V. (часть 1)

Люди, покинутые на дне шахты Ворё, выли от ужаса. Вода доходила им уже до пояса. Шум потока оглушал их, последние доски обшивки летели с таким страшным грохотом, что можно было подумать, будто рушится весь мир. Лошади, запертые в конюшне, ржали, и этот предсмертный крик, ужасный, никогда не забываемый крик животного, чующого гибель, окончательно сводил углекопов с ума.

Мук выпустил из рук повод Баталь. Старая лошадь стояла тут же, дрожа и пристально смотря расширенными глазами на эту воду, продолжавшую подниматься все выше и выше. Отделение нагрузки быстро наполнялось, и при красноватом свете трех ламп, все еще горевших под потолком, видно было, как прибывал и вздымался этот зеленоватый поток. Когда, наконец, вода дошла по брюхо, лошадь вдруг понеслась бешеным галопом прочь и исчезла в одной из галерей, по которым возила тележки с углем. Тогда люди последовали примеру животного и бросились спасаться.

— Нечего тут больше делать! — кричал Мук. — Надо попробовать выбраться через рекильярские копи.

Мысль, что они могут выйти через старые соседние копи, если только доберутся до них прежде, чем вода преградит туда доступ, овладела теперь людьми. Все двадцать человек бежали друг за другом, толкаясь и держа высоко на воздухе свои лампы, чтобы вода не загасила их. К счастию, галерея незаметно поднималась вверх, и рабочие пробежали метров двести, борясь все с тем же потоком, нисколько не становившимся глубже, несмотря на то, что вода постоянно прибывала. Давно заснувшия верования пробуждались теперь в сердцах этих погибавших людей, и они взывали к земле: по их убеждению, земля мстила им за то, что у неё перерубили артерию; это её кровь заливала их в ту минуту. Один старик бормотал полузабытые молитвы и отгибал назад большие пальцы рук, чтобы умилостивить злых духов копей.

Но на первом же перекрестке возник спор: конюх хотел повернуть налево, другие божились, что дорога будет значительно короче, если идти направо. В этих спорах была потеряна целая минута.

— Ну, оставляйте здесь ваши шкуры, мне наплевать! — грубо вскричал Шаваль. — Я побегу туда.

Он направился вправо, два товарища последовали за ним. Остальные продолжали бежать за Муком, который долго работал в годы юности в глубине рекильярских копей. Впрочем, по временам, и он колебался, не зная, в какую сторону повернуть; головы у всех шли кругом, и самые старые из рабочих не узнавали более галерей, которые перекрещивались теперь перед ними, словно моток перепутанных ниток. Каждый раз, когда дорога разделялась, возникали новые сомнения и заставляли бегущих людей на секунду приостанавливаться; но медлить было невозможно и приходилось на что-нибудь решаться как можно скорее.

Этьен бежал позади всех, подле Катерины, у которой ноги отнимались от испуга и усталости. Он тоже взял бы направо, так как думал, что та дорога лучше, но не сделал этого потому, что предпочитал лучше остаться на дне копей, нежели следовать за Шавалем. Между тем разногласия относительно дороги не прекращались; еще несколько товарищей свернули в другие галереи, и за стариком Муком следовало всего семеро.

— Возьми меня за шею, я тебя понесу, — сказал Этьен, видя, что Катерина совсем выбилась из сил.

— Нет, оставь; я не хочу, — прошептала она. — Лучше сейчас же умереть.

Она отстала метров на пятьдесят. Этьен все-таки, несмотря на сопротивление девушки, взял ее на руки и понес, как вдруг громадная глыба земли обвалилась сверху и отделила их от товарищей. Наводнение начинало размывать почву, и она обваливалась со всех сторон. Этьен и Катерина принуждены были возвратиться назад, а затем окончательно сбились с дороги и уже сами не знали, куда идут. Все кончено; нечего и думать о том, чтобы выбраться наверх через Рекильяр. Теперь им не оставалось ничего более, как добраться до самых возвышенных галерей Ворё и ждать, что, может быть, товарищи выручат их оттуда, если только вода спадет.

