V.

Все двери, ведущия в здания копей Ворё, были заперты; шестьдесять человек солдат, с ружьями «к ноге», заграждали единственную незапертую дверь, через которую можно было пройти по узкой лестнице в приемное отделение, в комнату надсмотрщиков и в барак. Капитан выстроил своих людей в две шеренги и поставил их вдоль стены, чтобы углекопы не могли напасть на них сзади.

Прибежавшая из селения толпа рабочих держалась сначала в отдалении; их было не более тридцати человек и они пока только гневно и шумно сговаривались между собою.

Растрепанная, на-скоро повязанная платком, Магё прибежала первая, со спящей Эстеллой на руках, и лихорадочно твердила:

— Чтобы ни один человек не входил туда и не выходил оттуда! Надо их всех прищемить там.

Её муж говорил то же. В это самое время пришел из Рекильяра старик Мук, и толпа не хотела его пропустить. Он старался пробиться вперед, говоря, что его лошади хотят есть овес и плюют на революцию; к тому же там, внизу, есть мертвая лошадь, и его ждут, чтобы поднять ее наверх. Этьен освободил старого конюха, и тот прошел к шахте, безпрепятственно пропущенный солдатами. Через четверть часа, когда мало-по-малу увеличивавшаяся толпа углекопов начинала принимать угрожающий вид, широкие двери нижнего этажа копей растворились, несколько человек рабочих вытащили опутанное сетями мертвое животное и бросили его посреди луж, образовавшихся от растаявшого снега. Толпа была так поражена этим зрелищем, что люди, вынесшие эту ношу, безпрепятственно ушли назад и снова заперли дверь. По окоченелой и, пригнутой к боку голове лошади углекопы узнали ее, и со всех сторон раздался шопот:

— Это Тромпет? Неправда ли, это Тромпет?

Действительно, это была Тромпет. Она никак не могла привыкнуть к подземной жизни, постоянно была невесела, работала вяло и как будто вечно тосковала о дневном свете. Тщетно Баталь, старейшая изо всех лошадей на копях, ласково терлась о нее боками и тихонько покусывала ей шею, словно стараясь утешить свою товарку и внушить ей хоть немного той покорности, какую приобрела сама за десять лет жизни под землею. Эти ласки только усиливали тоску Тромпет и она вся дрожала, выслушивая дружеския сообщения Баталь, состарившейся посреди вечного мрака. Каждый раз, когда эти лошади встречались и начинали обе фыркать, казалось, что они жалуются друг другу: одна на то, что не может припомнить солнца, а другая, что не может забыть его. В конюшне они стояли рядом, опустив вниз головы, повернув друг к другу морды, и словно поверяли друг другу свои мечтания о ясном дне, о зеленеющей траве, о белеющих дорогах и золотистых лучах солнца. Когда Тромпет умирала на своей подстилке, покрытая предсмертным потом; Баталь начала с отчаянием обнюхивать ее, отрывисто пофыркивая, словно рыдая. Она чувствовала, что товарка уже холодеет, что копи отнимают у неё последнюю радость, этого друга, неожиданно явившагося сверху и напоминавшого ей запах травы и молодость, проведенную на чистом воздухе. И когда Баталь увидела, что Тромпет уже не шевелится, она заржала от ужаса и оборвала повод.

