IV.

В ночь после разрушения Ворё, Геннебо уехал в Париж. Он хотел лично сообщить членам правления об этом несчастии, прежде чем известие о нем появится в газетах. И когда, на другой день, директор возвратился домой, все заметили, что теперь он уже совершенно спокоен и попрежнему смотрит человеком, очень хорошо сознающим свою силу. Очевидно, ему удалось освободиться от всякой ответственности за случившееся, и его положение не только не поколебалось, но, напротив, видимо упрочилось, так как декрет о пожаловании ему ордена Почетного Легиона был подписан через двадцать четыре часа после этой поездки в Париж.

Но если не пострадал директор от этого внезапного удара, зато компания глубоко почувствовала его и заметалась в тревоге. На этот раз дело шло уже не о нескольких потерянных миллионах, дело шло о том, что ей была нанесена опасная рана, и отныне, с тех пор, как чья-то невидимая рука разрушила одну из её копей, компании приходилось жить в постоянном страхе за завтрашний день. Она была поражена до такой степени, что и на этот раз не придумала ничего лучшого, как обойти всю эту историю полным молчанием. К чему поднимать это гнусное дело? Зачем, если отыщется виновный, делать из него мученика? Его ужасающий героизм воспламенит головы других людей и породит целую вереницу поджигателей и убийц. К тому же, компания даже не подозревала настоящого виновного, и так как ей казалось немыслимым, чтобы у одного человека могло хватить силы и смелости на такое дело, то в конце концов она пришла к убеждению, что в нем принимала участие целая армия сообщников. Это-то убеждение и привело компанию к удручающей мысли, что отныне всем её копям более и более будет грозить опасность. Директор получил приказание организовать обширную систему тайного надзора за рабочими, затем, без шума прогнать одного за другим наиболее опасных из них, в особенности тех, на которых может падать подозрение, что они причастны разрушению копей. Этого очищения, предписываемого политическою мудростью, будет пока достаточно.

Первым был изгнан главный надсмотрщик Дансаэрт. Его уже и так нельзя было оставить после скандала у Пьеррон, а теперь, когда он, подобно трусливому капитану корабля, покидающему своих людей в минуту опасности, бросил рабочих в подземных галереях на произвол судьбы, теперь представлялся очень удобный предлог удалить его. С другой стороны, изгнание Дансаэрта было как бы молчаливым удовлетворением, данным компанией углекопам.

Однако, в публике распространились разные слухи по поводу разрушения копей, и дирекция принуждена была послать опровержение в одну газету, в которой кто-то разсказывал, что углекопы, принимавшие участие в стачке, подложили в шахту Ворё боченок с порохом и взорвали. Правительственный инженер, производивший разследование причин катастрофы, окончил его очень скоро и сообщил свое оффициальное донесение в том смысле, что обшивка шахты разрушилась вследствие естественных условий почвы, именно вследствие оседания соседних с шахтою напластований. На основании этого донесения, компанию можно было упрекнуть в недосмотре, но она предпочла скорее перенести эти упреки, чем обнаружить истинные причины катастрофы. В парижской прессе, в особенности в отделе «разных известий», на третий же день после новых событий на копях Ворё, стало заметно большое оживление: только и говорили, что о рабочих, томящихся между жизнью и смертью в подземных галереях, а на телеграммы из Монсу, печатавшияся каждое утро, набрасывались с жадностью. В самом Монсу буржуа бледнели и лишались языка при одном только имени Ворё, и между ними сложилась целая легенда, которую самые смелые люди, дрожа, передавали друг другу на ухо. Но к жертвам этой катастрофы весь округ проникся теплым участием. На провалившияся копи устраивались прогулки, приходили на них целыми семействами, и все ужасались, созерцая ту страшную массу, которая придавила собою несчастных, погребенных под нею, людей.

Денолену, вступившему в должность окружного инженера, пришлось начать свою новую деятельность именно борьбою против бедствия, обрушившагося на Ворё. Первой его заботой было заставить воды канала возвратиться в их прежнее русло, так как этот поток с каждым часом все более и более разрушал копи. Для этого нужно было предпринять очень значительные работы, и Денолен тотчас же занял целую сотню рабочих сооружением плотины. Первые запруды были два раза снесены силою течения, но затем плотина была все-таки возведена; поставили помпы, и началась ожесточенная борьба, началось постепенное, отвоевывание поглощенной водою почвы.

