II.

В воскресенье, когда наступила ночь, Этьен потихоньку вышел из селения. Ясное небо, усеянное звездами, освещало землю голубоватым сумеречным светом. Этьен спустился в каналу и тихо пошел берегом по направлению к Маршъену. Тропинка, тянувшаяся по газону на целых два льё вдоль канала, который разстилался вдаль, как безконечная полоса растопленного серебра, была любимым местом прогулок Этьена. Никогда не встречал он на этой тропинке ни души, но на этот раз с досадой увидел, что кто-то идет к нему навстречу. При бледном свете звезд эти два одиноко прогуливавшиеся человека узнали друг друга только тогда, когда столкнулись лицом к лицу.

— Ах, это ты! — пробормотал Этьен.

Суварин молча кивнул головой. С секунду они стояли неподвижно, затем пошли рядом по направлению к Маршьену. Каждый из них, казалось, был погружен в свои мысли и нисколько не думал о спутнике.

— Читал ли ты, какой успех выпал Плюшару в Париже? — спросил наконец Этьен. — После этой монмартрской сходки его поджидали на улице и сделали ему овацию… О, он двинулся вперед, несмотря на свою хрипоту, и теперь пойдет, куда только захочет!

Машинист пожал плечами. Он с презрением относился ко всем этим говорунам, которые занимаются политикой точно так же, как другие занимаются адвокатурой, — с единственною целью нажить себе деньги своими громкими фразами.

Этьен читал теперь Дарвина или, лучше сказать, отрывки из его сочинений, вкратце и популярно изложенные в небольшом томике, стоившем пять су. Под впечатлением этой книжки, плохо понятой им, он составил себе новую революционную теорию борьбы за существование и стал доказывать Суварину, что тощие непременно должны пожрать тучных, что сильный народ неизбежно поглотит худосочную буржуазию. Но Суварин с сердцем отвечал ему, что глупы те социалисты, которые основывают свои теории на учении Дарвина, этого апостола научного неравенства, потому что его пресловутый «подбор» хорош только для философов аристократии и её защитников. Однако же, Этьен не убедился этим; он продолжал спорить и высказал смущавшия его сомнения в следующей гипотезе: положим, что старое общество более не существует, оно без остатка сметено с лица земли… Хорошо; но не следует ли опасаться того, что новый мир мало-по-малу преисполнится тою же прежнею несправедливостью?.. Ведь одни из членов этого нового общества будут больные люди, а другие — здоровые, одни, более ловкие и счастливые, будут умело пользоваться всем и жиреть, а другие, глупые и ленивые, сделаются их рабами… Тогда, словно озлобленный этим призраком вечной нищеты и вечного неравенства, машинист мрачно воскликнул, что, если справедливость невозможна между людьми, то человечество погибнет, вот и все. Наступило молчание.

Суварин опустил голову и до того задумался, что шел по самому краю канала, поросшого травою, с тою же спокойною уверенностью, с которою лунатик бродить по желобу кровли.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Этьен приостановился, вздрагивая от ночного воздуха.

— Мы зашли слишком далеко; не хочешь ли возвратиться назад.

Они медленно пошли назад к Ворё. Сделав несколько шагов, Этьен опять заговорил:

— Видел ли ты новые афиши?

Это были большия желтые объявления от компании, опять появившияся сегодня утром на всех стенах. На этот раз компания обращалась к углекопам в несравненно более примирительном тоне и высказывалась гораздо определеннее. Все рабочие, которым было раньше отказано от работы, будут снова приняты на копи, под тем только условием, чтобы принимались за работу не позже завтрашнего дня. Все прошлое будет предано забвению, и даже наиболее скомпрометированные из рабочих могут быть спокойны, что против них не будет возбуждено никаких преследований.

— Да, я видел, — отвечал машинист.

— Ну, что же ты об этом думаешь?