Этьен узнал, наконец, пласт Гильом.

— Отлично, — сказал он. — Теперь я знаю, где мы. Мы шли тогда по настоящей дороге, но теперь нечего о ней и думать… Слушай, пойдем прямо; мы поднимемся выше, по той трубе, по которой прежде ходили на работу.

Волна била им в грудь, и они поднимались очень медленно. До тех пор, пока будет у них огонь, им еще нечего отчаиваться; поэтому они погасили одну лампу, чтобы сберечь масло и затем перелить его в горевшую лампу. Они уже добрались до трубы, когда шум, раздавшийся позади, заставил их оглянуться. Что это, не возвращаются ли товарищи? Может быть, и им обвал преградил путь?.. Чье-то тяжелое дыхание доносилось до них издали, и они приостановились в изумлении, не понимая, что это такое, словно буря, приближается к ним, вспенивая воду. Вдруг они вскрикнули, увидев огромную беловатую массу, которая выплыла из мрака и билась между узкими, сдавившими ее стенами хода.

Это была Баталь. Убежав из отделение нагрузки, она бешено неслась вдоль мрачных галерей. Казалось, что лошадь хорошо знала свою дорогу в этом подземном городе, в котором она провела уже одиннадцать лет, и глаза её хорошо видели во мраке вечной ночи, постоянно окружавшей ее. Баталь неслась дальше и дальше, наклонив голову, подбирая ноги, неслась по этим узким подземным галереям, в которых едва помешалось её громадное тело. Галереи шли за галереями, но Баталь не приостанавливалась ни на одном перекрестке и неслась дальше. Куда мчалась она? Может быть, ее влекло к себе видение юности: мельница на берегу реки Скарп, где она родилась, неясное воспоминание о солнце, горящем в воздухе, словно громадная лампа… Баталь не хотела умирать. Она вспомнила теперь о чистом воздухе зеленеющих долин, и страстное желание еще раз подышать им влекло ее все вперед, вперед, заставляло бежать до тех пор, пока она, наконец, не отыщет этого выхода на землю, где светит солнце и разстилается теплое небо. Она забыла свою прежнюю покорность и не хотела больше оставаться на копях, которые ослепили ее, а теперь хотят убить. Вода гналась за нею, хлестала ее по ляшкам, била по крупу. Чем дальше подвигалась Баталь, тем теснее становились галереи, тем более понижались их потолки. Но она все-таки не останавливалась и бежала, с усилием продираясь между стен и оставляя на деревянных брусьях куски своей кожи и мяса. Казалось, копи надвигались на нее со всех сторон, чтобы схватить и задушить.

Этьен и Катерина увидели Баталь тогда, когда она почти уже совсем завязла между стенами галереи. Несчастная лошадь сломала себе обе передние ноги; однако, сделав последнее усилие, протащилась еще на несколько метров вперед и уже тогда, сдавленная, будто скованная землей, остановилась. Она вытягивала свою окровавленную морду и озиралась большими тревожными глазами, отыскивая какой-нибудь новый выход. Но вода быстро покрывала ее, и она начала ржать, протяжно, страшно, как ржали перед смертью те, другие лошади, остававшияся в конюшне. Агония этого старого животного была ужасающая: разбитая, неподвижная, Баталь отчаянно сопротивлялась смерти, застигнувшей ее в этой мрачной пучине, вдали от дневного света, и её скорбное ржание не смолкало; вода заливала уже гриву лошади, а хриплые звуки все еще вырывались из её поднятой кверху и раскрытой пасти. Наконец, послышалось последнее хрипение, похожее на глухое бульканье наполняющейся водою бочки, а затем наступило глубокое молчание.

— О, Боже мой!.. Уведи меня отсюда! — с рыданиями восклицала Катерина. — О, Боже мой, я боюсь, я не хочу умирать?.. Уведи меня! Уведи!