Уже дней восемь назад Мук предупреждал главного надсмотрщика, что Тромпет захворала, но не такое было теперь время, чтобы заботиться о больной лошади. К тому же эти господа не любили переменять лошадей. Однако, теперь волей-неволей приходилось поднять Тромпет наверх, и накануне старый конюх, с помощью двоих рабочих, целый час опутывал ее сетями, приготовляя к отправке. Довезти Тромпет до шахты выпало на долю Баталь. Старая лошадь медленно везла мертвую товарку по галерее, настолько узкой, что местами приходилось делать усилия, чтобы протащить труп между брусьями, скреплявшими стены. Измученная Баталь шла, опустив голову и прислушиваясь к шуму, с которым тащилась по земле эта тяжелая масса, уже ожидаемая на живодерне. Когда, наконец, Баталь довезла свой печальный груз до подъемного ящика и ее отпрягли; она остановилась и следила тоскливым взором за приготовлениями к отправке павшей товарки. Тромпет подняли на подмостки, находившиеся над водосточной ямой, и затем прикрепили подъемным ящиком. Когда все было окончено, нагрузчики дали сигнал, что поднимается «мясо»; Баталь подняла голову, чтобы посмотреть, как отправляется товарка, и увидела, что та сначала тихо приподнялась вверх и затем вдруг исчезла вверху, во мраке, навсегда улетев из этой черной бездны. Старая лошадь так и осталась с вытянутой шеей, может быть, стараясь припомнить, что такое происходит там, наверху. Все было кончено; мертвая подруга не увидит более ничего, и придет день, когда и она, Баталь, будет тоже связана в такой же жалкий узел и поднята наверх. Старые ноги её начали дрожать, ей было как будто трудно дышать свежим воздухом, врывавшимся сюда через шахту, и она возвратилась в свою конюшню, словно пьяная, тяжело и неровно ступая.

Углекопы мрачно стояли перед трупом Тромпет. Одна женщина проговорила вполголоса по поводу старого конюха: — Еще человек ушел туда! Они преспокойно спускаются в шахту!

Новая волна рабочих прилила из селения; Левак, сопровождаемый женою и Бутелу, бежал впереди всех и кричал:

— Смерть бельгийцам!.. Не нужно нам иностранцев!.. Смерть им, смерть!..

Углекопы начинали все более и более надвигаться вперед, так что Этьен принужден был остановить их. Он подошел к капитану, высокому, худощавому молодому человеку, лет двадцати восьми, на лице которого можно было подметить и отчаяние, и вместе с тем твердую решимость. Этьен принялся объяснять ему положение дел, стараясь всеми силами привлечь его на свою сторону и жадно следя за тем, какое впечатление производят его слова на офицера. К чему доводить дело до безполезной резни? Разве справедливость не на стороне углекопов? Они все братья и должны поддерживать друг друга… Когда Этьен упомянул о республике, капитан невольно сделал нервное движение. Но затем он опять принял суровый вид солдата, охраняющого вверенный ему пост, и резко проговорил:

— Отойдите, не мешайте мне исполнять мой долг!

Этьен три раза принимался убеждать его. В толпе рабочих, стоявших за ним, слышался грозный ропот. Прошел слух, что господин Геннебо находится здесь, на копях, и рабочие поговаривали, что его надо спустить в шахту, привязав за шею, и посмотреть, как он будет добывать под землею уголь своими собственными руками. Но этот слух оказался ложным. На копях были только Негрель и Дансаэрт. Они оба показались на минуту в окне приемного отделения. Старший надсмотрщик, потерявший свою обычную самоуверенность со времени последней истории с женою Пьеррона, держался позади, между тем как инженер спокойно посматривал на толпу своими маленькими живыми глазами, посмеиваясь с тем насмешливым пренебрежением, с которым он одинаково относился и к людям, и к событиям. Увидя их, толпа загудела так грозно, что они поспешили скрыться, и в окне виднелась только белокурая голова Суварина, дежурившого в машинном отделении. С тех пор, как началась стачка, он ни на один день не покидал своей машины, почти перестал говорить и мало по-малу совсем отдавался своей idée fixe, под влиянием которой его серые глаза светились холодным металлическим блеском, словно в них блестели два стальных гвоздя.

— Отойдите! — громко повторил капитан. — Я ничего не хочу слушать… Мне дан приказ охранять шахту, и я буду ее охранять. Не напирайте на моих людей, или я силой заставлю вас отойти!..

Несмотря на то, что он говорил, повидимому, спокойно и твердо, им начинало овладевать безпокойство при виде все возраставшей толпы углекопов. Его должны были сменить в полдень, и, боясь, что ему не продержаться до тех пор, он послал мальчишку-рабочого в Монсу за подкреплением.

Страшные крики раздались в ответ на его слова.