Но еще неотступнее озабочивала людей мысль о том, чтобы спасти углекопов, оставшихся под землей. На Негреле лежала прямая обязанность испробовать все средства к спасению этих несчастных, а в помощниках у него не могло быть недостатка, потому что, движимые братским чувством, все углекопы наперерыв предлагали ему свои услуги. Они забыли о стачке, нимало не заботились о плате; им могут хоть ничего не платить, они просят только об одном, чтобы им позволили рискнуть своими шкурами и попытаться выручить товарищей из смертельной опасности. Все были тут со своими инструментами, и с лихорадочною дрожью дожидались, чтобы им только указали место, с которого нужно начать работу. Многие углекопы заболели от потрясения, вызванного в них катастрофой, и лежали по домам, дрожа от нервного возбуждения, обливаясь холодным потом от постоянно мучивших их кошмаров, но теперь и эти люди вставали с постелей и ожесточеннее всех других рвались работать, биться против земли, словно хотели отмстить ей за все… К несчастью, нельзя было начать работы сейчас же, потому что страшно трудно было решить первые же насущные вопросы: что делать, как проникнуть под землю, с какой стороны начинать работу?

Негрель полагал, что ни один из этих несчастных не пережил катастрофы; все пятнадцать человек наверное погибли: утонули или задохнулись. Но так как на всех рудниках и копях принято за правило, что людей, замуравленных в подземных галереях какою-нибудь катастрофою, всегда следует считать остающимися еще в живых, то он и действовал в этом смысле. Первой задачею Негреля было определить, где могли находиться эти люди. Надсмотрщики и старики-углекопы, которых он пригласил на совещание, все соглашались в том, что товарищи, застигнутые разливавшеюся водою, конечно, начали подниматься по галереям все выше и выше, так что теперь они находятся, по всей вероятности, в конце которой-нибудь из самых верхних галерей. Это предположение до некоторой степени подтверждалось также и показаниями старика Мука, из сбивчивых разсказов которого можно было даже заключить, что обезумевшие от страха углекопы разбились во время бегства на маленькие группы и разсеялись по всем углам копей. Но затем, лишь только речь заходила о том, какие меры следует принять для спасения несчастных, мнения надсмотрщиков разделялись. Самые ближайшия к земной поверхности галереи находились все-таки на разстоянии ста восьмидесяти метров, следовательно, нечего было и думать о том, чтобы провести к ним новую шахту. Единственным местом, откуда можно было подойти к погибавшим копям, оставался Рекильяр. Но горе было в том, что, за исключением части одной галереи, находившейся в первом этаже, старые рекильярские копи были тоже залиты водой, и всякое сообщение между ними и Ворё было прервано. Чтобы выкачать воду из Рекильяра, потребовались бы целые годы, и самое лучшее, что можно было сделать, это спуститься в его галерею, не совсем залитую водой, и посмотреть, не находится ли она по соседству с теми галереями Воре, в верхних концах которых укрылись, как можно было думать, несчастные товарищи. Таким образом, после долгих споров и обсуждение массы неудобоисполнимых проектов, был, по крайней мере, намечен путь, по которому следовало идти.

Теперь Негрель принялся рыться в пыли архивов и, отыскав старые планы копей Ворё и рекильярских, изучил их и определил места, откуда должны были начаться розыски. Мало-по-малу эта борьба за спасение погибающих людей увлекла Негреля, и он, несмотря на то насмешливое пренебрежение, с которым относился ко всему на свете, начал забывать о самом себе, готов был на всякое самопожертвование. С первого же шага, как только приступили к рекильярской шахте, начались задержки и препятствия. Необходимо было расчистить её устье: срубить рябину, вырвать терновник и боярышник, а затем — починить лестницы. Когда все это было сделано, тогда приступили, наконец, к розыскам. Инженер спустился вниз с десятью рабочими и указал им на известные места в пласту, по которым они должны были стучать своими железными инструментами. Каждый рабочий, сделав известное количество ударов, прикладывал ухо к угольному пласту и слушал, не раздаются ли на его стук ответные отдаленные удары. Но напрасно исходили углекопы все уголки галереи, в которые только можно было пробраться — ни откуда не доносилось ни малейшого звука в ответ на их стук. После этого можно было потерять голову: в каком же месте пробивать теперь ход? Кого же отыскивать, когда там, повидимому, никого и нет?.. Однако же люди, несмотря на мучительную тревогу, все более и более овладевавшую ими, упорно продолжали розыски.

