ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ.. I.

Выстрелы, раздавшиеся в Монсу, отдались грозным эхом в Париже. В течение четырех дней оппозиционные газеты возмущались событиями на копях Ворё и помещали на первых страницах ужасающие разсказы о происшедшей там бойне: двадцать пять человек раненых, четырнадцать убитых — в том числе два ребенка и три женщины — и, кроме того, еще несколько арестованных!.. Левак сделался в некотором роде героем; говорили, что допрашивавшему его судебному следователю он дал такой ответ, который своим величием напоминал изречения знаменитых мужей античного мира. Правительству была нанесена глубокая рана этими несколькими пулями, вылетевшими из ружей его солдат в Ворё, но оно не отдавало даже самому себе отчета в том, насколько повредило ему это происшествие, и продолжало пребывать в спокойном сознании своего всемогущества. В его глазах это было не больше, как прискорбное столкновение, маленькая неприятная история, случившаяся где-то там, в черной стране угля, очень далеко от парижской мостовой, на которой только и составляется общественное мнение. Притом эта история скоро забудется: компании уже дано приказание затушить это дело и покончить со стачкою, продолжительность которой начинает тревожить общественное спокойствие.

Вследствие этого, в среду утром, в Монсу приехали три члена правления копей. Жители маленького города, не ободренные даже происшедшей бойней и все еще продолжавшие трепетать перед углекопами, вздохнули свободнее и ощутили, наконец, надежду на избавление от угнетавшого их страха. К этому времени и погода изменилась к лучшему: впервые показалось на небе то яркое февральское солнце, под теплыми лучами которого лопаются почки на сирени. В доме, в котором помещалось правление копей, раскрыли все ставни; это обширное здание, казалось, ожило, и из него начали распространяться самые добрые вести. Говорили, что приехавшие из Парижа господа были крайне опечалены происшедшей катастрофой и поспешили прибыть сюда, чтобы раскрыть отеческия объятия для заблудших углекопов. Действительно теперь, когда удар был уже нанесен рабочим и, без сомнения, оказался несравненно тяжелее, чем желали эти господа, они не щадили усилий, чтобы выполнить как можно блистательнее свою роль спасителей, и принимали самые превосходные, хотя поздние меры. Прежде всего они отпустили бельгийцев, стараясь наделать возможно больше шуму этой чрезвычайной уступкой, сделанной ими своим рабочим. Затем сняли военный караул с копей, которым теперь уже не угрожали усмиренные углекопы. Кроме того, эти же господа затушили дело о без вести пропавшем часовом и настояли, чтобы он был признан бежавшим, хотя, несмотря на то, что после самых тщательных розысков не было найдено ни трупа, ни ружья, все-таки существовало подозрение, что он был убить. Вообще члены правления, трепеща от страха за завтрашний день и считая опасным обнаруживать ужасающую дикость толпы, напирающей на основы старого мира, употребляли все усилия, чтобы выставить все последния события по возможности в более мягком освещении. Однако, эти труды по умиротворению копей не мешали парижским гостям отлично вести и чисто административные дела. Денолен не один раз приезжал в правление. Переговоры о покупке вандамских копей все продолжались, и ходили слухи, что он соглашается, наконец, на предлагаемую компанией цену.

Но что в особенности взволновало весь округ, так это появление больших желтых афиш, в изобилии расклеенных, по приказанию членов правления, на всех стенах. На этих афишах были напечатаны очень крупным шрифтом следующие строки: «Углекопы Монсу, мы не хотим, чтобы заблуждения, печальные последствия которых вы видели в эти недавние дни, лишали средств к существованию благоразумных рабочих, желающих трудиться. По этому, с утра понедельника, будут вновь открыты все копи, и когда на них начнется работа, мы тщательно и с полным доброжелательством к вам разсмотрим положение дел и обсудим, какия можно предпринять улучшения. Наконец, мы сделаем все, что только потребует справедливость и что окажется возможным сделать». Все десять тысяч углекопов перебывали в одно утро перед этими объявлениями. Никто из рабочих не сказал ни одного слова; многие покачивали головами, другие уходили своею обычною ленивою походкою с теми же неподвижными лицами, с какими пришли, и ни одна складка на их лбах не разгладилась.