— Я думаю, что все кончено… Стадо примется за работу. Все вы слишком дрянны…

Этьен с лихорадочной горячностью начал оправдывать товарищей: у отдельных людей нет недостатка в мужестве; но что делать, толпа, умирающая с голоду, безсильна. Шаг за шагом они дошли до Ворё и остановились перед черной массой строений. Этьен продолжал разговор и клялся, что сам не примется за работу, но не может обвинять товарищей, которые возьмутся за нее. Потом, вспомнив о переходившем из уст в уста слухе, что плотники не успели починить как следует обшивку шахты, он спросил, правда ли это. Правда ли, будто дерево, которым, как рубашкой, покрыта внутренность шахты, до того уступило давлению почвы и выдалось внутрь, что в одном месте, на протяжении более чем пяти метров, один из подъемных ящиков сильно трется об стену каждый раз, когда спускается вниз или поднимается вверх? Суварин, сделавшийся молчаливым, отрывисто отвечал, что он дежурил при машине еще вчера, и ящик действительно трется о стену, так что машинистам приходится пускать его вдвое скорее, чтобы заставить пройти в этом месте. Об этом говорили начальникам, но они все с раздражением отвечали, что теперь нужно думать о добывании угля, а шахту укрепят потом.

— Дело кончится тем, что обшивка лопнет! — прошептал Этьен. — Будет им праздник!..

Устремив пристальный взгляд на вопи, Суварин спокойно отвечал: — Если она лопнет, товарищи, которым ты советуешь спуститься туда, почувствуют это на своих боках.

На колокольне пробило девять часов. Этьен сказал, что он пойдет спать; машинист, даже не протянув ему руки на прощанье, проговорил:

— Ну, так прощай; я ухожу.

— То есть как уходишь?

— Да; я отказался от места и ухожу отсюда.

Этьен смотрел на него, пораженный и взволнованный. Они два часа ходили вместе по берегу канала, и этот странный человек только теперь объявляет самым спокойным тоном, что совсем уходит отсюда… А у него, Этьена, сердце болезненно сжалось, лишь только он услышал об этой неожиданной разлуке. Все-таки ведь они знали друг друга, вместе страдали, и больно подумать что, быть может, никогда в жизни им не приведется более встретиться.

— Куда же ты уходишь?

— Туда… я и сам не знаю.

— Но мы встретимся когда-нибудь?

— Нет, не думаю.

С минуту они простояли молча, лицом к лицу, не зная, что еще сказать друг другу.

— Ну, так прощай.

— Прощай.

Этьен возвратился в селение, а Суварин повернул назад и опять пошел по берегу канала. Оставшись теперь один, среди глубокого ночного мрака, он начал ходить взад и вперед, опусти в голову и останавливаясь только для того, чтобы сосчитать доносившиеся до него издалека удары часового колокола. Когда пробило полночь, он пошел к Ворё.

В это время копи были совершенно пусты, и он встретил только одного надсмотрщика, совсем сонного, со слипавшимися заспанными глазами. Обыкновенно только в два часа, то есть за час до начала ночной работы землекопов, принимались разводить огонь под котлами. Сначала Суварин прошел наверх, чтобы взять из шкапа будто бы забытую им там куртку. В ней были завернуты различные инструменты: коловорот с его принадлежностями, маленькая хорошо закаленная пила, молоток и долото. Затем он вернулся обратно, но вместо того, чтобы выйти вон через барак, прошел по узкому корридору в тону ходу шахты, в котором находились, лестницы. С курткой под мышкой, он начал безшумно спускаться вниз по ступенькам, считая пройденные лестницы, чтобы знать, на какое разстояние он удалился от земной поверхности. Подъемный ящик задевал за обшивку шахты на глубине трехсот шестидесяти четырех метров, следовательно, подле пятьдесят четвертой лестницы. Дойдя до неё, он провел рукой по обшивке стены и ощупал выгнувшияся доски. Это и было опасное место.

Тогда он принялся за работу с ловкостью и хладнокровием искусного рабочого, долго обдумывавшого предстоящую ему задачу. Прежде всего он пропилил отверстие в перегородке, отделявшей тот ход, где были лестницы, от отделения, по которому спускались и поднимались подъемные ящики. Затем, быстро зажигая спички и так же быстро задувая их, машинист осмотрел обшивку шахты и те еще свежия исправления, какие были в ней сделаны.