Утром, в первый же день, как начались поиски, Магё пришла в Рекильяр. Она села на бревно и не вставала с него до вечера. Когда кто-нибудь из рабочих поднимался наверх из шахты, Магё вставала и спрашивала его взглядом: «ничего? — нет, ничего!..» Затем она снова садилась и ждала молча, с суровым и сосредоточенным лицом. Жанлин видел, что люди завладевают его жильем, и тоже бродил вокруг, со встревоженным видом хищного животного, знающого, что его логовище выдаст его разбойничьи подвиги. Он думал о маленьком солдате, лежавшем между слоями земли, и боялся, как бы не потревожили его мирный сон. Но в том месте, где покоился Жюль, копи были залиты водою; к тому же, и розыски шли левей, в западной галерее. Сначала приходила и Филомена, провожая Захария, который тоже примкнул к партии рабочих, производивших розыски, но потом ей надоело зябнуть без всякой нужды, не видя никаких результатов. Она перестала появляться сюда и по целым дням сидела дома, кашляя с утра до ночи, равнодушная ко всему на свете, постоянно недомогающая. Напротив, Захарий забыл о самом себе и, казалось, съел бы землю, только бы найти сестру. Он кричал по ночам, видя ее во сне изсохнувшею от голода и слыша её голос, охрипший от криков о помощи. Два раза он самовольно хотел начать работу, уверяя, что Катерина там, что он это чувствует. Наконец, инженер запретил ему спускаться вниз, и Захарий не отходил от шахты, из которой его прогнали. Снедаемый потребностью работать, действовать, он даже не мог присесть и по целым часам стоял около матери, безпрестанно двигаясь взад и вперед.

На третий день Негрель, потерявший всякую надежду на спасение оставшихся под землею, решился прекратить с сегодняшнего же вечера все поиски. В полдень он пришел со своими людьми в Рекильяр, чтобы в последний раз попытаться что-нибудь сделать, и крайне удивился, увидев, что из шахты выходит Захарий, страшно раскрасневшийся, размахивая руками.

— Она там!.. Она отвечала мне!.. Идите же, идите скорее! — кричал он.

Захарий, несмотря на запрещение сторожа, спустился вниз, и теперь клялся, что слышал, как на его стук ему отвечали стуком оттуда, из первой галереи пласта Гильом.

— Но мы уже два раза отстукивали то место, на которое вы указываете, — заметил Негрель — Впрочем, мы сейчас увидим.

Магё встала и хотела тоже спуститься, но ее удержали. Тогда она стала ждать на самом краю шахты и не сводя глаз с этой мрачной бездны.

Спустившись вниз, Негрель сам сделал три удара в указанном Захарием пункте и затем приложил ухо к пласту, приказав рабочим хранить самое глубокое молчание. Он не услышал в ответ ни малейшого звука и покачал головою: очевидно, бедному малому просто почудилось… Взбешенный Захарий постучал в свою очередь, и снова услышал ответ; глаза его заблестели, он дрожал от радости. Тогда остальные рабочие, один за другим, начали также постукивать, и все оживлялись больше и больше, все явственно слышали ответный стук, доносившийся издалека. Это привело в величайшее удивление Негреля; он еще раз приложил к стене ухо и, наконец, услышал стук, легкий, как едва уловимое сотрясение воздуха, чуть слышные удары, следовавшие в определенном порядке, один за другим. Это был обычный призыв, очень хорошо знакомый углекопам: они все, когда им случается быть запертыми в подземных галереях обвалом или наводнением, именно так стучат по пласту каменного угля и тот, как хрусталь, передает этот стук, отчетливо и ясно, на далекое разстояние. Один надсмотрщик тоже прислушивавшийся к этому ответному стуку, определил толщину слоя, который отделял их от товарищей, по крайней мере, в пятьдесят метров. Но теперь это разстояние показалось всем до того ничтожным, что, кажется, можно было протянуть руку этим беднякам. Радость овладела всеми, и Негрель распорядился, чтобы сейчас же начали пробивать ход по найденному направлению.

Поднявшись наверх, Захарий подошел к матери, и они обнялись.

— Не следует слишком надеяться — сказала пришедшая из любопытства Пьеррон, у которой хватило настолько жестокости, чтобы высказать это замечание. — Если Катерины не окажется там, то вам будет еще тяжелее.

Её замечание было совершенно справедливо: Катерина действительно могла находиться в другом месте.

— Оставьте меня в покое! — с бешенством крикнул Захарий. — Она там; я это знаю!

Магё снова села, молчаливая, с неподвижным лицом, и стала ждать.

Лишь только эта новость разнеслась по городу, народ снова нахлынул волною к рекильярским копям. Ничего не видя, люди все-таки толклись здесь, и приходилось силою удерживать любопытных на некотором разстоянии от устья шахты. Негрель распорядился, чтобы одновременно пробивали три нисходящие галереи, которые все должны были сойтись в одном пункте, там, где предполагали найти погибающих товарищей, и таким образом, если бы при прокладке одной галереи встретились какия-нибудь препятствия, то оставались еще две другия. Галереи прокладывались настолько узкия, что в каждой мог поместиться только один забойщик, пробивавший ход. Эти забойщики сменялись каждые два часа; выломанный ими уголь нагружался в корзины и шел из рук в руки по целой цепи людей, удлинявшейся по мере того, как галерея подвигалась дальше. Сначала работа шла быстро: в первый день угольный пласт был пробит на шесть метров в длину.