Селение «Двухсот-сорока» упорно продолжало стачку. Казалось, что кровь товарищей, окрасившая грязные лужи копей, преграждала туда дорогу другим рабочим. За работу принялись не более десяти человек, вроде Пьеррона и тону подобных. Остальные углекопы мрачно смотрели на этих людей, в определенные часы уходивших на копи и возвращавшихся оттуда по домам, но ни словом, ни жестом не выражали им своего негодования. Объявление от компании, наклеенное здесь на церкви, было принято в высшей степени недоверчиво. Прежде всего, в нем не упоминалось ни одним словом о тех углекопах, которым было раньше отказано от работы и которых компания, может быть, так и не намерена принимать на копи… Уже одного этого было совершенно достаточно, что рабочие, движимые отчасти боязнью мщения со стороны углекопов, остававшихся без работы, отчасти тем братским чувством, которое заставляет людей возмущаться против наказания одних только наиболее скомпрометированных товарищей, упорно не сдавались на обещание компании. Но, кроме того, эти обещания казались им крайне двусмысленными. Прежде чем приниматься за работу, нужно посмотреть и подождать, покуда господа члены правления не заблагоразсудят высказаться откровеннее. Подавляющая тишина царствовала в низеньких домиках селения; с тех пор, как насильственная смерть унесла их товарищей, рабочие перестали бояться даже голода и все готовы были умереть, хоть сейчас.

Но самым мрачным и безмолвным домом в этом, как бы онемевшем селении был дом Магё, точно раздавленный бременем обрушившихся на него несчастий. Сама Магё не разжимала губ с иех пор, как проводила своего мужа на кладбище, и ничем не интересовалась. После бойни на копях, она позволила Этьену привести к ней в дом перепачканную в грязи и полумертвую Катерину, раздела ее, уложила в постель, но не сказала ни одного слова ни дочери, ни Этьену. Этьен опять поселился в доме Магё и, как прежде, спал на одной постели с Жанлином. Он знал очень хорошо, что здесь ему грозит опасность был арестованным, но при одной только мысли возвратиться в подземные галереи Рекильяра им овладевало такое отвращение, что он с гораздо большею охотою пошел бы в тюрьму, чем туда. Все эти убийства, совершившияся у него на глазах, до такой степени потрясли его, что он вздрагивал от ужаса, думая о вечной ночи, царствовавшей в его прежнем подземном жилище, и о маленьком солдате, спавшем там, под глыбами земли. К тому же, Этьена до того терзали мысли о крушении всех его надежд и разсчетов, что по временам он начинал смотреть на тюрьму, как на какое-то убежище. Но о нем, казалось, забыли, и он тосковал по целым часам, стараясь найти успокоение хоть в каком-нибудь тяжелом физическом труде, однако, и это ему не удавалось. От времени до времени, Магё с какою-то злобою взглядывала на него и на дочь и, казалось, спрашивала их, что они делают в её доме.

По ночам все сбивались опять в одну кучу. Старик Боньмор занимал постель, на которой прежде спали Ленора и Генрих, поместившиеся теперь с Катериной, на месте бедной Альзиры, которая уже навсегда перестала тревожить своим горбом сон старшей сестры. Сама Магё, ложась на свою холодную постель, сделавшуюся слишком просторной, еще глубже и болезненнее чувствовала в это время, что её дом опустел для неё. Напрасно старалась она обмануть себя и укладывала вместе с собою Эстеллу, ребенок не мог занять на постели того места, какое занимал отец, и Магё беззвучно плакала по целым часам. Дни проходили, как и прежде; хлеба было мало, но кое-какие крохи все-таки набирались справа, слева, и оказывали беднякам очень плохую услугу, не давая им ни наесться сколько-нибудь до-сыта, ни сразу умереть с голоду. Ничего не изменилось в жизни Магё, не стало только её мужа.