Она увидела смерть. Ни разрушение шахты, ни вид этих галерей, затоплявшихся водою, ничто не внушало ей такого ужаса, как это предсмертное ржание Баталь. Катерина все еще слышала его; оно раздавалось у неё в ушах, и девушка дрожала всем телом. — Уведи меня! Уведи меня!..

Этьен взял ее и увлек дальше. К тому же медлить было невозможно, потому что и в этой узкой трубе, по которой они поднимались, вода доходила им уже до плеч. Этьену приходилось почти все время нести Катерину, так как у неё не было силы придерживаться за деревянные брусья и ему три раза казалось, что она выскальзывает из его рук и уже падает в глубокий поток, вздымавшийся и ревевший позади их. Наконец, они добрались до первого, еще не залитого водою, хода и могли перевести дух. Но скоро вода показалась и тут. Нужно было идти дальше; и в течение целых часов они шли все вперед и вперед из одного хода в другой, гонимые наводнением, которое следовало за ними по пятам и заставляло подниматься все выше и выше. Добравшись до шестого яруса этих ходов, они было вздохнули свободнее, так как им показалось сначала, что уровень воды стоить здесь неподвижно. Однако же, она быстро поднялась и принудила их взбираться еще выше, на седьмой, затем на восьмой ярус. Оставался еще один последний. Наконец, они достигли его и с тоскою следили за исчезновением каждого сантиметра почвы, завоеванного водой. Если вода не остановится, тогда все кончено, — она притиснет их в потолку, зальет, и им придется умирать так же, как умерла Баталь.

Безпрестанно раздавался гул обвалов. Изрезанные во всех направлениях галереями, недра копей дрожали и разрывались под страшным напором потока, ринувшагося на них. Нагнетаемый водою воздух скоплялся в верхних концах галерей, сжимался там до последней степени и затем страшными взрывами разрывал сковывавшия его стены, разбрасывал окружавшую его почву. Это был ужасающий гром целого подземного переворота, переносившого воображение в те отдаленные времена, когда потопы совершенно изменяли лицо земли и разстилали равнины на тех местах, где прежде высились горы.

Катерина, потрясенная и оглушенная этим неумолчным громом, с мольбою сложила руки и лепетала без перерыва:

— Я не хочу умирать!.. Я не хочу умирать!..

Чтобы успокоить ее, Этьен клялся, что вода более не прибывает, да к тому же они пробыли здесь, по крайней мере, шесть часов, так что теперь уже скоро должны придти к ним на помощь. Но хотя он и говорил: «шесть часов», на самом деле всякое представление о времени у него исчезло. В действительности прошел уже целый день с тех пор, как они начали подниматься через пласт Гильом все дальше и выше.

Оба были насквозь мокры и дрожали. Девушка разделась, выжала свое платье и затем опять надела панталоны и куртку, предоставив им высохнуть на теле. Так как Катерина была босиком, то Этьен снял свои деревянные башмаки и принудил ее надеть их. Теперь им оставалось только сидеть и терпеливо ждать, — и они убавили огня в лампе, чтобы она светила, как ночник. Почувствовав страшные судороги в желудке, Этьен и Катерина только теперь поняли, что умирают с голоду. В то время, когда началась катастрофа, они еще не успели позавтракать, поэтому тартинки их были целы, хотя разбухли от воды и превратились в какую-то полужидкую массу. Девушка должна была притвориться разсерженной, чтобы принудить Этьена взять его долю. Поев, она тотчас уснула от усталости, а Этьен сидел подле неё, без сна, сжав обеими руками лоб и смотря перед собою неподвижными глазами.

