III.

В четыре часа начали спускать рабочих в шахту. Дансаэрт, поместившийся в конторе отметчика, которая находилась в той комнате, где хранились лампы, сам записывал каждого подходившого к нему рабочого и приказывал дать ему лампу. Он записывал всех, не делая ни малейшого замечания никому, так как компания обещала, что все прошлое будет забыто. Но когда он увидел показавшияся в форточке лица Катерины и Этьена, то даже привскочил с места, страшно покраснел и уже раскрыл было рот, чтобы сказать, что ни за что не пустит Этьена на копи. Однако он тотчас передумал и только пробормотал с насмешливым видом: «О, о, даже и сильный из сильных свалился на землю? Должно быть, у компании есть же что-нибудь хорошее, если страшный разрушитель Монсу пришел просить хлеба?..» Этьен молча взял лампу и пошел к шахте вместе с Катериной.

Девушка боялась, что именно там, в приемном отделении, товарищи встретят их бранью. Только-что войдя туда, она увидела Шаваля, стоявшого, в ожидании очереди, посреди двух десятков других рабочих. Он с бешенством бросился было к ней, но, увидев Этьена, остановился и пожал пренебрежительно плечами. Очень хорошо! С того момента, когда другой занял еще не остывшее после него место, ему все равно. Он даже рад, что развязался! Теперь за нею пусть смотрит тот, другой, если он так любит остатки!.. Однако это пренебрежительное равнодушие Шаваля было только маскою, а на самом деле он дрожал от ревности, и глаза у него горели. Другие рабочие не обращали на них внимания. Они только взглянули искоса на вновь пришедших, а затем, без гнева, уныло перевели глаза на отверстие шахты и стояли неподвижно, держа в руках лампы и дрожа в свох тонких холщевых куртках от сквозного ветра, постоянно дувшого в этом обширном отделении.

Наконец, подъемный ящик показался из шахты. Его укрепили задвижками, рабочим крикнули, чтобы они садились. Этьен и Катерина поместились в тележке, в которой уже сидели Пьеррон и еще два углекопа; рядом с ними, в другой тележке, расположился Шаваль и громко говорил старику Мук, что дирекция напрасно не воспользовалась случаем и не избавила копи от негодяев, которые только заражают их. Но старый конюх уже успел примириться с своим собачьим существованием, не обвинял никого в смерти детей и выразил свое согласие со словами Шаваля только жестом.

Подъемный ящик тронулся и опустился в черную бездну. Никто не говорил ни слова. Вдруг, когда миновали уже две трети шахты, ящик начал страшно тереться о стены; железо, которым он был обить, трещало; люди падали друг на друга.

— Черт возьми! — выругался Этьец. — Они хотят нас сплющить, что ли? Мы все там останемся по милости их проклятой обшивки! А еще говорят, все исправили!

Однако, ящик преодолел встретившееся ему препятствие, но спускался дальше под таким проливным дождем, что рабочие с безпокойством прислушивались к шуму этого потока. Чем объяснить эту страшную течь? Разлезлись пазы обшивки что ли? Обратились с вопросами к Пьеррону, работавшему здесь уже несколько дней, но он, не желая обнаруживать своего страха, который можно было перетолковать таким образом, что будто бы Пьеррон возмущается небрежностью дирекции, поспешно отвечал: — О, никакой опасности нет! Так было все эти дни. Должно быть, не успели закрепить болты.

Поток ревел над головами рабочих, и они добрались до дна шахты как бы среди настоящого водяного смерча. Ни одному из надсмотрщиков не пришло в голову подняться по лестницам и посмотреть, что там делается. Помпа выкачает эту воду, а с наступлением ночи придуть плотники и осмотрят все пазы… Подземные галереи оказались настолько пострадавшими за время стачки, что инженер распорядился, чтобы в течение первых пяти дней не было никаких работ по добыванию угля, и все люди, не исключая и забойщиков, занялись не терпящим отлагательства исправлением повреждений. Обвалы грозили повсюду; своды и стены галерей были до того ненадежны, что приходилось укреплять их деревом на протяжении многих сотен метров. По мере того как рабочие спускались вниз, их распределяли на партии, по десяти человек в каждой, и, под руководством надсмотрщиков, отправляли на работу в наиболее пострадавшия места. Когда все люди были спущены вниз, оказалось, что на копи явилось немного более трехсот человек, то есть около половины полного комплекта рабочих.