На пятый день после того, как Этьен вновь поселился в доме Магё, ему стало так невыносимо тяжело смотреть на эту словно онемевшую женщину, что он вышел после полудня на улицу и немедленно пошел по ней. Тяготясь бездействием, он постоянно предпринимал подобные прогулки и шел теперь, повесив голову, мучимый все одной и той же мыслью. Он ходил по улице уже около получаса, как вдруг почувствовал, по все усиливавшемуся неприятному настроению духа и по какой-то неловкости, охватившей его, что товарищи вышли из своих домов и смотрят на него. То немногое, что еще оставалось от его популярности, словно развеяло ветром после бойни в Ворё, и теперь он повсюду встречал одни только неприязненные взгляды. Подняв голову, Этьен увидел устремленные на него со всех сторон мрачные глаза мужчин, стоявших у дверей своих домов, и бледные лица женщин, видневшияся из-за приподнятых оконных занавесок. На всех этих лицах он читал немое обвинение; во всех этих глазах, провалившихся от голода и слез, он видел сдерживаемый гнев и, наконец, почувствовал себя до того подавленным этою общею неприязнью, что с трудом мог передвигать ноги. Каждую минуту ему чудилось, что он уже слышит брошенную ему вслед суровую укоризну, и его охватил такой страх при мысли, что все эти люди начнут обвинять его во всех своих лишениях, что он, весь дрожа, поспешил возвратиться домой.

Но дома он увидел сцену, окончательно разстроившую его. Старик Боньмор, которого соседи нашли в день бойни лежавшим на земле без движения, как старое дерево, разбитое грозой, оставался с тех пор пригвожденным к своему стулу. Ленора и Генрих, чтобы как-нибудь забыть томивший их голод, скоблили с оглушительным шумом старую кастрюлю, в которой накануне варилась капуста. Магё, положив Эстеллу на стол и выпрямившись во весь рост, грозилась кулаком на Катерину.

— Повтори еще, повтори, что ты сейчас сказала!

Катерина только-что высказала намерение приняться за работу на копях Ворё. Ей становилось невыносимо тяжело сознавать, что она не заработывает себе даже на хлеб и живет в доме матери, как безполезное животное, только даром занимающее место.

— Что же ты хочешь, нельзя же жить, ничего не делая? По крайней мере, у нас будет хлеб, — пробормотала девушка.

Магё прервала ее:

— Слушай, я задушу первого, кто из вас примется за работу… Ах, нет, это ужь черезчур! Убить отца, а потом высасывать кровь из детей! Нет, довольно; пусть лучше всех вас унесут из дому между четырьмя досками, как унесли вашего отца!

И то долгое молчание, в которое она была погружена все эти дни, разрешилось, наконец, целым потоком слов. Нечего сказать, много принесет Катерина своей семье! Каких-нибудь тридцать су, к которым можно будет прибавить еще двадцать, если на копях дадут какую-нибудь работу этому разбойнику Жанлину. Пятьдесят су на семь ртов! Ребятишки только и годны на то, чтобы глотать суп. Что же касается деда, то он, должно быть, повредил себе что-нибудь в мозгу, когда упал, потому что смотрит теперь совсем дураком. А может быть у него испортилась кровь, когда он увидал, как солдаты стреляли в его товарищей?..

— Неправда ли, старина, они вас доканали? Как вы ни крепки еще, а все-таки вам приходится теперь пропадать.

Боньмор, ничего не понимая, взглянул на нее своими потухшими глазами. Он сидел по целым часам, устремив куда-нибудь неподвижный взгляд, и некоторая осмысленность проявлялась у него только в том, что он плевал не прямо на пол, а в наполненную золою чашку, которую ставили около него.