Захарий добился, что его тоже взяли в число избранных рабочих, которым было поручено пробивать галереи. Это был почетный лост, который люди наперерыв оспаривали друг у друга. И, раз принявшись за эту работу, Захарий выходил из себя, когда, по истечении двух часов, назначенных на каждую очередь, товарищи хотели сменить его, он не хотел пустить кого бы то ни было на свое место и решительно отказывался выпустить из рук кирку. Его галерея скоро опередила обе другия; он выламывал уголь с какою-то яростью, как будто бился с ним на смерть, бился с таким напряжением всех сил, что его тяжелое дыхание неслось из узкого хода, словно пыхтенье какой-то подземной кузницы. Когда, наконец, он выходил оттуда, грязный и черный, опьянев от усталости, то падал в изнеможении на землю, и товарищи прикрывали его одеялом. Затем, еще пошатываясь, он снова шел в пробиваемую галерею, и борьба возобновлялась: слышались сильные, глухие удары, подавленные стоны, бешеные победные крики, когда падала отбитая глыба угля. Самое худшее было то, что уголь становился все тверже и тверже, и Захарий два раза ломал свою кирку, выходя из себя, что не может подвигаться вперед так быстро, как бы хотел. Его мучила также жара, увеличивавшаяся с каждым шагом вперед и становившаяся невыносимой в глубине этой узкой щели, в которой не было движения воздуха. Ручной вентилятор действовал исправно, но все-таки воздух освежался так медленно, что забойщики раза по три падали без чувств и их приходилось вытаскивать из галерей почти совсем задохнувшимися.

Негрель, как и рабочие, безвыходно жил под землею. Туда ему приносили пищу, там он засыпал от времени до времени часа на два, на связке соломы, завернувшись в плащ. Что в особенности поддерживало мужество всех этих людей, так это доносившияся из галерей Ворё мольбы несчастных, эти все более и более явственные призывные удары, которыми те, казалось, молили поторопиться. Эти призывные удары раздавались теперь совершенно ясно, с музыкальной звучностью, словно кто-то ударял по клавишам гармоники. Забойщики руководствовались этими хрустально-чистыми звуками и шли по направлению к ним, как идут солдаты на выстрелы пушки во время сражений. Каждый раз, когда сменялся кто-нибудь из забойщиков, Негрель спускался в прокладываемую галерею, стучал в пласт угля и затем прикладывал к нему ухо, и каждый раз до сих пор тотчас же подучался ответ. Не оставалось никакого сомнения, галереи подвигаются в настоящем направлении, но только как убийственно-медленно они подвигаются! Ни за что не добраться им во время… Сначала, в первые два дня, галерею пробили на тринадцать метров вперед; на третий день они подвинулись только на пять, на четвертый — на три. Пласт угля становился до такой степени крепким, что теперь с трудом подвигались только на два метра в день. На девятый день оказалось, что после всех этих нечеловеческих усилий прошли всего, с начала работы, тридцать два метра, а впереди оставалось еще, по приблизительному разсчету, метров двадцать. Для томящихся за этою стеною товарищей наступал уже двенадцатый день их заключения под землею. Двенадцать суток пробыть без хлеба, без огня, среди безпросветной ледяной ночи!.. Эта ужасная мысль вызывала слезы на глаза и заставляла напрягать последние силы. Казалось невозможным, чтобы люди могли прожить дольше, тем более что уже со вчерашнего дня звуки призывных ударов стали слабее, и рабочие дрожали при мысли, что за этою стеною воцарится могильная тишина.

Магё попрежнему приходила на копи каждый день и садилась около отверстие шахты. Она приносила с собою Эстеллу, которую нельзя было оставлять дома одну с утра до вечера, и час за часом следила за ходом работ, то надеясь, то приходя в уныние вместе с прочими. Лихорадочное ожидание овладело и группами людей, постоянно толпившихся около шахты, и всеми обитателями Монсу. Все говорили только об этом, все жили и мыслью и сердцем там, под землею.