Шаваль устроил так, что попал в ту партию, в которой были Этьен и Катерина: сначала он спрятался за спины товарищей, а потом, как бы случайно, подвернулся под руку надсмотрщика как раз в то время, когда тот набирал эту группу. Эта партия отправилась километра за три от шахты расчищать в конце Северной галереи обвал, преграждавший путь в пласту Дизюи-Пус. Этьен, Шаваль и пятеро других углекопов работали кирками и лопатами, раскапывая обвалившуюся землю, а Катерина с двумя мальчишками отвозила ее в наклонной галерее. Рабочие лишь изредка обменивались двумя-тремя словами, так как надсмотрщик не отходил от них ни на шаг. Однако это нисколько не помешало Этьену и Шавалю едва не подраться. Шаваль, ворча, что он не хочет больше связываться с этой потаскушкой, не сводил глаз с Катерины и исподтишка толкал ее, так что Этьен погрозил задать ему встрепку, если он не оставит девушки в покое. Они готовы были съесть глазами друг друга, и, по всей вероятности, дело кончилось бы дракой, если бы не вмешались товарищи.

Около восьми часов пришел Дансаэрт посмотреть на работу. Он был в самом отвратительном настроении духа и разбранил надсмотрщика. Дело нисколько не подвигается вперед; подпорки надо ставить по мере того, как расчищается обвалившаяся земля. Что они, на смех, что ли, так работают?.. Он ушел, объявив, что придеиъ опять с инженером. Дансаэрт ждал Негреля с самого утра и не мог понять, почему тот запоздал.

Прошел еще час. Надсмотрщик приостановил расчистку обвала и приказал всем приняться за крепление деревом свода галереи; даже Катерина и двое мальчишек перестали возят тележки с землей и подавали теперь рабочим приготовленные деревянные брусья. Здесь, в глубине галереи, партия была как бы на аванпостах, вдали от других рабочих, и словно затерялась в этом отдаленном углу копей. Три или четыре раза сюда доносился странный шум, похожий на отдаленный топот бегущих людей, и заставлял рабочих поворачивать головы и прислушиваться. Что это такое?.. Можно подумать, что галереи пустеют и товарищи бегут в шахте… Но шум прекратился, наступила глубокая тишина; рабочие снова начали забивать деревянные брусья и подняли оглушительный стук своими молотами. Потом опять принялись за расчистку обвала, и нужно было вывозить землю. Отвезя первую тележку, Катерина возвратилась назад, страшно испуганная, и объявила, что наклонная галерея пуста: в ней нет ни души.

— Я звала, звала, но мне никто не отвечал… Все убежали!

Испуг был так велик, что все десять человек побросали инструмента и бросились бежать. Мысль, что они остались одни на дне копей, так далеко от шахты, сводила их с ума. Они оставили при себе только лампы и бежали теперь друг за другом: мужчины, дети, откатчица. Надсмотрщик тоже потерял голову. Он несколько раз громко крикнул, в надежде, что кто-нибудь откликнется, но ни откуда не слышалось ни звука, и он все больше и больше приходил в ужас от этого зловещого молчания в совершенно пустынных, тянувшихся без конца галереях. Что такое случилось, что они не встречают ни одной живой души? Куда могли деваться все товарищи? Ужас этой маленькой кучки бегущих людей был тем сильнее, что они не знали, откуда грозить им опасность; она только чувствовалась в воздухе, но еще ни в чем не проявлялась.

Вдруг, когда они уже приближались к шахте, им преградил дорогу поток воды. Она сразу дошла им до колен, так что люди, хотя и видели теперь, что от одной лишней минуты зависит вопрос их жизни или смерти, все-таки не могли больше бежать и с трудом передвигали ноги, бредя по воде.

— Черт возьми, это расползлась обшивка шахты! — вскричал Этьен. — Я правду говорил, что мы все здесь останемся!

Еще с тех пор, как только начали спускать рабочих вниз, Пьеррон с безпокойством заметил что вода начинает все сильнее и сильнее лить из шахты. Нагружая вместе с двумя другими рабочими тележки, он безпрестанно посматривал вверх, туда, где словно свирепствовала страшная буря к неумолчно лил дождь. Но когда Пьеррон увидел, что находившаяся под его ногами водосточная яма, глубиною в десять метров, начала переполняться водою, что вода уже проступает сквозь доски помоста и разливается по чугунным плитам отделение нагрузки, тогда он перепугался не на шутку. Было ясно, что помпа, работавшая во всю силу и будто задыхавшаяся и хрипевшая от усталости, не успевает выкачивать всю воду, которая льется из шахты. Тогда Пьеррон сказал об этом Дансаэрту, но тот сердито выругался и отвечал, что надо подождать инженера. После этого нагрузчик еще два раза пробовал обратить внимание главного надсмотрщика на водосточную яму, но тот только пожимал с раздражением плечами. Ну, вода прибывает, что же он-то может тут сделать? Мук вывел из конюшни Баталь, для которой наступила очередь возить поезды тележек, и принужден был держать ее обеими руками: старая сонливая лошадь вдруг поднялась на дыбы, вытянула шею по направлению к шахте и заржала, словно почуяв смерть.