Сколько часов они провели таким образом, Этьен не мог сказать; он знал только то, что, по прошествии некоторого времени, в отверстии узкого хода, находившагося перед его глазами, опять показалась волна, черная движущаяся, словно пресмыкающееся животное, подползавшее к ним, то вздымая, то опуская спину. Сначала видна была только тоненькая полоска, растягивавшаяся, как змейка; но затем эта змейка росла, становилась шире, ползла вперед и скоро достигла их, так что коснулась ног спящей девушки. Охваченный тоскою, Этьен не решался будить ее. Не жестоко ли нарушить её покой, вывести из полнейшого забвения? Может быть, ей снится теперь, что она дышет чистым воздухом полей и видит яркое солнце… К тому же, куда идти?.. Наконец, он припомнил, что наклонная галерея, устроенная в этой части пласта Гильом, сообщалась своим концом с концом верхней наклонной галереи. Следовательно, исход был найден. Этьен решился не тревожить Катерину, покуда будет возможно, и следил за прибывавшей водой, дожидаясь момента, когда она решительно погонит их дальше. Наконец, он осторожно поднял девушку; она вдруг задрожала.

— О, Боже мой, так это правда!.. Это снова начинается!..

Она совсем очнулась от сна, припомнила все и закричала, думая, что уже наступает смерть.

— Нет, нет, успокойся, — прошептал Этьен. — Клянусь, что можно еще пройти.

Чтобы добраться до наклонной галереи, они должны были согнуться вдвое и снова окунуться в воду до плеч. Потом началось еще более опасное восхождение по этой галерее, сплошь обшитой деревом и тянувшейся метров на сто. Сначала они хотели было натянуть проходивший здесь канат, по которому спускали уголь, и закрепить его, потому что иначе находившияся вверху тележки могли скатиться вниз и раздавить их. Но механизм почему-то не действовал, и канат нельзя было сдвинуть с места. Однако, придерживаться за него было все-таки опасно, и они решились пробираться вверх между ним и стеною, цепляясь ногтями за выстилавшие ее брусья и доски. Этьен шел сзади, поддерживая Катерину, которая скоро ободрала себе руки до крови и безпрестанно обрывалась. Вдруг они наткнулись на обломки балок: здесь недавно произошел обвал и преградил дорогу к наклонной галерее. К счастию, в этом месте была дверь, ведущая в поперечный ход, и Этьен направился туда. Они удивились, увидев свет лампы. В то же время какой-то человек с бешенством закричал: — Еще нашлись хитрецы, оказавшиеся такими же дураками, как и я!

Они узнали Шаваля. Он был заперт здесь обвалом, засыпавшим наклонную галерею. Двоим товарищам, последовавшим за ним, разможжило головы обвалившимися брусьями, самому Шавалю разбило руку, но у него хватило мужества доползти на коленях до своих убитых спутников и обобрать у них их тартинки и лампы. Когда он собрался идти дальше, последовал новый обвал и завалил за его спиною галерею.

В первую минуту появления Этьена и Катерины Шаваль не переставал ругаться и клялся, что ни за что не поделится своими запасами с этими вылезшими из земли людьми. Он, кажется, готов был убить этих пришельцев. Но затем, узнав их, он утих и засмеялся с злобною радостью.

— Ах, это ты, Катерина! Тебе не повезло и ты опять пришла ко мне… Хорошо, хорошо, мы с тобой потанцуем здесь!

Он делал вид, что не замечает её спутника. Этьен, взволнованный этой встречей, протянул руку, чтобы защитить прижимавшуюся к нему девушку. Однако, надо было примириться с этим положением, и Этьен заговорил с товарищем таким тоном, как будто час тому назад они разстались добрыми друзьями.

— Заглядывал ли ты в забои? Нельзя ли пройти там?

Шаваль продолжал подсмеиваться.

— Ах, да, через забои! Они тоже обвалились, и мы попались между двух стен, как в настоящую мышеловку… Но ты можешь выйти отсюда через наклонную галерею, если только умеешь хорошо плавать.

Действительно, вода все поднималась и слышно было, как она бурлила; отступление было уже отрезано. Шаваль был прав, назвав мышеловкой эту часть галереи, которую значительные обвалы засыпали с обоих концов. Выхода не было никакого и все трое очутились окончательно запертыми под землей.