На девятый день, в час завтрака, Захарий не отвечал ни слова, когда его позвали, чтобы сменить. Он был, как безумный, и с ругательствами долбил киркой не подававшийся пласт угля. Негреля, который мог бы заставить Захария повиноваться, не было в это время, так как он поднялся на минусу наверх, и в галерее не оставалось никого, кроме трех углекопов и надсмотрщика. Вероятно, Захарию было мало света, и, выведенный из себя этим колеблющимся, замедлявшим работу, огоньком своей лампы, он имел неосторожность открыть ее. Это было строго запрещено, так как замечался сильный приток рудничного газа, и его успело накопиться страшно много в этих узких коридорах, в которых воздух почти не двигался. Вдруг блеснула молния, и сноп огня вылетел из узкого пробиваемого хода, словно из жерла пушки, заряженной картечью. Все запылало, воздух воспламенился, как порох, с одного конца галереи до другого. Этот поток пламени унес надсмотрщика и троих рабочих, пролетел по шахте и разлетелся наверху по земле и остаткам бревен. Любопытные зрители разбежались, Магё встала со своего места, прижимая к груди испуганную Эстеллу.

Когда Негрель возвратился с рабочими, ими овладела безумная ярость; они терзали каблуками землю, эту жестокую мачиху, убивающую своих детей в припадке безсмысленного каприза. Столько выказывалось преданности, столько затрачивалось труда, чтобы спасти погибающих товарищей, и в это самое время ей вздумалось погубить еще нескольких человек!.. Через три томительно долгие часа, после тяжелых усилий и безпрестанно подвергаясь опасности, рабочие проникли, наконец, в галереи, подняли несчастные жертвы взрыва и потянулись с ними печальной процессией наверх. Ни надсмотрщик, ни рабочие не были убиты, но их покрывали страшные раны, от них пахло горелым мясом, они до такой степени наглотались огня, что даже внутренняя оболочка горла была у них обожжена. Несчастные непрерывно стонали, умоляя, чтобы их поскорее прикончили. Из троих рабочих: один был тот самый человек, который, во время стачки, пробил последним ударом кирки помпу на копях Гастон-Мари; у двоих других на ладонях сохранились еще рубцы, а на пальцах ссадины и порезы от кирпичей, которыми они бросали в солдат. Толпа, бледная и дрожащая, обнажила головы, когда кортеж проходил мимо неё.

Магё ждала, стоя. Наконец, подняли наверх и труп Захария. Одежда на нем вся сгорела, обожженное, неузнаваемое тело походило на кусок черного угля; головы, раздробленной взрывом, не было совсем. Когда эти ужасные останки положили на носилки и понесли, Магё машинально последовала за ними, с сухими воспаленными глазами. Она держала уснувшую Эстеллу на руках и шла с развевающимися по ветру волосами, суровая, поражающая своим мрачным и безмолвным горем. Когда пришли в селение, Филомена сначала остолбенела, затем из её глаз полились целые фонтаны слез, которые, впрочем, очень скоро изсякли. Но мать, тем же медленным шагом, возвратилась опять в Рекильяр: она проводила сына и теперь пришла дожидаться дочери.

Прошло еще три дня. Люди продолжали работать, преодолевая неслыханные трудности. Вновь пробиваемые галереи, к счастию, не обваливались от взрыва рудничного газа, но воздух в них испортился до такой степени, что принуждены были устроить еще новые вентиляторы. Забойщики сменялись через каждые двадцать минут. Работы подвигались вперед, и оставалось пробить всего около двух метров. Но теперь уже не слышно стало больше размеренного, звенящого призыва на помощь, ответные постукивания прекратились, холод оледеняд сердца рабочих, и если они продолжали с прежним ожесточением пробивать путь в недрах земли, то, казалось, для того только, чтобы отомстить ей за все. Наступил уже двенадцатый день от начала работы, пятнадцатый с тех пор, как совершилась катастрофа, и еще с утра в галереях Ворё наступило гробовое молчание.

После этой новой случайности, унесшей опять несколько жертв, жители Монсу еще больше заинтересовались копями, и все буржуа с таким увлечением занялись устройством прогулок в Рекильяр, что, наконец, и Грегуары решились побывать там. Было условлено, что они приедут на копи Ворё в своей карете, а госпожа Геннебо привезет туда же в своем экипаже Люси и Жанну. Денолен покажет им свои работы, потом проедут в Рекильяр и получат от Негреля точные сведения, до какого пункта доведены новые галереи и все ли он надеется еще спасти несчастных. Наконец, вечером, будут обедать все вместе.