В местностях, лежащих между Калэ и Валансьеном, проведение и устройство шахт представляет чрезвычайные трудности, потому что приходится их прокладывать сквозь массы подземных вод, разстилающихся необъятными пространствами на одном уровне с самыми низменными равнинами. Только особенно тщательным устройством обшивки, доски которой скрепляются в подобных случаях вроде того, как скрепляются стенки бочек, удается сдерживать напор этих подземных вод и отделить шахту от целых озер, мрачные и глубокие волны которых хлещут в её стены. При проведении шахты Ворё пришлось устроит такую обшивку в двух местах: вверху, где она сдерживала плывучие пески, насыщенные водою, как губка, и пласты белой глины, которые примыкали к меловому слою; затем, внизу, под каменноугольным пластом. Здесь обшивка защищала шахту от напора желтого песка, мелкого, как мука, и не сыпавшагося, а скорее лившагося, как льется какая-нибудь прозрачная жидкость. Тут же находился и «Поток», это подземное море, ужас всех северных каменноугольных копей, море со своими бурями и крушениями, море таинственное и неизмеренное, катящее свои черные волны на глубине более чем трехсот метров под земной поверхностью. Обыкновенно обшивка шахты выдерживает хорошо этот страшный напор. Опасность наступает только в таком случае, если вблизи шахты начнет оседать почва, поколебленная обвалами в каких-нибудь подземных галереях. Оседая, она опускается иногда не прямо вниз, а сползает всею массою несколько в сторону и, надвигаясь на обшивку шахты, выпирает ее внутрь. Если случится это, тогда копям угрожает двойная опасность: быть залитыми водою и засыпанными целым рядом обвалов.

Суварин, сидя верхом в выпиленном им отверстии в перегородке, разсматривал обшивку шахты и ясно видел, что она повреждена очень серьезно: доски страшно выгнулись из рам, в которые были вставлены, а иныя даже совсем вышли из заплечек. Вода обильно просачивалась в пазы, несмотря на смоленую паклю, которою они были законопачены. Торопившиеся плотники ограничились тем, что кое-как скрепили углы железными скобами, даже не позаботившись привинтить их, как следует. По размерам всех этих повреждений было очевидно, что позади обшивки совершается какое-то грозное движение песков «Потока».

Суварин развинтил своим коловоротом винты угловых скоб, так что теперь они едва держались и, при первом напоре извне, должны были все сорваться со своих мест. Это была до безумия дерзкая работа, потому что во время её он двадцать раз рисковал оборваться и пролететь вниз головой те сто восемьдесят метров, которые отделяли его от дна шахты. Он придерживался руками за толстые дубовые проводники, между которыми скользили во время работы подъемные ящики, с полным презрением к смерти пробирался, повиснув над бездной, по поперечным брусьям, скреплявшим эти проводники; ходил взад и вперед, садился, ложился на спину и при этом опирался только на локоть или на колено. Малейшее дуновение ветра могло его сбросить вниз, и три раза он уже совсем готов был оборваться, но даже не вздрогнул. Сначала он ощупывал место рукою, затем начинал работать, зажигая спичку только в тех случаях, когда не мог найти среди этих липких бревен того, что ему было нужно. Развинтив винты, Суварин принялся за доски, и тогда положение его сделалось еще опаснее. Отыскав ту часть обшивки, которая скрепляла другие части, он набрасывался на нее, провертывал в ней дыры, пропиливал ее, старался сделать тоньше, чтобы она оказывала меньше сопротивления внешнему напору. Через дыры и трещины струйками врывалась вода, ослепляла его, обдавала ледяным дождем… Две спички, зажженные им, погасли; остальные оказались подмоченными, и вокруг наступил безпросветный мрак.

С этой минуты Суварином овладело какое-то бешенство. Эта черная мрачная нора, в которой хлестал проливной дождь, внушала ему такое омерзение, что в нем явилась потребность разрушить ее сейчас же на свою голову. Он накинулся на-угад на обшивку, действовал то коловоротом, то пилою, и работал с такою яростью, как будто ворочал ножем в коже живого существа, которое ненавидел. Он убьет, наконец, это Ворё, это злое чудовище, вечно открытая паст которого поглотила столько человеческого мяса! Слышался визг инструментов; выгибая свою тонкую спину, машинист ползал взад и вперед, спускался ниже, опять поднимался, двигался безостановочно, словно ночная птица, летающая под сводом церковной колокольни, и если не оборвался, то благодаря какому-то чуду.