— Что там, философ? Что такое тебя безпокоит?.. А, там дождь идет! Ну, двигайся же, это до тебя не касается!

Но лошадь дрожала всем телом, и конюху пришлось насильно тащить ее в галерею, по которой ходили поезды тележек. Почти в то же самое время, когда Мук и Баталь исчезли, наконец, в глубине галереи, в шахте раздался треск и слышно было, как что-то с шумом валится сверху. Это была оторвавшаяся от обшивки дубовая доска, падавшая с высоты ста восьмидесяти метров и колотившаяся о стены шахты. Пьеррон и два других нагрузчика успели увернуться, и доска, свалившись вниз, разбила только пустую тележку. Вслед за этим сверху ринулся целый поток воды, хлынувшей в отверстие, которое образовалось в обшивке шахты. Дансаэрт хотел было подняться на лестницу и посмотреть, что такое там делается, но пока он стоял и собирался, сверху упала еще доска. В виду этого разрушения, угрожавшого принять страшные размеры, он перестал колебаться и приказал поднимать людей наверх. По всем галереям были разосланы надсмотрщики предупредить рабочих.

Тогда началась страшная суматоха. Изо всех галерей бежали люди, наполняли отделение нагрузки и приступом брали подъемные ящики. Все давили друг друга, каждый готов был убить товарища, только бы попасть прежде него в подъемный ящик и выбраться наверх. Некоторые из рабочих вздумали было выйти из шахты по тому ходу, в котором были лестницы, но тотчас же воротились оттуда, крича, что этот путь уже непроходим. Каждый раз, как подъемный ящик поднимался вверх и исчезал из виду, люди приходили в отчаяние: этот прошел, но кто знает, пройдет ли следующий через те препятствия, которыми все более загромождается шахта? Обшивка её видимо продолжала разрушаться: среди постоянного и все увеличивающагося шума проливного дождя слышался, словно глухой звук выстрелов, треск ломавшихся досок. Скоро один подъемный ящик настолько испортился, что уже не мог более двигаться между проводниками, вероятно, тоже поврежденными. Другой с таким трудом продвигался между стенами шахты, что можно было опасаться, как бы не лопнул канат, а между тем на дне её оставалось еще около сотни хрипевших, окровавленных и тонувших людей. Два человека были убиты упавшими сверху досками; третий, ухватившийся за ящик снизу, упал с высоты пятидесяти метров и исчез в водосточной яме.

Дансаэрт все еще силился водворить порядок и, вооружившись киркой, грозил раздробить голову первому, кто ослушается его. Он хотел поставить рабочих в линию, чтобы они помещались в ящики по-очереди, кричал, что нагрузчики выйдут со дна копей последними, только тогда, когда отправят всех других. Но его никто не слушался. Обезумевшого от страха и бледного, как полотно, Пьеррона, который собирался улизнуть наверх одним из первых, Дансаэрт удерживал силою и потом осаживал назад пощечиною каждый раз, когда появлялся новый подъемный ящик. Но Дансаэрт сам щелкал от страха зубами. Шахта готова разрушиться, вода разливается повсюду, как разливается вышедшая из берегов река, доски сыплются сверху убийственным дождем… Еще одна минута — и он погиб… Рабочие продолжали еще появляться из галерей, как вдруг Дансаэрт, охваченный паническим ужасом, прыгнул в тележку, Пьеррон последовал за ним, и подъемный ящик начал подниматься вверх.

В это самое время партия, в которой находились Этьен и Шаваль, добралась, наконец, до отделение нагрузки. Они видели, как исчез подъемный ящик, и бросились было к шахте, но тотчас же принуждены были отступить назад: её обшивка разрушилась окончательно и до того загромоздила пролет, что подъемный ящик уже не мог более спуститься вниз. Катерина рыдала, Шаиаль задыхался, выкрикивая проклятия. Ведь их двадцать человек; неужели эти свиньи-начальники так и бросят их тут?.. Старик Мук неторопливо привел назад Баталь, держа ее за повод, и оба — конюх и лошадь — стояли, пораженные тою быстротою, с которою наводнение наступило и росло. Вода уже доходила людям до пояса. Этьен, молча, стиснув зубы, поднял Катерину и держал ее на руках. Все двадцать человек кричали, подняв вверх головы; все, как безумные, упорно смотрели на шахту, на эту расползавшуюся дыру, из которой рекой лилась вода и откуда уже не могла к ним придти никакая помощь.