— Смерть иностранцам!.. Смерть бельгийцам!.. Мы хотим быть хозяевами у себя дома!

Этьен в отчаянии отошел прочь. Наступил конец всему; более ничего не остается делать, как драться и умереть. Он перестал удерживать товарищей, и толпа прихлынула к маленькой группе солдат. Теперь углекопов было уже около четырехсот человек; соседния селение пустели, и рабочие сбегались со всех сторон в Ворё. Крики становились все громче и громче; Магё и Левак с бешенством говорили солдатам:

— Уходите прочь!.. Мы ничего не имеем против вас!.. Уходите прочь!

— Это до вас не касается, — прибавляла жена Магё. — Оставьте нас обделывать наши дела!

Левак, стоявшая позади неё, сердито кричала:

— Съесть, что ли, вас нужно, чтобы пройти к шахте? Толком вам говорят, уйдите!

Даже Лидия, пробравшаяся вместе с Вебером в самую середину толпы, и та восклицала своим резким, тоненьким голосом:

— Вот проклятые красные колбасы!..

Стоявшая в нескольких шагах от толпы, Катерина с растерянным видом следила, как все сильнее и сильнее разгоралась эта новая зловещая история, на которую натолкнула ее злая судьба. Разве мало ей и без того горя? Какую такую страшную вину совершила она, что несчастие гонится за нею по пятам и не дает ей передохнуть? Еще накануне она ничего не понимала в том ожесточении, с которым люди старались затянуть стачку, и думала, что если человек уже получил свою долю побоев, то ему нет надобности идти навстречу новым. Но теперь в её сердце чувствовалась словно потребность ненависти; она припоминала то, что Этьен говорил когда-то в их доме, в осенние вечера, и старалась вслушаться в речь, с которою он теперь обратился к солдатам. Он называет их товарищами, напоминает им, что ведь и они тоже взяты из народа, и поэтому их долг идти заодно с рабочими и помогать им освободиться от притеснителей.

Толпа заволновалась, и из неё выбралась вперед женщина. Это была Брюле, поражающая своей худобой, с обнаженными руками, с голой шеей, с нависшими на глаза волосами, растрепавшимися от ветра. Видно было, что она во весь дух бежала из селения.

— О, вот и я! — пробормотала она, задыхаясь. — Эта продажная душа, Пьеррон, запер меня в погребе!

Она тотчас же накинулась на солдат, изрыгая ругательства и оскорбления:

— Шайка негодяев и бражников!.. Они только и знают, что лизать сапоги у начальников, и храбры только против бедных людей!..

Другие женщины присоединились к ней, и ругательства посыпались градом. Кое-где еще слышались восклицания: «Да здравствуют солдаты!».. «В шахту офицера, в шахту!» Но скоро и эти отдельные крики замолкли и словно утонули в общем вопле: «Долой красные панталоны!..» Молча, с безстрастными лицами, совершенно спокойно выслушивали прежде солдаты речи о братстве и убеждения примкнуть к народу; точно ту же невозмутимость сохраняли они и теперь под градом ругательств. Стоявший позади их капитан обнажил шпагу, и так как толпа все более и более теснила солдат, угрожая прижать их совсем к стене, то он скомандовал взять ружья «на руку». Штыки выставились вперед, и углекопы очутились перед двойным рядом острых стальных игл.

— О, мошенники! — воскликнула Брюле, отступая назад.

Но тотчас же все опять двинулись вперед, словно в бреду, полные презрения к смерти. Женщины двигались впереди других; жены Магё и Левак кричали:

— Убейте нас, убейте же нас!.. Мы требуем наших прав!

Сам Левак, рискуя быть пораненным, схватил обеими руками три штыка, встряхивал их и тащил к себе, стараясь вырвать ружья из рук солдат. С страшной силой, удесятеренной гневом, он крутил этот пук штыков, между тем как Бутелу, державшийся поодаль и уже раскаявавшийся, что последовал за товарищем, так как здесь не было ничего интересного, спокойно смотрел на него.