— Они еще не назначили ему пенсии, — продолжала Магё, — и я уверена, что совсем ничего не дадут по милости наших идей… Нет, я вам говорю, что это будет ужь слишком глупо опять связываться с этими людьми, от которых нам никогда не было ничего, кроме несчастий!

— Однако, — осмелилась снова заговорить Катерина, — в объявлении они обещают…

— Оставишь ли ты меня в покое с твоим объявлением!.. Это только новая приманка, чтобы заманить нас, а затем съесть! Теперь, когда они продырявили нам шкуру, отчего же им и не полюбезничать с нами…

— Но, мама, куда же мы пойдем? Ведь они наверное не оставят нас в селении.

Магё неопределенно и грозно махнула рукою. Куда они пойдут? Она ничего не знает и старается не думать об этом, так как эта мысль сводит ее с ума. Они пойдут туда… куда-нибудь… Так как шум, производимый Ленорой и Генрихом, становился невыносимым, то мать набросилась на них и прибила. Эстелла, ползавшая на четвереньках и свалившаяся со стола, еще увеличила своим плачем поднявшийся содом; мать успокоила ее затрещиной. Как бы хорошо было, если бы пуля унесла эту девчонку!.. Далее Магё заговорила об Альзире и пожелала другим своим детям такой же участи, какая выпала на долю этого маленького уродца. Наконец, она прислонилась головою к стене и сама разразилась громкими рыданиями.

Этьен стоял в стороне, не осмеливаясь вмешаться в эту сцену, так как он уже не пользовался влиянием в доме Магё, и даже дети сторонились от него с недоверием. Но слезы этой несчастной хватали его за сердце и он проговорил:

— Ну, ну, мужайтесь; мы постараемся выпутаться из этого положения.

Она, казалось, не слышала его слов и заговорила тихо и жалобно:

— Ах, можно ли дожить до такого бедствия! Все еще кое-как шло до всех этих ужасов. Хотя и ели сухой хлеб, но зато все были вместе… Что такое случилось, Господи, что мы такое сделали, что на нас нашла такая беда?.. Одни лежать в земле, другие только и думают, как бы лечь вместе с теми!.. Правда, что нас запрягали в работу, как лошадей, и на нашу долю только и выпадали что палочные удары да забота округлять капиталы богачей без всякой надежды хоть когда-нибудь пожить и в свою очередь хорошо. А когда нет надежды на лучшее, то и жить на свете мало радости. Да, да, это не могло так идти и нужно было хоть немного вздохнуть… Однако, если бы только знать! Возможное ли это дело — навлечь на себя такое несчастие единственно только тем, что люди требовали справедливости!

Она глубоко вздыхала и голос её замер от безпредельной скорби.

— К тому же, всегда найдутся искусители, которые наобещают вам, что все может устроиться отлично, если только вы сами захотите этого. Голова закружится от этих обещаний… Люди до такой степени настрадаются от существующого вокруг них, что начинают, наконец, домогаться того, что никогда не может осуществиться. Я мечтала, как какая-нибудь дура. Мне думалось, что можно жить в дружбе со всем светом, и я залетела высоко, право, поднялась за облака! А когда люди падают с такой вышины в грязь, то, конечно, ломают себе ребра… Оказалось, что все это одна ложь, и впереди не было ничего такого, что нам воображалось. Впереди было только горе, ах, столько горя, сколько хочешь, и в придачу еще ружейные выстрелы!

Этьен слушал эти горькие жалобы, и каждая слеза, падавшая из глаз Магё, падала, казалось, ему на сердце и жгла его. Что мог он сказать этой бедной женщине, так страшно разбившейся при падении с облаков, за которые она унеслась в своих мечтаниях? Чем мог он утешить или успокоить ее? Между тем Магё вышла насередину комнаты и только теперь посмотрела на Этьена. Потом, обращаясь к нему на «ты», она сказала в порыве накипевшей в ней тоски и злобы:

— И ты, погубив всех нас, тоже говоришь теперь о том, что нужно приняться за работу?.. Я не упрекаю тебя ни в чем… Но если бы я была на твоем месте и наделала столько зла товарищам, я давно бы умерла с горя!..