Поднявшись наверх, Дансаэрт увидел бежавшого Негреля. К несчастию, в это утро г-жа Геннебо, только-что встав с постели, вздумала просмотреть вместе с ним списки вещей, предназначавшихся для свадебной корзинки, и задержала его. Было уже десять часов.

— Ну, что такое случилось? — кричал он еще издали.

— Копи погибли, — отвечал главный надсмотрщик.

Заикаясь, он начал разсказывать подробности катастрофы. Негрель слушал с недоверием, пожимая плечами. Ну, обшивка шахты никогда так не разрушается! Все это преувеличено, нужно осмотреть самому.

— Конечно, внизу не осталось ни одного человека?

Дансэрт смешался. Нет никого… По крайней мере, он так думает. Впрочем, кто-нибудь из рабочих мог запоздать…

— Чорт возьми! — вскричал Негрель. — Зачем же в таком случае вы поднялись наверх? Разве можно бросать людей!

Он тотчас же приказал пересчитать лампы. Утром роздали рабочим триста двадцать две лампы, а теперь оказалось на лицо только двести пятьдесят пять. Впрочем, многие из рабочих сейчас же сознались, что их лампы, выбитые из рук во время давки перед подъемным ящиком, так и остались внизу. Тогда устроили перекличку, но и этим способом не добились никаких положительных результатов: одни из углекопов уже ушли домой, другие не слышали, когда называли их имена, и не откликнулись. Не было никакой возможности определить число людей, остававшихся еще под землею: может быть, их было двадцать, а может быть, и сорок. В одном только не могло быть никакого сомнения — это в том, что люди остались там: когда наклонялись к отверстию шахты, то среди шума воды и треска ломавшихся досок слышны были человеческие крики.

Первой заботой Негреля было послать за директором и запереть вход на копи. Но последнее распоряжение нельзя уже было исполнить. Некоторые из углекопов, успевших выбраться из шахты, прибежали в селение «Двухсот-сорока» с таким видом, будто им все еще слышался зловещий треск разрушающихся стен шахты, и страшно перепугали семьи рабочих. Толпы женщин, стариков, детей с криками и рыданиями спускались уже с пригорка, спеша к копям. Пришлось силою отодвинуть весь этот народ назад и потом устроить цепь из надзирателей, чтобы толпа не напирала вперед и не мешала. Многие из рабочих, успевших выбраться из шахты, стояли около неё, ошеломленные, в том же мокром платье, и неподвижно смотрели на нее, словно их притягивала в себе страшная бездна, в которой они чуть было не остались. По временам они вздрагивали и, как безумные, отмахивались, точно будто отстраняя от себя ужасное, не исчезающее с глаз, видение. Совсем растерявшияся женщины окружили их и умоляли сказать, кто остался под землею? Не остался ли этот? Не остался ли тот?.. Рабочие, запинаясь, отвечали, что не знают. Толпа быстро росла; жалобные вопли неслись с дорог. Вверху, на насыпи, в будке Боньмора, сидел на земле Суварин, не ушедший еще с копей, и смотрел на происходившее вокруг него.

— Имена! Имена! — кричали женщины, задыхаясь от слез. Негрель вышел к ним на минуту и сказал:

— Как только мы узнаем эти имена, сейчас же сообщим их вам. Отчаяваться нечего. Все будут спасены… Я спускаюсь туда.

Тогда толпа в тоскливом безмолвии стала ждать. Действительно, инженер со спокойною решимостью приготовлялся спуститься в шахту. Он приказал отцепить от каната подъемный ящик и на место его привесить бадью. Боясь, что вода зальет его лампу, Негрель распорядился, чтобы прикрепили другую — под бадьей, где она будет все-таки в большей безопасности. Дрожащие надсмотрщики с бледными и разстроенными лицами помогали в этих приготовлениях.

— Вы отправитесь со мной, Дансаэрт, — отрывисто сказал Негрель.

Затем, увидев, что все они трусили до последней степени, а Дансаэрт даже зашатался, словно опьянев от страха, он с презрением отстранил его рукою.

— Нет, вы будете только мешать мне… Лучше я отправлюсь один.

Прыгнув в узкую бадью, качавшуюся на конце каната, и держа в одной руке лампу, а в другой сигнальную веревку, он крикнул машинисту: — Потише!

Машина привела в движение барабаны, на которых был навит канат, и Негрель исчез в бездне, откуда еще неслись крики несчастных.