— Ну, проткните мне сердце, проткните! — повторял Магё. — Проткните и посмотрите, что в нем есть, если вы добрые черти!

Он разстегивал куртку и раздвигал рубашку, обнажая свою волосатую грудь, татуированную углем. Страшный в своей слепой дерзости, он лез прямо на ружья, заставляя солдат отступать. Наконец, наколовшись грудью на один из штыков, Магё совсем обезумел и продолжал напирать вперед, чтобы железо глубже вошло ему в тело, словно он хотел послушать, как затрещат его ребра.

Положение солдат становилось критическим. Им был отдан строгий приказ не прибегать к оружию иначе, как только в случае самой последней крайности. Но каким образом могли они остановит этих обезумевших людей, которые сами насаживали себя на штыки, как на вертелы? С другой стороны, небольшое пространство, отделявшее сначала солдат от стены, все уменьшалось, и теперь им уже некуда было отступать. Однако, этот маленький отряд стойко выдерживал все усиливавшийся напор углекопов и спокойно исполнял отрывистую команду своего офицера. Губы капитана были нервно сжаты, глаза блестели, но он боялся только одного, чтобы люди его не вышли из себя от сыпавшихся на них оскорблений. Один сержант, еще молодой человек, высокий и тощий, с четырьмя торчавшими вверх волосками вместо усов, уже начинал очень подозрительно поднимать и опускать веки. Стоявший рядом с ним старый шевронист с бронзовым лицом, потемневшим за время сделанных им двадцати кампаний, побледнел, когда увидел, что рабочие крутят его штык, как соломенку. Другой, должно быть, рекрут, не забывший еще своей пашни, краснел каждый раз, когда слышал, что его обзывают канальей и бражником. А между тем рабочие не унимались, они грозили солдатам кулаками, осыпали их упреками, проклятиями, угрозами, словно хлестали их по щекам всевозможными оскорблениями. Одна только привычка к безусловному повиновению могла еще сдерживать эту горсть вооруженных людей и заставить ее стоять неподвижно и безмолвно среди шумевшей кругом бури.

Столкновение казалось неизбежным, когда из-за солдат показался надсмотрщик Ришом со своей белою головой и взволнованным добрым лицом. Он выступил вперед, громко проговорив:

— Чорт возьми! Это, наконец, глупо… Нельзя же позволять делать подобные глупости.

Он бросился между штыками и углекопами.

— Товарищи, выслушайте меня!.. Вы знаете, что я старый рабочий и никогда вам не изменял! Ну, так я вам обещаю, что если с вами поступают несправедливо, то я выскажу в глаза начальникам всю правду на чистоту… Вы совсем сходите с ума!.. Право, дело нисколько не подвинется вперед от того, что вы ругаете этих храбрых молодцов и намереваетесь пропороть себе брюхо!

Толпа слушала его и несколько призадумалась. К несчастью, в это время вверху, в окне, опять показался острый профиль маленького Негреля. Опасаясь, по всей вероятности, чтобы не заподозрили, что он струсил выйти к рабочим и послал вместо себя надсмотрщика, инженер тоже пытался сказать что-то. Но с первых же его слов поднялся страшный гвалт, так что Негрель только пожал плечами и принужден был тотчас же отойти от окна. После этого Ришом не один раз принимался убеждать рабочих, но теперь его уже не слушали, отталкивали прочь и даже начали высказывать подозрения, что он держит сторону начальства. Однако же, старик упрямо продолжал свое дело и остался посреди углекопов.

— Пусть и мне вместе с вами разможжат голову!.. Я не оставлю вас до тех пор, пока вы не перестанете быть такими дураками!