— Так ты остаешься? — насмешливо спросил Шаваль. — Это самое лучшее, что ты можешь сделать, и если ты оставишь меня в покое, то я даже не стану с тобой и разговаривать… Места для нас здесь хватить покуда… А там мы скоро увидим, который из нас умрет первым, если товарищи не придут к нам на помощь, что мне кажется весьма сомнительным.

— Может быть, нас услышать, если мы станем стучать, — сказал Этьен.

— Я устал стучать… Вот, возьми этот камень и попробуй.

Этьен взял кусок песчаника, который Шаваль уже весь обколотил об стены, и начал стучать по пласту угля раздельно, медленно, как обыкновенно стучат углекопы, когда, запертые под землею обвалом, хотят дать знать о себе товарищам. Затем он приложил ухо к пласту и начал слушать, раз двадцать Этьен принимался стучат, но ни малейшого звука не слышалось в ответ.

В это время Шаваль с притворно равнодушным видом устраивал свое маленькое хозяйство. Прежде всего он поставил свои три лампы в ряд около стены; одна из них горела, другие были погашены; затем он положил на деревянный брус две, еще остававшияся у него, тартинки: это будет буфет… Если быть благоразумным, то он отлично проживет с этим запасом еще два дня. Повернувшись к Катерине, он сказал: — Ты знаешь, что, если очень захочешь есть, то половина этого твоя.

Девушка ничего не отвечала. Это было верхом несчастия для неё, что ей опять пришлось очутиться между этими и без того ненавидевшими друг друга людьми.

Началась невыносимая жизнь. Ни Шаваль, ни Этьен не раскрывали рта и сидели на земле в нескольких шагах друг от друга. Шаваль заметил только, что Этьену лучше бы погасить свою лампу, и тот погасил ее, потому что этот лишний свет, действительно, был совершенно безполезною роскошью. Затем опять наступило молчание. Катерина, встревоженная взглядами, которые бросал на нее Шаваль, прилегла около Этьена. Часы шли за часами; непрерывно поднимавшаяся вода тихо журчала, а от времени до времени почва опять начинала вздрагивать, и слышался отдаленный гул обвалов, возвещавший об окончательном разрушении копей. Когда лампа начала угасать и надо было отпереть другую, чтобы зажечь ее, всеми троими овладел страх при мысли о рудничном газе. Но они предпочитали лучше сейчас же погибнуть от взрыва, чем оставаться в темноте. Однако, новую лампу удалось зажечь благополучно, рудничного газа, как видно, не было в этой галерее. Все трое опять улеглись на землю, и снова часы потекли за часами.

Легкий шум встревожил Этьена и Катерину, и они подняли головы. Шаваль располагался есть. Он отрезал половину тартинки и медленно жевал, видимо борясь с желанием съесть ее за-раз. Этьен и Катерина, мучимые голодом, смотрели на него.

— Ты, в самом деле, отказываешься? — с вызывающим видом спросил он девушку. — Напрасно…

Она опустила глаза, боясь, что не устоит перед этим соблазном: судороги в её желудке были так сильны, что слезы выступили у неё на глазах. Но Катерина понимала, чего добивается этот человек. Еще в то время, когда она пришла вместе с Этьеном на копи, девушка подметила, что Шавалем опять овладела прежняя ревность. Его глаза как будто звали ее в себе, и в них все сильнее разгорался хорошо знакомый ей огонек, тот огонек, которым горели они во время овладевавших им диких припадков ревности, когда он набрасывался на нее с кулаками, обвиняя в связи с жильцом её матери. Теперь Катерина дрожала при мысли, что, если она подойдет в Шавалю, то эти два человека кинутся друг на друга, как звери, и в этом тесном погребе, в котором они томятся, начнется страшная бойня. Боже мой, неужели же нельзя оставаться добрыми друзьями хотя в виду смерти!..