Вверху шахты все было на месте, и инженер мог убедиться, что здесь обшивка нисколько не пострадала, течь сквозь пазы была настолько ничтожна, что даже не заливала огня лампы. Но когда он спустился на триста метров ниже и добрался до нижней трети шахты, то лампа, как он и предвидел, вдруг погасла, а бадья быстро наполнилась водой. С этой минуты он мог разсматривать окружающие его предметы только при помощи слабого света другой лампы, подвешенной под бадьей. Несмотря на свою смелость, Негрель вздрогнул и побледнел, когда увидел страшное разрушение шахты. Лишь весьма немногие доски одиноко держалась еще на своих местах, а остальные все были выворочены вместе с рамами, и в обнаженных стенах шахты уже образовались глубокие впадины, из которых сыпался мелкий, как мука, желтый песок, между тем как воды «Потока», этого подземного моря с его никому неизвестными бурями и крушениями, лились будто сквозь прорвавшиеся шлюзы. Инженер спустился еще ниже, совсем затерявшись среди этого размытого водою пустого пространства, постоянно увеличивавшагося, и вертясь со своей бадьей в крутящемся вокруг него водяном смерче. Красноватый свет лампы, подвешенной внизу, слабо мерцал в этом хаосе, вызывая кругом громадные движущияся тени, и Негрелю чудилось по временам, что он различает вдали улицы и перекрестки разрушенного города. Нет, никакая человеческая сила не может остановить этого разрушения… Теперь он думал уже только о том, нельзя ли попробовать спасти людей, оставшихся в глубине копей. По мере того как Негрель спускался вниз, их крики слышались все громче и громче, но вдруг он должен был остановиться, потому что груды досок, изломанные дубовые проводники, расщепленные перегородки отделений, перепутавшись с некоторыми вырванными частями помпы, нагромоздились друг на друга и легли непреодолимым препятствием поперек пролета шахты. Сердце Негреля сжималось при мысли, неужели придется покинуть этих несчастных на произвол судьбы? — и он все еще продолжал смотреть вниз, как вдруг криви замолкли. По всей вероятности, эти люди, видя, как прибывает вода, решились уйти в более высокие галереи, если только не былопоздно…

Негрель дал было сигнал, чтобы его поднимали наверх, но передумал и снова приказал остановиться, решившись еще раз осмотреть шахту. Его поражала внезапность этого разрушения; он никак не мог уяснить себе, чем оно могло быть вызвано. Усиливаясь найти хоть какое-нибудь объяснение катастрофы, он внимательно осматривал некоторые еще державшияся доски обшивки. Его удивили дыры и трещины, покрывавшия дерево почти на равном друг от друга разстоянии. Лампа Негреля чуть светила, но он, ощупывая доски руками, все-таки ясно узнал работу пилы и коловорота, гнусную работу, не имевшую иной цели, кроме разрушения. Было очевидно, что катастрофа кем-то подготовлена. Он остановился, пораженный этим открытием, и почти в то же время последния державшияся доски затрещали и полетели вниз, чуть не унеся и его с собою. Тогда все мужество Негреля исчезло. Мысль о том, кто сделал это страшное дело, подняла дыбом волосы на его голове и оледенила его таким ужасом, как будто этот человек, громадный, как громадно совершенное им злодейство, был еще тут, слившись с мраком бездны. Негрель закричал и сильно дернул за сигнальную веревку. К тому же оставаться долее в шахте становилось крайне опасно, так как, поднявшись метров на сто, он увидел, что и верхняя обшивка начинает разушаться: пазы раздавались, пакля из них вылезла, из щелей лилась вода, еперь вопрос был только во времени, но скоро шахта неизбежно лишится своей обшивки, и все рухнет.

Наверху Геннебо ожидал Негреля.

— Ну, что? — спросил он.

Но Негрель не отвечал ни слова. Он задыхался.

— Это невероятно, — продолжал Геннебо, — никогда не видывали ничего подобного… Осмотрел ли ты шахту?

Негрель отвечал утвердительным кивком головы, бросая вокруг себя подозрительные рзгляды. Он отказался говорить в присутствии нескольких слушавших надсмотрщиков, отвел дядю метров на десять дальше, но, найдя, что и этого недостаточно, отступил еще на несколько шагов. Затем, наклонившись к уху директора, он шепотом разсказал ему, что совершено преступление, что обшивка нарочно подпилена и просверлена, что в конце концов копи ранены на смерть и умирают. Геннебо побледнел и в свою очередь понизил голос, руководимый тем инстинктивным побуждением, под влиянием которого люди смолкают перед чудовищно страшными преступлениями. Однако, нет никакой надобности обнаруживать овладевшую им тревогу на глазах десяти тысяч углекопов Монсу. Потом они посмотрят, что предпринять… И оба продолжали разговаривать шепотом, удивляясь тому, что нашелся такой безстрашный человек, который решился спуститься в шахту, повиснуть над бездной и совершить эту ужасную работу, рискуя каждую секунду своею жизнью. Они даже не могли понять этого безумного мужества, выказанного в деле разрушения, и в конце концов, несмотря на всю очевидность преступления, начинали сомневаться в нем, как сомневаются в правдивости разсказов о знаменитых побегах узников, бежавших из своих тюрем через окна, которые находились на разстоянии тридцати метров от земли.