Когда, около трех часов, Грегуары с своею дочерью вышли из экипажа перед наводненными и осевшими копями, они нашли уже там госпожу Геннебо, в синем костюме под цвет моря, прикрывавшуюся зонтиком от бледных лучей февральского солнца. Небо было чисто, в воздухе стояло весеннее тепло. Директор и Денолен были тут же и госпожа Геннебо разсеянно слушала разсказ последнего о тех трудностях, которые пришлось преодолеть при устройстве плотины. Жанна, носившая всегда с собою альбом, приходила в восхищение от лежавшей перед её глазами страшной картины и тотчас же принялась рисовать; Люси, сидевшая рядом с нею на обломках вагона, тоже восклицала от удовольствия и находила, что зрелище «épatant». Через щели еще неоконченной плотины пенистыми струями лилась вода и каскадом низвергалась в громадную яму, образовавшуюся на месте провалившихся копей. Однако, все-таки уровень воды в этом провале понижался, она всасывалась мало-по-малу почвою и опадала, обнажая всю ужасную массу грязи, скопившуюся на дне. В этот ясный день, при мягком свете, лившемся с светло-синего неба, эта яма казалась клоакой, развалинами провалившагося и заплывшого грязью города.

— И люди безпокоят себя и приходят смотреть на это! — вскричал разочарованный Грегуар.

Сесиль, пышущая здоровьем, розовая и счастливая, что дышет чистым воздухом, была очень весела и шутила; но госпожа Геннебо, съгримасой отвращения на лице, сказала: — Действительно, в этом нет ничего красивого.

Оба инженера смеялись. Они старались заинтересовать посетителей и водили их повсюду, объясняли устройство помп, показывали работу бабы, забивавшей сваи. Но дамами овладело безпокойство; они даже слегка задрожали, когда услышали, что помпам придется работать еще целые годы, шесть, может быть, семь лет, прежде чем можно будет вновь устроить шахту и выкачать всю воду из копей. Нет, они, женщины, предпочитают думать о чем-нибудь другом, так как от этих потрясающих историй только снятся дурные сны.

— Поедемте, — сказала г-жа Геннебо, направляясь к карете.

Жанна и Люси воскликнули: «Как, так скоро!.. И рисунок еще не окончен!» Они хотели остаться: отец проводит их вечером к обеду. Геннебо один сел с женою в экипаж, он тоже хотел разспросить Негреля о ходе работ.

— Поезжайте вперед, — сказал Грегуар. — Мы будем за вами следом, так как нам нужно заехать минут на пять в селение… Поезжайте, поезжайте; мы будем в Рекильяре вместе с вами.

Он сед в экипаж, посадив прежде жену и дочь, и карета тихо начала подниматься на пригорок, ведущий в селение, между тем как экипаж Геннебо направился вдоль канала.

Отправляясь на прогулку, Грегуары имели в виду сделать мимоходом доброе дело. Смерть Захария возбудила в них сострадание к злополучной семье Магё, о которой говорил весь околодок. Они не жалели отца, этого разбойника, убийцу, кидавшагося на солдат, так что те вынуждены были застрелить его, как волка; но их трогало положение матери, этой бедной женщины, лишившейся мужа, затем потерявшей сына и ожидающей теперь, что, может быть, она найдет под землею только труп своей дочери. Кроме того, говорят, что в семье есть дряхлый старик-дед, есть хромой ребенок, которому раздавило ноги обвалом и что во время стачки Магё схоронила еще одну маленькую девочку, умершую с голоду. Конечно, эта семья проникнута гнусными идеями и поэтому отчасти заслужила посетившия ее несчастия, но они, Грегуары, намерены доказать, что их милосердие безгранично, что они готовы все простить, все забыть и придти на помощь этим людям. Они взяли с собою два узла, старательно завязанные и лежавшие в карете под скамейкой.

Какая-то старуха показала кучеру дом Магё, номер 16, во втором корпусе. С узлами в руках, Грегуары вышли из экипажа и постучались в дверь; её не отпирали. Тогда они принялись стучать в нее кулаками, но все-таки не добились ничего: удары глухо отдавались в доме, словно в нем все вымерли и он давно уже стоял покинутый всеми, мрачный и холодный.

— Никого нет, — сказала озадаченная Сесиль. — Как это скучно! Что мы будем делать с этими узлами?

Вдруг дверь, находившаяся рядом, растворилась и из неё вышла Левак.

— О, господа, извините пожалуйста! Извините, барышня!.. Мы соседки с Магё. Её нет дома, она в Рекильяре.

Болтая безумолку и безпрестанно повторяя, что надо помогать друг другу, Левак разсказала им целую историю о том, как она взяла к себе Ленору и Генриха, чтобы мать могла уходить туда, в Рекильяр, и ждать там. Увидев узлы, Левак заговорила о своей бедной овдовевшей дочери, о своей собственной страшной нищете, и жадные глаза её разгорались все больше и больше. Затем, колеблясь, она прибавила:

— Ключ у меня. Если господа непременно хотят войти в дом… Там один только дед…

Грегуары с удивлением смотрели на нее. Как, дед там? Но в таком случае отчего же никто не отвечал на их стук? Спит он, что ли? Когда Левак решилась отпереть дверь и растворила ее перед ними, зрелище, представившееся им, приковало их к порогу.