Этьен скорее умер бы с голоду, чем попросил у Шаваля хоть крошку хлеба. Опять наступило молчание, становившееся все более тягостным. Минуты проходили одна за другою, однообразные, безконечно-долгия, не принося с собою ни луча надежды. Наконец, прошли целые сутки с тех пор, как эти три человека были вместе; огонь второй лампы начинал бледнеть, и надо было зажигать третью.

Шаваль приступил ко второй тартинке и проворчал, взглянув на Катерину: — Иди же. дура!

Девушка вздрогнула. Этьен отвернулся, чтобы не стеснять ее, но, видя, что она все-таки не трогается с места, тихо проговорил: — Ступай, дитя мое.

Тогда слезы, давно сдерживаемые, ручьем полились из её глаз. Катерина плакала долго, не имея даже силы встать, не сознавая более, голодна ли она, страдая так невыносимо, так болезненно, что боль отдавалась во всем её теле. Этьен встал и ходил взад и вперед, с ожесточением выстукивая по пласту угля — тщетный призыв к товарищам, и выходя из себя при мысли, что этот остаток жизни приходится проводить бок обок с презренным и ненавистным ему соперником. Нельзя даже разойтись и умереть вдали друг от друга!.. Он может отойти только на десять шагов, а потом приходится опять возвращаться обратно и натыкаться на этого человека. А она, эта плачущая девушка, которую они оспаривают друг у друга даже под землею!.. Она достанется тому из них, кто переживет другого, и этот негодяй еще раз украдет ее у него, если он, Этьен, умрет первым… Положение становилось невыносимым, а между тем часы проходили за часами, и ему не виделось ни конца, ни исхода. Два раза Этьен набрасывался на окружавшие его пласты с таким бешенством, словно хотел пробить их кулаками. Прошел еще день. Шаваль подсел к Катерине и разделил с нею последнюю половину тартинки. Девушка с трудом пережевывала куски хлеба, так как Шаваль заставлял ее оплачивать каждый из них какою-нибудь ласкою. Снедаемый ревностью, он не хотел умереть без того, чтобы не доказать своему сопернику, что Катерина принадлежит ему, Шавалю. Совсем измученная, она уже не сопротивлялась, но когда он крепко обнял ее, она жалобно вскрикнула: — О, оставь, ты переломаешь мне кости!

Этьен, дрожа, прислонился лбом к деревянным брусьям, чтобы ничего не видеть. Услышав стон Катерины, он совсем обезумел и вскочил на ноги.

— Оставь ее, чорт возьми!

— Разве это до тебя касается? — сказал Шаваль. — Она моя жена! — Он снова обнял ее так крепко, что Катерина закричала, и, ради похвальбы, прижал к её губам свои рыжие усы.

— Оставь нас в покое, — продолжал он. — Сделай нам удовольствие, отойди вон туда и посмотри, там ли мы!

Губы Этьена побелели, и он закричал:

— Если ты её не оставишь, я задушу тебя!

Шаваль быстро вскочил, поняв по задыхавшемуся голосу товарища, что тот решил покончить с ним. Смерть приближалась к ним слишком медленно, тогда как им необходимо было, чтобы кто-нибудь из них очистил место другому тотчас же. Старая борьба снова начиналась между ними здесь, под землею, где они и без того должны были скоро успокоиться навеки друг подле друга и где места было так мало, что нельзя было размахнуться кулаком, чтобы не ободрать его о стены.

— Берегись! — проворчал Шаваль. — На этот раз я тебя съем!

Этьен совсем обезумел в эту минуту. Перед его глазами носилось какое-то красноватое облако, к горлу прилила волна крови. Им овладела потребность убийства, потребность чисто физическая, настолько же непреодолимая, насколько непреодолим жестокий припадок кашля, когда воспалена слизистая оболочка. И это чувство, даже не в нем зародившееся и переданное ему по наследству, росло и неудержимо вырывалось наружу мимо его воли. Этьен ухватился руками за выступ стены, потряс его и отломил широкий, тяжелый кусок сланца. Он взял его в обе руки и бросил с удесятеренной силой прямо в голову Шаваля.