Когда, наконец, Геннебо подошел к надсмотрщикам, лицо его нервно подергивалось. Он с отчаянием махнул рукою и приказал тотчас очистить копи. Началась точно похоронная процессия; люди шли молча, оглядываясь назад на эти опустевшия большия кирпичные постройки, попрежнему спокойно возвышавшияся на своих местах, но уже обреченные на гибель.

Директор и инженер сошли последними с лестницы приемного отделения. Толпа, стоявшая внизу, встретила их воплем:

— Имена! Имена! Скажите нам имена!..

Между женщинами была теперь и Магё. Она вспомнила шум, разбудивший ее ночью, и догадалась, что её дочь и жилец, должно быть, ушли вместе на работу и, наверное, остались под землей. Накричавшись вдоволь, что так им и надо, что они — безсердечные, подлые, и стоют того, чтобы остаться там, Магё прибежала сюда и, дрожа от тоскливого ожидания, стала в первом ряду. Впрочем, она не решалась более и сомневаться, потому что около неё завязался спор относительно того, кто и кто мог остаться под землею, и этот спор положил конец её сомнениям. Да, да, Катерина была там; Этьен — тоже, один из товарищей видел их. Но относительно других оставшихся выходило разногласие. Нет, не этот, а скорее вот тот; может быть, Шаваль, хотя один подросток-рабочий и клялся, что поднялся наверх вместе с ним. Жены Левак и Пьеррон кричали и стонали так же громко, как и другие женщины, хотя ни один близкий им человек не подвергался опасности. Спасшийся одним из первых, Захарий, несмотря на свою обычную манеру над всем подсмеиваться, со слезами поцеловал жену и мать и остался около последней. Дрожа от тревожного волнения, он совершенно неожиданно обнаружил самую нежную привязанность к сестре и объявил, что не хочет верить, чтобы Катерина осталась под землей, и не поверит до тех пор, пока начальники не подтвердят этого оффициально.

— Имена! Имена!.. Сжальтесь и скажите нам имена!

Совсем разстроенный, Негрель громко сказал надзирателям:

— Заставьте же их молчать! Можно умереть с горя, слушая их. Мы сами не знаем имен.

Прошло еще два часа. В первые минуты страха и тревоги никто не подумал о другой шахте, о старой шахте рекильярских копей. Геннебо объявил, что попробует, нельзя ли спасти людей через те копи, как вдруг прошел слух, что пятеро рабочих уже спаслись от наводнения, поднявшись по заброшенным и сгнившим лестницам рекильярской шахты. В числе их называли старика Мука, и это до крайности удивило всех, так как никто не подозревал, что и он остался под землею. Но разсказ этих пятерых спасшихся только удвоил горе и слезы: в подземных галереях осталось еще пятнадцать человек, которые, как видно, заблудились или были остановлены обвалом и поэтому не могли последовать за товарищами. Теперь уже невозможно им помочь, так как и Рекильяр залит водою на десять метров. Наконец узнали и имена, и воздух огласился стонами охваченного горем народа.

— Заставьте же их молчать! — повторил с бешенством Негрель. — И пусть они отойдут! Да, да, отойдут на сто метров. Здесь опасно стоять; отодвиньте же их, отодвиньте!

Приходилось вступить в драку с этими бедняками. Они вообразили, что случилось еще новое несчастие, и их гонят прочь из боязни, чтобы они не увидели трупов. Надсмотрщики принуждены были объяснить им, что шахта проглотит и копи. Услышав это, толпа в ужасе примолкла и мало-по-малу позволила оттеснить себя назад; однако же, все-таки нужно было удвоить число сторожей, удерживавших ее, так как шахта словно чем-то притягивала к себе углекопов, и они, несмотря ни на что, все больше и больше приближались к ней. Народ сбегался из селений, даже из Монсу, и уже около тысячи человек теснились на дороге. А белокурый человек с женственным лицом все сидел на вершине насыпи, курил папиросы, чтобы убить время, и не сводил светлых глаз с копей.

