокойной уверенностью. До скорого свидания! И на этот раз дело пойдет уже не так…

— Что за лентяйка, чорт возьми! — кричал Пьеррон.

Толкаемая рабочими, Магё уселась в глубине тележки вместе с четырьмя другими углекопами; сигнальный аппарат дал знать вниз, что спускается «мясо»; подъемный ящик вздрогнул и исчез во мраке. На земной поверхности не осталось от него и следа, только канат развивался с неимоверною быстротою.

Этьен, проводив глазами Магё, пошел с копей. Внизу, под просевальным сараем, он увидел мальчугана, который сидел, вытянув ноги на земле, посреди густого слоя угольной пыли. Это был Жанлин, назначенный «чистильщиком» больших кусков угля. Глыба угля лежала между его ног, и он сбивал с неё молотком осколки приросшого сланца. Густое облако пыли до того покрывало его, что Этьен не узнал бы мальчугана, если бы тот не поднял своей обезьяньей мордочки с широкими оттопыренными ушами и зеленоватыми глазами. Жанлин хвастливо засмеялся и, ударив в последний раз молотком по глыбе, скрылся в поднявшейся столбом черной пыли.

Выйдя с копей, Этьен шел некоторое время, задумавшись. Целый рой мыслей носился в его голове; но с каждою минутою он все сильнее ощущал, что небо безоблачно, что воздух чист, что дышется все полнее и легче. Солнце победоносно выплывало из-за горизонта и поля весело просыпались; золотая волна катилась по обширной равнине с востока на запад. Животворящая теплота разливалась все дальше, захватывала все большее пространство, и словно трепет пробуждения пробегал по полям, слышались как будто вздохи земли, слышалось пение птиц, поднимался шепот вод и деревьев. Жизнь была хороша, и ветхий мир хотел прожить еще одну весну.

Этьен замедлил шаги и тихо подвигался вперед, блуждая глазами по сторонам и все полнее проникаясь бодростью пробуждавшейся вокруг него природы. Он чувствовал себя сильным, сознавал, что закалился в тяжелом труде и опыте, приобретенном им на дне копей. Его подготовка теперь уже закончена, и он уходить отсюда вооруженным. Он с радостью думал, что будет работать заодно с Плюшаром, будет, как Плюшар, управлять людьми силою своего слова, и эти мысли вдохновляли Этьена. В его воображении уже складывались целые речи, которые он скоро произнесет перед своими слушателями. Он задумывал расширить свою программу. Теперь, когда он сам, со своими более утонченными вкусами и потребностями, ушел из той среды, в которой вырос, и почти примкнул к буржуазии, он еще сильнее возненавидел эту буржуазию. А рабочих, нищета которых производила на него все более и более тягостное впечатление, он хотел возвести на пьедестал, окружить ореолом, выставить единственно чистыми и заслуживающими уважение людьми, единственными представителями доблести, единственной силой, на которую человечество может опереться. Он уже видел себя на трибуне, видел, что торжествует вместе с народом победу, если только этот народ не пожрет его еще раньше.

Пение жаворонка в поднебесьи заставило Этьена взглянуть наверх. Маленькия красноватые облака, последние остатки ночных туманов, таяли в прозрачной лазури неба. В воображении Этьена мелькнули смутные образы Суварина и Рассенёра. Да, правда, все идет прахом, как только возникает борьба за влияние, за власть, и каждый человек начинает тянуть эту власть к себе. Та же история повторилась и с знаменитым международным союзом рабочих, который должен был обновить мир, а кончил тем, что дошел до полного безсилия, и вся его могучая армия распалась, раскрошенная внутренними распрями. Стало быть, Дарвин прав, утверждая, что жизнь не что иное, как безконечная борьба, и что сильные всегда будут пожирать слабых? Этот вопрос несколько смутил Этьена. Но скоро его озарила новая мысль, разсеявшая все сомнения и приведшая его в восхищение, мысль возвратиться к своему прежнему толкованию этой теории, которое он изложил в первый же раз, как ему прошлось говорить о ней. Если ужь необходимо, чтобы в этой борьбе за существование была уничтожена одна из борющихся сторон, то, конечно, народ, полный жизни и силы, пожрет изнеженную буржуазию.