Наконец ему стало досадно на самого себя, и он постарался успокоиться. Разве нельзя делать дело хладнокровно?.. Он неторопливо отдышался, потом опять воротился на тот ход, в котором были лестницы, вставил в перегородку выпиленные доски и таким образом закрыл проделанное им отверстие. Теперь дело подготовлено достаточно, и нет никакой надобности, чтобы сделанные им повреждения бросались в глаза и возбудили тревогу, потому что в таком случае их тотчас же постарались бы исправить. Чудовище ранено в самое брюхо, так что вряд ли доживет до вечера, и он подписался под этим делом настолько явственно, что испуганный мир узнает, своею ли смертью умерло Ворё… Суварин завернул инструменты в куртку и медленно начал подниматься по лестницам. Затем, выйдя никем не замеченный из здания копей, он даже не подумал пойти переменить промокшее платье. Пробило три часа. Машинист остановился на дороге и ждал.

В это самое время Этьен проснулся и тревожно прислушивался к легкому шуму, который явственно раздался среди густого мрака, наполнявшого комнату. Он отчетливо различал короткое дыхание детей, храпенье Боньмора и Магё, все одну и ту же ноту, которую высвистывал, словно на флейте, Жанлин, спавший на одной постели с ним; но больше ничего не было слышно. Этьен подумал, что этот странный шорох, по всей вероятности, ему пригрезился. Он уже опустил было голову на подушку, как в это время тот же шорох опять возобновился. Это был шелест соломенного матраца, с которого кто-то осторожно вставал. Тогда Этьену пришло в голову, не заболела ли Катерина.

— Это ты? Что с тобой? — прошептал он.

Никто не отвечал, слышалось только храпенье спящих людей. Шорох не возобновлялся минуть пять, но затем послышался снова. На этот раз Этьен убедился, что это не сновидение, встал с постели и перешел через-комнату, протянув в темноте руки вперед, чтобы ощупать постель, стоявшую напротив. Велико было его удивление, когда он наткнулся на Катерину, сидевшую на кровати. Девушка видимо сдерживала дыхание и старалась возможно меньше делать шуму.

— Отчего же ты не отвечала? Что ты тут делаешь?

Наконец она ответила:

— Я встаю.

— Ты встаешь… так рано?

— Да, я пойду работать на копи.

Страшно взволнованный, Этьен присел на край матраца, между тем как Катерина объяснила ему, почему она принимается за работу. Она не может более переносить ни этой праздной жизни, ни полных упрека взглядов матери, и лучше ужь подвергнуться риску быть там побитой Шавалем, чем оставаться в этом тяжелом положении. Если даже мать не возьмет денег, которые она, Катерина, заработает, то что же делать, она настолько уже взрослая девушка, что может жить отдельно и сама варить себе суп.

— Уходи; я буду одеваться. Только, пожалуйста, будь так мил, не говори ничего.

Но он не уходил от неё и, охваченный грустью и жалостью, обнял ее за талию. Сидя на краю еще не остывшей постели, полуодетые, они прижались близко друг к другу своими теплыми телами. Первым побуждением Катерины было освободиться от этой ласки Этьена, но потом она тихо заплакала и, полным отчаяния движением, тоже обняла его за шею, словно желая удержать около себя. И они сидели, обнявшись, проникнутые печалью и нежностью, и думали о прошлом, о своей несчастной любви. Неужели между ними все кончено? Неужели и теперь, когда они свободны, им все-таки не придется сблизиться теснее-друг с другом? Ведь, в сущности, нужен всего только один проблеск счастья, чтобы раз навсегда разсеялось мешавшее им сойтись тягостное чувство, до того сложное и смешанное, что они сами не могли определить его хорошенько.

— Иди спать, — прошептала Катерина. — Я не хочу зажигать огонь, чтобы не разбудить мамы.... Мне пора идти; оставь меня…

Но Этьен ничего не слушал и безумно сжимал ее, тогда как сердце его было полно безпредельной тоски. Его наполняла теперь жажда мира и счастия. Он уже видел себя женатым, поселившимся в маленьком, опрятном домике и думающим только о том, чтобы жить и умереть там вместе с нею. Он стал бы довольствоваться одним хлебом, и если бы хлеба хватало только на одного человека, он отдавал бы последний кусок ей, Катерине. Разве жизнь стоит чего-нибудь большого?