Начались минуты ожидания. Был полдень, но никто еще не ел и никто не думал уходить прочь. На пасмурном грязносером небе медленно плыли желтоватые облака. Большая собака, раздраженная появлением этой движущейся массы народа, свирепо и без перерыва лаяла за забором, на дворе у Рассенёра. Мало-по-малу толпа разлилась на соседние земли и окружила копи сплошным кольцом, проходившим метрах в ста от окраин. Посредине пустынной площади, охваченной этим кольцом, возвышалось Ворё. Там не оставалось больше ни одной души, не слышалось ни малейшого шума; через растворенные настежь окна и двери видно было, что все работы, происходившия недавно внутри зданий, брошены, и все оставлено, как было. Забытый там рыжий кот, почувствовав что-то зловещее в этом запустении, спрыгнул с лестницы и исчез. Огни в топках паровых котлов, должно быть, начали погасать, так как из высокой кирпичной трубы выходил теперь только легкий дымок и поднимался к мрачному небу. На вершине шахтовой башни тихо поскрипывал флюгер, повертываясь от ветра, и это был единственный меланхолический голос, раздававшийся в обширных зданиях, обреченных на смерть.

Пробило два часа, а копи все еще стояли попрежнему. Геннебо, Негрель и другие прибывшие инженеры стояли впереди толпы, образовав отдельную группу черных сюртуков и шляп. Эти господа тоже не уходили прочь. Усталые, возбужденные, чувствуя себя просто больными от сознания своего безсилия перед этим страшным бедствием, они шепотом и изредка обменивались словами, словно стояли у изголовья умирающого. От времени до времени раздавался внезапный грохот, постепенно становившийся все глуше и глуше, словно он удалялся в подземную глубину, и затем наступало мертвое молчание. Это разрушалась верхняя обшивка шахты; рана, как видно, все увеличивалась: обвал, начавшийся снизу, поднимался все выше и приближался в земной поверхности. Нервное нетерпение овладело Негрелем; он хотел видеть, что там делается, и уже пошел было на пустынные копи, но его схватили за плечи и насильно оттащили назад. Зачем он идет? Ведь он ничему не может помочь… Однако же одному старику-углекопу удалось проскользнуть сквозь цепь караульных, и он бегом пробежал в барак, откуда тотчас же, вышел совершенно спокойный и очень довольный: он выручил таки свои деревянные башмаки, оставшиеся там.

Пробило три часа. Копи стояли попрежнему. Проливной дождь смочил толпу, но она не отступила ни на шаг. Собака Рассенёра опять принялась лаять. Только в три часа двадцать минут почувствовалось первое сотрясение почвы, и строение Ворё дрогнули было, однако, опять стали крепко и прямо. По тотчас же земля всколыхнулась еще раз, и протяжный крик медленно пролетел из раскрытых ртов зрителей: просевальный сарай, качнувшись со стороны на сторону, с страшным треском развалился. Под громадным напором рушившейся массы бревна ломались и ударялись друг о друга с такою силою, что от них снопами летели искры. С этого момента почва не переставала дрожать; сотрясение следовали одни за другими; гул от подземных обвалов напоминал тот гул, с которым совершается извержение вулкана. Вдали собака перестала лаять и жалобно завыла; женщины, дети — все эти люди, стоявшие перед копями, не могли сдержать вопля отчаяния, и он поднимался при каждом новом сотрясении почвы и становился все ужаснее. Менее чем в десять минут аспидная крыша шахтовой башни обрушилась, приемное и машинное отделения словно раскололись и покрылись глубокими разселинами. Затем гул стих, разрушение приостановилось, и снова наступила тишина.

Около часу копи, как будто вынесшия бомбардирование со стороны какой-то армии варваров, оставались все в том же положении. В толпе не слышно было криков; круг зрителей все расширялся. Под кучею бревен просевального сарая виднелись разбитые рычаги и сломанные железные желоба. Но в особенности печальную картину разрушения представляло приемное отделение, где, среди обвалившихся кирпичей и разсыпавшихся в мусор стен, виднелся целый хаос обломков. Железные подмостки, поддерживавшие шкивы, погнулись и на половину ушли в землю; один подъемный ящик остался висеть на воздухе; тут же болтался конец лопнувшого каната; затем возвышалась груда наваленных друг на друга чугунных плит, лестниц и тележек. Несколько левее находилась случайно уцелевшая ламповая комната и маленькие лампочки стояли в ней блестящими рядами. Через обвалившуюся стену машинного отделения можно было видеть паровую машину, крепко сидящую на своем каменном фундаменте; медные части её блестели, толстые стальные члены казались несокрушимыми мускулами, огромный рычаг, согнутый в воздухе, походил на колено гиганта, спокойно лежавшого в горделивом сознании своей силы.