Этьен хотел было отвечать, но затем передумал и только пожал с отчаянием плечами: не стоит давать никаких объяснений, потому что теперь она может видеть и понимать только одно: свое горе… Невыносимо страдая, он вышел из дому.

Казалось, что все селение поджидало Этьена на улице; мужчины попрежнему стояли у дверей домов, женщины выглядывали из-за оконных занавесок. Лишь только он показался, тотчас же послышался глухой ропот; начала собираться толпа. Уже в течение четырех дней о нем шли всевозможные пересуды, с каждым часом становившиеся все более и более злобными, и, наконец, теперь вся эта злоба излилась на него. Рабочие грозили Этьену кулаками, матери со злобой указывали на него ребятишкам, старики плевали, смотря на него. Это был тот поворот общественного мнения, который всегда ожидает вождя, понесшого поражение; это была роковая оборотная сторона популярности — ненависть, доведенная до последней степени горькими мыслями о том, что все пережитые страдания и принесенные жертвы пропали даром. Этьену приходилось теперь расплачиваться за все, и за голод, претерпеваемый этими людьми, и за смерть их товарищей.

Захарий, проходивший по улице вместе с Филоменой, толкнул Этьена и, злобно посмеиваясь, проговорил:

— Ну, он толстеет! Видно, что кормится чужими шкурами! Жена Левак выскочила из дома, сопровождаемая Бутелу. Думая о Бебере, своем мальчике, убитом пулею, она принялась кричать:

— Да, есть подлецы, которые убивают детей! Пусть он отыщет в земле моего сына и отдаст мне его!..

Так как Бутелу оставался в доме и хозяйство шло попрежнему, то Левак обыкновенно забывала о своем муже, все еще не выпущенном на свободу. Но теперь она вспомнила о нем и продолжала крикливым голосом:

— Ну, вот, бездельники прогуливаются на свободе, а честные люди сидят под замком!

Этьен, желая уйти от неё, столкнулся с Пьеррон, прибежавшей через садики. Эта женщина смотрела на смерть матери, как на свое избавление от постоянно угнетавшого ее страха, что озлобленная Брюле рано или поздно кончит жизнь свою на виселице; что же касается дочери, этой маленькой потаскушки Лидии, то Пьеррон не проронила о ней ни одной слезинки и, пожалуй, тоже была рада, что судьба избавила ее от этой обузы, однако, теперь и она, подделываясь к соседкам, немедленно приняла их сторону и тоже накинулась на Этьена.

— Где мать, говори! А где девочка?.. Ведь ты прятался за них, и они проглотили свинец, который назначался тебе!

Что делать? Задушить Пьеррон и других женщин? Драться со всеми рабочими селения?.. Была минута, когда Этьену очень хотелось этого. Кровь била ему в голову, он мысленно называл товарищей скотами, дикими безмозглыми животными, не могущими понять, что нельзя ставить в вину человеку того, что произошло само собою, в силу простой логики вещей. Не глупо ли это?.. Но он чувствовал с тоскою, что не может уже ни покорить этих людей опять своей власти, ни убедить их и прибавил шагу, как бы не слыша сыпавшихся на него оскорблений. Скоро ему пришлось почти бежать. У каждого дома, мимо которого он проходил, его ждала новая брань; люди остервенялись все более и более, и, наконец, голоса всех проклинавших его слились в один общий злобный вопль. Это он, эксплуататор и убийца, единственная причина их несчастий!.. Этьен вышел из селения бледный, готовый, казалось, сойти с ума, а толпа все шла за ним с диким ревом. Наконец, на дороге многие отстали, но другие все еще продолжали идти за ним и осыпали его ругательствами. Спустившись с пригорка, он встретил, около кабака Авантаж, другую толпу, шедшую из Ворё.