Однако Катерина отняла от его шеи свои обнаженные руки.

— Пожалуйста оставь меня!

Тогда, увлеченный порывом своего сердца, Этьен прошептал ей на ухо:

— Подожди; я иду вместе с тобой.

Он сам удивился этим словам. Ведь он клялся, что не примется за работу. Откуда же явилось это внезапное решение, сорвавшееся с его губ помимо воли и без малейшого колебания? Он почувствовал теперь такое спокойствие, такое полное излечение от всех своих сомнений, что твердо остановился на этом решении, как человек погибавший и совершенно случайно нашедший, наконец, единственный исход своим страданиям. Он не хотел даже слушать увещаний Катерины, когда та, понимая, что он решился на этот шаг ради неё, встревожилась, что товарищи встретят их на копях бранью. Наплевать ему на все; в объявлении компании обещано прощение всем.

— Я хочу работать… только об этом и думаю… Оденемся потихоньку.

Они начали одеваться в темноте, принимая тысячу предосторожностей, чтобы никого не разбудить. Катерина еще накануне приготовила тайком свой рабочий костюм, Этьен вынул из шкапа куртку и панталоны. Молодые люди даже не умылись, боясь, как бы не стукнуть умывальной глиняной чашкой. Все спали, но надо было пройти через узкий корридор, в котором стояла кровать матери. К несчастию, войдя в него, они наткнулись на стул. Магё проснулась и спросила сонным голосом:

— Ну, кто там?

Катерина, дрожа, остановилась и крепко сжала руку Этьена.

— Это я, не безпокойтесь, — сказал он. — Мне очень жарко, и я сойду подышать чистым воздухом.

— Хорошо, хорошо.

Магё снова заснула, но Катерина все еще не смела пошевелиться. Наконец она сошла в кухню, разрезала на две половины тартинку, приготовленную ею из остатков хлеба, который дала какая-то дама из Монсу, и затем, заперев осторожно дверь, они ушли.

Суварин стоял около кабака Авантаж, на повороте дороги. Уже с полчаса он смотрел на едва видневшияся в темноте тени углекопов, отправлявшихся на работу и проходивших мимо него с глухим топотом медленно бредущого стада. Он считал людей, как мясник считает животных, идущих на бойню, и удивлялся, что их так много. Несмотря на то, что машинист всегда думал о людях очень дурно, он все-таки не ожидал, чтобы «подлецов» оказалась такая масса. Рабочие все тянулись мимо него безконечною вереницей, и он смотрел на них безстрастно, ясным взглядом, со стиснутыми зубами.

Вдруг он вздрогнул: между этими проходившими мимо него людьми, лиц которых не видно было в темноте, Суварин узнал, наконец, одного человека по его походке. Он подошел и остановил этого человека.

— Куда ты идешь?

Сконфуженный Этьен пробормотал вместо ответа:

— Как, ты еще здесь!

Затем он сознался, что идет на работу. Конечно, он клялся, что не примется за нее, но разве это жизнь — сидеть, сложа руки, и ждать перемен, которые произойдут, может быть, через сто лет?.. К тому же, у него есть особенные причины, заставившия его решиться.

Суварин слушал его, слегка вздрагивая. Наконец, он взял Этьена за плечо и повернул назад, к селению.

— Ступай домой; я хочу этого; слышишь ли?

В это время подошла Катерина, и машинист узнал и ее. Этьен протестовал, говоря, что он никому не позволит вмешиваться в его дела. Глаза Суварина переходили с лица молодой девушки на лицо товарища, и затем, махнув пренебрежительно рукой, он отступил назад. Когда в сердце мужчины поселится женщина, он все равно погиб и может умирать… Суварин отрывисто сказал: — Иди!

Чувствуя себя несколько неловко, Этьен хотел сказать на прощанье хоть какое-нибудь доброе слово Суварину, чтобы не разставаться таким образом.

— Так ты все-таки уходишь сегодня?

— Да.

— Ну, так дай же хоть руку. Добрый путь, и не сердись на меня.

Суварин протянул ему руку, словно ледяную. Ему не нужно ни друга, ни женщины…

— На этот раз мы простимся с тобой совсем?

— Да, прощай.

Суварин неподвижно стоял в темноте и следил глазами за Этьеном и Катериной, входившими в Ворё.