Когда прошел целый час, не принеся никаких новых разрушений, Геннебо несколько успокоился. В нем появилась надежда, что, может быть, движение почвы прекратилось совсем, и удастся спасти, по крайней мере, машину и остальные здания. Но он все-таки не позволял никому подходить близко к копям и хотел подождать еще полчаса. Теперь, когда виднелись проблески надежды на спасение копей, ждать становилось еще невыносимее, и все сердца болезненно сжимались от тоски и тревоги. Между тем на горизонте разросталась мрачная туча и ускоряла наступление сумерек, несла конец этому страшному дню, собираясь окутать мраком следы разрушения, оставленные подземною бурею. С семи часов утра люди стояли тут, не двигаясь, не съев куска хлеба.

Вдруг, когда инженеры начали осторожно подвигаться вперед, земля снова дрогнула и заставила их обратиться в бегство. Раздались подземные выстрелы, словно чудовищная артиллерия громила эту бездну. Последния, остававшияся еще на земле, строения копей шатались и падали. Сначала точно вихрь снес разрушившийся просевальный сарай и приемное отделение; затем рухнуло здание, в котором помещались паровые котлы, и исчезло. Далее — квадратная башня, в которой была помпа, упала на свой лицевой фасад, словно человек, подкошенный ядром. Наконец, глазам зрителей представилось страшное зрелище: паровая машина начала разъезжаться на своем фундаменте, составные части её отрывались одни от других, и, борясь со смертью, она двинулась, вытянула свой рычаг, это колено гиганта, будто хотела встать, и затем, разбитая на куски, исчезла в бездне. Теперь на земле оставалась только дымовая труба, вышиною в тридцать метров, но и она раскачивалась, как мачта на корабле во время бури. Все думали, что труба упадет и разлетится на куски, но вдруг она опустилась вниз, поглощенная землей — словно стояла колоссальная свеча и мгновенно растаяла. От неё не осталось и следа на земной поверхности, не виднелось даже кончика громоотвода… Все было кончено; злое чудовище, притаившееся в этой лощине и по горло наевшееся человеческим мясом, не дышало более своим могучим дыханием. Копи Ворё целиком исчезли в бездне.

Толпа с воем бросилась прочь. Женщины в ужасе закрывали глаза, мужчины бежали так быстро, что, казалось, неслась куча сухих листьев, гонимых ветром. Смотря на громадную яму, внезапно образовавшуюся на их глазах, люди вовсе не хотели кричать, но крики сами собою вырывались из их груди, руки невольно вздымались к небу. Эта яма, этот кратер ужасного вулкана, была до пятнадцати метров глубиною и простиралась, по крайней мере, на сорок метров в длину, протянувшись от дороги до канала. Вся площадь, занимаемая копями, обвалилась вслед за строениями, и все находившееся на ней, гигантские подмостки, мостики с их рельсами, полный поезд тележек, три вагона, склады дерева, целый лес приготовленных длинных жердей — все было проглочено бездной, как соломинки. На дне этой пропасти виднелся хаос бревен, кирпичей, железа, гипса, целые груды страшных обломков, исковерканных, покрытых грязью, перемешанных одни с другими. Пропасть эта все увеличивалась, посылая разселины от своих краев и распространяясь далеко через поля. Одна из разселин дошла до кабака Рассенёра, и лицевая сторона дома треснула. Разве и селение тоже провалится? До которых же пор надо бежать, чтобы почувствовать себя, наконец, в безопасности, бежать, среди этого спускающагося на землю мрака, под этой свинцовой тучей, которая тоже, кажется, собирается раздавить людей?

Вдруг Негрель вскрикнул от охватившого его горя, а Геннебо отступил назад и заплакал. Бедствие еще не было довершено и теперь довершалось: высокий берег канала разселся, и воды его разом, широкою клокочущею полосою, ринулись в разселину, шедшую от пропасти. Этот поток исчез в ней, как водопад в глубокой долине; копи выпили эту реку, и теперь галереи останутся затопленными на целые годы. Скоро весь провал наполнился водою, и на том месте, где некогда стояли копи Ворё, образовалось грязное озеро, напоминавшее одно из тех озер, под которыми покоятся проклятые города. Глубокое молчание царило среди толпы, подавленной ужасом, и слышен был только шум воды, ревущей в недрах земли.

Тогда Суварин, все еще сидевший на поколебленной насыпи, встал с места. Он узнал Магё и Захария, рыдавших перед этим неслыханным обвалом, который всею своею тяжестью обрушился, как им казалось, на головы тех несчастных, что остались в подземных галереях. Машинист бросил последнюю докуренную папироску и скрылся во мраке наступившей ночи, даже ни разу не оглянувшись назад.