В этой толпе были старик Мук и Шаваль. После смерти сына и дочери, старый конюх служил на копях попрежнему, как будто в его жизни не произошло ничего особенного, и никто не слышал от него ни слова сожаление или жалобы. Но вдруг теперь, когда он увидел Этьена, им овладело бешенство, слезы выступили на его глазах, и брань безпорядочным потоком полилась из его черного рта с окровавленными деснами от вечного жевания табаку.

— Развратник, свинья!.. Постой, ты еще должен поплатиться за моих бедных ребят… Надо тебе получить за них что следует!

Он поднял с земли кирпич, разломил его и бросил оба куска в Этьена.

— Да, да, почистим его! — вскричал со смехом Шаваль, пришедший в восхищение от представившагося ему случая отомстить Этьену. — Каждому своя очередь… Теперь ты прижать к стене, грязный гуляка!

Он тоже начал швырять в Этьена камнями. Поднялись дикие крики, и вся толпа бросилась собирать кирпичи, разламывала их и с таким же озлоблением осыпала ими Этьена, с каким недавно осыпала солдат. Этьен остановился и стал лицом к толпе. Уклоняясь от летевших в него кирпичей, он попробовал заговорить с этими людьми и образумить их. Он говорил им все то, на что прежде эти люди отзывались восторженными криками, повторял те самые слова, которыми опьянял некогда своих слушателей, в то время, когда вел их за собою, как послушное стадо; но теперь его власть над ними исчезла, и в ответ ему сыпались только камни. Один кирпич ушиб левую руку Этьена; опасность становилась все серьезнее. Он начал медленно отступать, покуда, наконец, не очутился около кабака Авантаж.

Рассенёр стоял в дверях своего заведения.

— Войди, — сказал он просто.

Этьен колебался, ему было крайне тяжело стать под защиту этого человека.

— Входи же, я поговорю с ними.

Наконец, Этьен решился и вошел в валу, между тем как кабатчик заслонил дверь своими широкими плечами.

— Ну, друзья, будьте благоразумны… Вы знаете, что я вас никогда не обманывал. Я всегда говорил, что надо быть благоразумными, и если бы вы меня послушались, то наверное не дошли бы до такого состояния, в каком находитесь теперь…

Раскачивая плечами и брюхом, он дал волю своему легкому и безобидному красноречию, словно открыл шлюзы и выпустил поток теплой воды, быстро успокоивавшей его слушателей. Все его прежнее влияние разом возвратилось к нему; он отвоевал обратно свою популярность так легко, так просто, как будто товарищи и не думали, месяц тому назад, освистывать его и называть подлецом. Раздались одобрительные восклицания: «Очень хорошо!» Все согласны с ним! Вот как следовало говорить!.. Послышался взрыв рукоплесканий.

Этьен в изнеможении сидел в глубине комнаты, и сердце его наполнялось горечью. Он вспомнил предсказание Рассенёра, когда тот говорил ему в лесу, что толпа неблагодарна и рано или поздно обратится против него. Какое безсмысленное скотство! Какое гнусное забвение всего, что делалось им ради этих людей! Толпа — это слепая сила, постоянно пожирающая самоё себя. Этьен выходил из себя при мысли, что эти животные портят свое собственное дело, и терзался отчаянием, думая о своем личном крушении, о трагическом конце своей блестящей роли. Что же, неужели в самом деле все кончено? Ему припомнилась сходка в лесу, когда три тысячи сердец бились биением его сердца. Тогда популярность его была так велика, что, казалось, ничто не могло поколебать ее; тогда весь этот народ принадлежал ему, и он чувствовал себя его властелином. В то время его опьяняли безумные грезы: он видел Монсу у своих ног, а там — ему мечтался уже Париж, в котором он появится, может быть, депутатом и разгромит буржуазию в пламенной речи, в первой речи, сказанной рабочим с парламентской трибуны. А теперь все кончено! Он пробуждается от этих грез презираемым человеком, и народ провожает бывшого вождя камнями.