Боньмор был там один и с широко раскрытыми и неподвижными глазами сидел на стуле, около холодного очага. Комната, стоявшая теперь без часов, без лакированной мебели, казалась еще больше; на сырых зеленоватых стенах виднелись только портреты Наполеона и Евгении, улыбавшихся с оффициальной благосклонностью своими розовыми губами. Старик не пошевельнулся, даже не моргнул глазами, когда в растворившуюся дверь ворвался поток света. Лицо у него было безсмысленное, как будто он даже и не видел вошедших людей. Около его ног стояла чашка с золой, напоминавшая те чашки, что ставят для кошек.

— Не обращайте внимания, что он так невежлив, — сказала Левак — Кажется, что у него повредилось что-то в мозгу; вот уже третья неделя, как он ничего не говорит.

Приступ кашля потряс Боньмора и затем он выплюнул густую черную мокроту в стоявшую перед ним чашку, обрызгав всю золу в ней угольною грязью, тою угольною грязью, которую старик носил в своих легких. После этого он снова впал в неподвижность, и если потом от времени до времени выходил из неё, то лишь затем, чтобы снова откашляться и прочистить горло.

Взволнованные и охваченные чувством отвращения, Грегуары постарались сказать несколько дружеских и ободряющих слов.

— Что, старина, вы, как видно, простудились? — спросил Грегуар.

Боньмор даже не повернул головы и смотрел в стену. Снова наступило тяжелое молчание.

— Надо было бы напоить вас чем-нибудь теплым, — прибавила г-жа Грегуар.

Старик попрежнему молчал.

— Папа, — прошептала Сесиль, — ведь нам говорили, что он больной, только мы потом забыли об этом…

Она остановилась, очень смущенная. Поставив на стол суп и две бутылки вина, Сесиль развязала другой узел и вынула пару громадных башмаков, назначавшихся в подарок деду. Девушка держала по башмаку в каждой руке и в крайнем замешательстве смотрела на опухшие ноги этого бедняка, которому уже никогда не придется стать на них.

— Ну, башмаки явились немного поздно, не так ли, старина? — снова заговорил Грегуар, чтобы выйти из неловкого положения. — Но это ничего, башмаки всегда пригодятся.

Боньмор ничего не слышал и не отвечал; его лицо, холодное и жесткое, как камень, было просто страшно.

Тогда Сесиль украдкой поставила башмаки около стены; но, несмотря на всю осторожность, с которою она их опускала на пол, гвозди подошв все-таки стукнули о плиты, и эта громадных размеров обувь, смущавшая Грегуаров, еще раз привлекла их внимание.

— Ну, он вас не поблагодарит! — вскричала Левак, с завистью взглянув на башмаки. — Не в обиду вам будь сказано, это все равно, что дать пару очков утке…

Она снова затрещала, стараясь разжалобить Грегуаров и зазвать их к себе. Наконец, она придумала подходящий предлог для этого и начала расхваливать Ленору и Генриха, уверяя, что это такия маленькия, такия миленькия и умненькие дети, что отвечают на разспросы, словно ангельчики… Они разскажут господам все, что только те пожелают знать.

— Пойдем на минутку, девочка, — сказал Грегуар, обрадованный, что, наконец, можно уйти.

— Да, я сейчас приду, — отвечала Сесиль.

Она осталась одна с Боньмором. Дрожавшая, словно околдованная девушка стояла перед стариком, не будучи в состоянии сдвинуться с места, и старалась припомнить, где она видела его, где видела это квадратное синеватое лицо, татуированное углем? Вдруг Сесиль вспомнила и, как будто наяву, опять видела толпу народа, окружавшую ее с диким ревом, опять чувствовала холодные пальцы, сжимавшие её шею. Да, это был он; она узнала этого человека и смотрела на его сложенные на коленях руки, руки рабочого, вся сила которого заключается в них. Эти грубые руки с узловатыми пальцами казались все еще крепкими, несмотря на лета Боньмора. Мало-по-малу старик, казалось, начал просыпаться: он, видимо, заметил Сесиль и, раскрыв рот, тоже смотрел на нее. Лицо его покраснело, нервная судорога передернула рот, из которого тонкой струйкой текла черная слюна. Словно прикованные, они неподвижно смотрели друг на друга: Сесиль цветущая, полная, свежая, наследовавшая здоровье от нескольких поколений, выросших в праздности и комфорте; Боньмор, раздавшийся от воды, жалкий в своем безобразии разбитого на ноги животного, разрушенный болезнями, переходившими в их роду от отцов к сыновьям, в течение ста лет труда и голода.