Постукивая своей палкой о камни дороги, Этьен все подвигался вперед, погруженный в эти мечтания. От времени до времени он взглядывал по сторонам и узнавал знакомые места, припоминал минувшия события. Вот именно здесь, около Фурш-о-Бёф, принял он начальство над толпою в то утро, когда она бегала с копей на копи, готовая разрушить их все. Теперь эта скотская, убийственная, дурно оплачиваемая работа снова началась везде. Ему казалось, что он слышит, как раздаются там, под землей, на глубине семисот метров, глухие, правильные и непрерывные удары: это товарищи, только-что спустившиеся на его глазах в шахту, это они, его черные товарищи, в немом бешенстве стучать кирками. Несомненно, что они побеждены, что они оставили в этой битве и свои последние гроши, и трупы товарищей, павших мертвыми; но Париж тоже не забудет выстрелов, раздававшихся в Ворё, и кровь наполеоновской империи, в свою очередь, хлынет из неизлечимой раны, нанесенной ей этими выстрелами. Хотя промышленный кризис и приходить к концу, хотя заводы и открываются одни за другими, но борьба все-таки не прекратилась и будет продолжаться, потому что мир невозможен. Углекопы сосчитали теперь свои силы, испробовали их, потрясли своим воплем о справедливости сердца всех рабочих Франции. Оттого-то подавление стачки и не успокоило никого. Несмотря на свою победу, буржуа Монсу смутно чувствуют, что стачка может возобновиться завтра же, и оглядываются назад, тревожно спрашивая самих себя, не подготовляется ли в этом наступившем глубоком молчании их неизбежный близкий конец? Они поняли, что движение может вспыхнуть каждую минуту и что вместе с ним начнется всеобщая стачка рабочих, которые дружно сплотятся, устроят вспомогательные кассы и будут в состоянии держаться целые месяцы…

Этьен свернул налево, по дороге в Жуазёль, припоминая, что на этом месте он помешал рабочим ринуться на копи Гастон-Мари. Вдали он видел залитые ярким светом солнца шахтовые башни нескольких копей: направо — Миру, а дальше, друг подле друга, Магдалина и Крев-кёр. Работа кипела везде, и удары кирки, которые, казалось, он слышал под землей, раздавались теперь повсюду, с одного конца равнины до другого. Вот один удар, другой, и еще, и еще, под полями, под дорогами, под деревнями, смеющимися на солнце, всюду эта мрачная работа, эта подземная каторга, скрытая и придавленная такими громадными массами земли, что надо знать все совершающееся там внизу, чтобы уловить глубокий скорбный вздох каторжников. Этьену думалось теперь, что насилие, быть может, не приносит никакой пользы делу. Перерубленные канаты, изломанные рельсы, перебитые лампы, какия это все безполезные выходки! Стоило избегать три мили, чтобы произвести эти никому ненужные опустошения!.. Смутно чувствовалось ему, что строго законный образ действий со стороны возставших рабочих может быть несравненно страшнее для их противников. Мысль его становилась яснее и спокойнее; он не увлекался больше чувством злобы и мести. Да, Магё со своим здравым смыслом была совершенно права. Последний и верный удар врагу будет нанесен тогда, когда рабочие, не сходя с законной почвы, сомкнуть свои ряды, соединятся в союзы и синдикаты, узнают друг друга.

Свернув с вандамской дороги, Этьен вышел на шоссе. Направо от него виднелось Монсу, спускавшееся в лощину и исчезавшее в ней, прямо — остатки Ворё, проклятая яма, в которой, не переставая, работали три помпы, выкачивая воду. На горизонте виднелись другие копи: Виктория, Сев-Тома, Фетри-Кантель, а дальше, к северу, дымились в прозрачном утреннем воздухе высокие трубы домен и целые батареи коксовых печей. Если он не хочет опоздать на восьмичасовой поезд, то должен торопиться: остается пройти еще шесть километров.

А под его ногами все раздавались непрерывные, глубокие удары кирки. Товарищи работали там и словно напоминали ему о себе с каждым его шагом вперед. Не Магё ли вертит свое колесо тут, под этим свекловичным полем, вертит, согнув спину, с трудом переводя дыхание, со свистом вылетающее из её измученной груди и смешивающееся с шумом вентилатора?.. Налево, направо, вблизи и вдали, под хлебными полями, под изгородями и молодыми деревьями, везде, в глубине земли, он как будто чувствовал присутствие других товарищей и узнавал их. Апрельское солнце блестело теперь на небе во всем своем блеске, согревая землю. Из плодоносных недр её била ключем жизнь: почки лопались и превращались в зеленые листья, поля словно вздрагивали от поднимавшихся на них трав. Повсюду зерна назревали, пускали ростки, и те пробивались вверх, к теплу и свету.

Конец.