В это время Рассенёр возвысил голос.

— Никогда насилие не приводило ни к чему хорошему; мир нельзя переделать в один день. Люди, уверявшие вас, что можно переделать все разом, были или шутники, или мошенники.

— Браво, браво! — кричала толпа.

— Кто же виноват во всем случившемся? — спросил Этьен самого себя, и у него на сердце сделалось еще тяжелее. В самом деле, виноват ли он во всех этих несчастиях, от которых сам истекает кровью? Виноват ли он в том, что одни умерли, другие удручены горем, женщины и дети превратились в скелеты и сидят без хлеба?.. Он смутно предвидел это давно, еще при самом начале стачки, когда, однажды вечером, перед его глазами пронеслась, как видение, страшная картина всех этих страданий. Но уже тогда им словно владела какая-то посторонняя сила и уносила его все дальше и дальше, вместе с его товарищами. Да и вообще он никогда не управлял ими, никогда не вел их за собою, а, напротив, они влекли его, куда хотели, и принуждали делать такие вещи, на которые он не пошел бы ни за что, если бы толпа не напирала на него сзади и не толкала вперед. Каждое новое насилие заставляло его остолбенеть от изумления, потому что он ни разу не предвидел событий и вовсе не желал того, что делалось. Мог ли он ожидать, например, что придет день, когда его бывшие верные последователи побьют его камнями? Эти люди лгут, обвиняя его в том, что он обещал им праздную и сытую жизнь. Они мечтали о ней, это правда, а что касается до него, то он даже не советовал им начинать стачку… Но все эти соображения, которыми Этьен старался оправдать себя и успокоить свою совесть, смущались поднимавшеюся в нем смутною тревогою, что роль вождя рабочих оказалась просто не по силам ему и что, будь на его месте другой человек, более знающий и лучше образованный, дела могли бы принять совсем другой оборот. Во всяком случае он чувствовал, что теперь у него нет ни желания, ни силы попытаться исправить дело, что он уже не только не живет сердцем со своими товарищами, а, напротив, боится их, боится этого страшного неодолимого чудовища — народной массы, действующей, как стихийная сила, и слепо, и неразумно сметающей с лица земли все, что ни попадется ей навстречу. Эта масса становилась ему почти противной, и его все более влекло в высшую среду, к которой он постепенно приближался, по мере того, как вкусы его становились утонченнее.

В эту минуту голос Рассенёра покрылся поднявшимися восторженными криками.

— Да здравствует Рассенёр!.. Вот настоящий человек!.. Браво! Браво!..

Кабатчик вошел в залу и запер за собою дверь, а толпа начала расходиться. Очутившись друг перед другом, Этьен и Рассенёр молча переглянулись, затем оба пожали плечами и кончили тем, что выпили по кружке пива.

В этот же самый день в Пиолене праздновалась помолвка Негреля и Сесили и был большой обед. Еще накануне Грегуары распорядились, чтобы натерли воском пол столовой и смели пыль с мебели в салоне. Мелани царствовала в кухне, наблюдая за жарким и потряхивая кастрюли с соусами, аппетитный запах которых доносился до самых чердаков. На общем домашнем совете было постановлено, что кучер Франсис будет помогать Гонорине прислуживать за столом, садовница станет мыть посуду, а садовник отворять для гостей двери.