Минут через десять, когда Грегуары, удивленные, что Сесиль до сих пор не присоединяется к ним, снова возвратилась к Магё, они подняли ужасающий крик: на полу лежала их дочь с посиневшим лицом, задушенная. На её шее виднелся красноватый отпечаток громадных пальцев, принадлежавших, казалось, гиганту. Боньмор, качавшийся на своих омертвелых ногах, упал подле неё и не мог подняться. Пальцы на его руках все еще были судорожно скорчены, и он смотрел на собравшихся людей с своим прежним безсмысленным видом, широко раскрыв глаза. Падая, он разбил свою чашку, зола из неё высыпалась, грязная черная мокрота перепачкала комнату, но пара больших башмаков продолжала стоять около стены, чистенькая и нисколько не пострадавшая.

Не было возможности понять, каким образом могло все это случиться. Зачем Сесиль подошла к нему?.. Как Боньмор, пригвожденный к стулу, мог достать ее? Очевидно, было только то, что с тех пор, как ему удалось схватить ее за горло, он до того остервенился, что уже ни на секунду не разжимал пальцев, не позволил ей испустить ни одного стона и, даже падая вместе с нею, все-таки продолжал душить ее, пока она не перестала дышать. От квартиры Левак эта комната отделялась только тонкою перегородкою, а между тем не слышно было ни малейшого шума, ни крика, ни стона… Надо было думать, что, когда Боньмор увидел белую шею девушки, им овладело внезапное помешательство, непреодолимое влечение к убийству: иначе нельзя было объяснить себе, каким образом мог совершить такое зверство этот больной старик, всю жизнь проживший честным человеком, покорным, как животное, и никогда не одобрявший новых идей углекопов. Какая злоба, неизвестная ему самому и медленно отравлявшая его, могла до такой степени овладеть его мозгом?.. Это было до того ужасное дело, что само собою складывалось заключение, что оно было делом рук идиота, совершилось вполне безсознательно.

Между тем Грегуары продолжали стоять на коленях, рыдая и задыхаясь от горя при виде трупа обожаемой дочери, рождения которой они так долго и так страстно желали, дочери, которой они отдавали все свое богатство, на которую ходили смотреть на цыпочках, когда она спала, которую не знали, чем накормить, которая никогда не казалась им достаточно здоровой!.. Смерть, подкосившая её жизнь, подкашивала вместе с тем и их самих; зачем им жить теперь, когда не стало Сесили?

Растерянная Левак кричала:

— Ах, старый чорт, что это он наделал? Кто бы мог ожидать чего-нибудь подобного!.. И Магё не возвратится домой раньше вечера! Не хотите ли, я сбегаю за нею?..

Убитые горем, Грегуары не отвечали.

— Право, так будет лучше… Я пойду.

Но, прежде чем выйти из комнаты, Левак посмотрела на башмаки. Все селение взволновалось, и толпа уже теснилась около дверей, очень может быть, что башмаки украдут. К тому же, в доме Магё и некому носить их, потому что в нем не осталось больше взрослых мужчин. Левак потихоньку унесла башмаки: они как раз будут впору Бутелу.

В Рекильяре Геннебо и Негрель долго ждали Грегуаров. Инженер, поднявшись наверх, разсказывал о ходе работ и говорил, что, по всей вероятности, сегодня же вечером доберутся, наконец, до оставшихся под землею, но, конечно, найдут только их трупы, так как там, в их убежище, воцарилась мертвая тишина. Магё, сидевшая на бревне позади Негреля, слушала это, страшно побледнев, как вдруг прибежала Левак и начала ей разсказывать, какую славную штуку выкинул её старик. Магё отвечала только нетерпеливым и досадливым жестом, однако, потом встала и пошла за Левак.

С г-жей Геннебо сделалось дурно. Какая гнусность!.. Бедная Сесиль была так весела сегодня, смотрела такой здоровой всего только час тому назад!.. Геннебо принужден был увести жену в жилище старика Мука и разстегнуть ей платье своими неловкими руками, задрожавшими от волнения, которое им овладело, когда на него повеяло запахом мускуса, пропитывавшого её кожу. Но когда г-жа Геннебо, обливаясь слезами, обняла Негреля, пораженного этой внезапной смертью его невесты, муж посмотрел на них и вздохнул с облегчением. Все-таки смерть Сесили снимала с его плеч тяжелое бремя и, быть может, спасала от лишнего горя и унижения. Теперь племянник останется попрежнему у него в доме и, следовательно, можно не бояться своего кучера.