Все шло как нельзя лучше. Г-жа Геннебо было очаровательна в обращении с Сесилью и улыбнулась Негрелю, когда нотариус из Монсу любезно предложил тост за счастие будущих супругов. Господин Геннебо был тоже очень любезен и казался таким оживленным и веселым, что присутствующие на обеде не узнавали этого обыкновенно холодного человека. Носились слухи, что директор снова возвратил поколебавшееся было к нему доверие членов правления и, кроме того, скоро будет награжден орденом почетного легиона за ту энергию, с которою он подавил стачку. Гости избегали говорить о последних событиях, но в том радостном оживлении, которое было видно на всех лицах, чувствовалось торжество победы, одержанной над рабочими, и самый обед все более превращался в оффициальное празднование её. Наконец-то порядочные люди освободились от преследовавшого их кошмара и снова могут пить и спать спокойно! Относительно убитых в Ворё, кровь которых только-что была всосана грязью копей, проскользнул один лишь осторожный намек в том роде, что углекопам необходимо было дать этот урок; и все умилились, когда Грегуары прибавили, что теперь каждый из присутствующих обязан позаботиться о том, чтобы залечить раны, нанесенные этим бедным людям. Видя, что их славные углекопы опять принялись за работу в подземных глубинах и опять ведут себя так же смиренно, как и прежде, в течение целого века, старики уже простили этих бедняков и снова преисполнились своим обычным благодушным спокойствием. Присутствовавшие на обеде представители высшого общества Монсу тоже освободились теперь от угнетавшого их страха и соглашались, что на вопрос о заработной плате не мешало бы обратить внимание и основательно разсмотреть его. Наконец, когда за жарким Геннебо, прочитал письмо епископа, в котором тот сообщал ему, что аббат Ранвье переводится на другое место, для всех стало ясно, что победа одержана полная. Вся провинциальная буржуазия страстно возмущалась поведением этого кюре, обозвавшого солдат убийцами. Негодование против него было так велико, что, когда подали на стол дессерт, нотариус, нисколько не стесняясь, стал называть себя безбожником…

В числе гостей был со своими обеими дочерьми и Денолен, старавшийся по возможности скрыть от этого оживленного общества свое печальное настроение. В это самое утро он подписал акт, которым передавал свои вандамские копи компании Монсу. Прижатому к стене, совсем погибавшему, ему не оставалось ничего более, как согласиться на условия членов правления и отдать им копи — эту давно подкараулившуюся ими добычу — за такую жалкую сумму, которою он едва-едва только мог расплатиться со своими кредиторами. Его положение было таково, что он взглянул, как на счастливый выход из него на предложение этих господ занять у них должность окружного инженера, тотчас же согласился на это, и, таким образом, ему приходилось отныне наблюдать, в качестве простого наемника, за теми самыми копями, которые поглотили все его состояние. Это был похоронный звон для маленьких предприятий отдельных лиц, предвещавший, что близится время их гибели, что все они, одно за другим, будут пожраны ненасытным людоедом — капиталом, утонут во вздымающемся все выше и выше потоке больших компаний. Денолен один поплатился за убытки, которые стачка причинила компании Монсу, и чувствовал, что, когда на этом обеде гости пили за орден, доставшийся Геннебо, они пили, вместе с тем, и за разорение его, Денолена… Он утешался до некоторой степени только тогда, когда смотрел на Люси и Жанну и видел, что обе девушки, прелестные в своих не один раз переделанных платьях, шумно веселы, как будто в их жизни не произошло никакой перемены, а потеря состояния не заслуживает ничего, кроме смеха. Когда гости перешли в салон пить кофе, Грегуар отвел своего кузена в сторону и поздравил его с тем, что тот, наконец, нашел в себе достаточно мужества и решился разстаться со своими копями.

— Что же делать? Твоя ошибка состояла в тон, что ты рискнул для Вандама тем миллионом, который получил за твое «денье» от копей Монсу. Это был ужасный и гибельный шаг… Твой миллион пропал, несмотря на все твои усилия, тогда как мое «денье», которое не выходило из ящика моего стола, кормить меня так, что я живу, ничего не делая, и будет также кормить детей моих внуков.