Он просил Этьена помочь ему образумить рабочих, но тот только махнул рукою, чувствуя свое безсилие. Было уже слишком поздно думать об этом, тем более, что толпа постоянно увеличивалась и увеличивалась, так что в ней теперь было уже до пятисот человек, все окончательно обезумевших людей, решившихся во что бы то ни стало прогнать бельгийцев. В стороне от этой плотной массы виднелись отдельные группы зрителей, людей, пришедших из любопытства, и шутников. В отдалении стояли среди своих знакомых Захарий и Филомена. смотревшие на все происходящее, как на театральное представление, и до того беззаботные, что даже привели с собою обоих своих детей, Ахилла и Дезире. Потом нахлынула сюда еще новая толпа рабочих из Рекильяра, и с нею появились брат и сестра Мук. Брать, посмеиваясь, сейчас же отправился к своему приятелю Захарию и похлопал его по плечу, а сестра, очень возбужденная, пробралась в первые ряды, где стояли самые отчаянные головы.

Капитан безпрестанно поглядывал на дорогу в Монсу, откуда должно было прибыть потребованное ими подкрепление, но оно не появлялось; а между тем люди его не могли выдерживать более натиска толпы. Наконец, ему пришло в голову попугать рабочих, приказав солдатам зарядить на их глазах ружья. Команда была дана и исполнена, но волнение углекопов не улеглось, а возросло еще больше. Послышались насмешки, начались задорные выходки.

— Смотрите на этих тунеядцев!.. Они отправляются стрелять в цель! — подсмеивались женщины, Брюле, Левак и другия.

Магё, прикрыв грудь телом проснувшейся и расплакавшейся Эстеллы, подошла так близко к сержанту, что тот спросил ее, что она хочет сделать с этой бедной крошкой.

— А тебе какое дело? — отвечала Магё. — Стреляй в нее, если смеешь.

Рабочие с презрением покачивали головами: ни один из них не верил, чтобы по ним стали стрелять.

— В их патронах нет пуль, — говорил Левак.

— Разве мы казаки? — кричал Магё. — Француз во француза не станет стрелять, чорт возьми!

Другие говорили, что они участвовали в крымской кампании, да и тогда не боялись свинцу. Все продолжали напирать на ружья, и если бы теперь последовал залп, то, казалось, он скосил бы толпу.

Откатчица Мук, стоявшая в первом ряду, задыхалась от бешенства при мысли, что эти «негодяи» хотят продырявить кожу женщинам. Она излила уже на головы солдат все ругательства, какия только знала, и теперь не находила достаточно энергичных слов для выражения своих чувствований. Впрочем, у неё оставалось в запасе еще одно средство, которым она, по её мнению, могла нанести солдатам самое жестокое, чуть ли не смертельное оскорбление. Она немедленно прибегла к этому последнему средству: приподняла платье и обнажила свою жирную спину.

— Вот вам!

Она наклонялась и повертывалась, чтобы каждый получил свою долю обиды, приговаривая:

— Вот это для офицера! Это сержанту! Это солдатам!

Раздался взрыв хохота. Бебер и Лидия корчились от смеха; даже Этьен, несмотря на свое тяжелое настроение духа, апплодировал этой оскорбительной выходке. И державшиеся в стороне зубоскалы, и люди, только-что выходившие из себя от гнева, все принялись теперь осмеивать солдат, как будто те были с ног до головы окачены грязью. Одна только Катерина, стоявшая в отдалении, на старых бревнах, оставалась безмолвною, чувствуя, что в сердце её, словно горячая волна, все сильнее и сильнее поднимается злоба.

Вдруг в толпе произошло смятение. Чтобы сколько-нибудь успокоить все возраставшее раздражение своих людей, капитан решился арестовать несколько человек из толпы. Откатчица Мук успела одним прыжком отскочить в сторону и проскользнуть назад между ног товарищей, но Левак и двое других углекопов были выхвачены из наиболее неистовствовавшей кучки людей и отведены в комнату надсмотрщиков. Негрель и Дансаэрт кричали капитану, чтобы тот поднялся со своим отрядом наверх и заперся вместе с ними. Но офицер отказался. Он очень хорошо видел, что эти строения с жалкими дверями, без замков, углекопам нетрудно будет взять приступом, и тогда, может статься, ему пришлось бы подвергнуться со своими солдатами новому унижению быть обезоруженными. К тому же его люди и без того ужь начинали терять терпение, и было бы слишком тяжело заставить их еще обратиться в бегство перед этими несчастными оборванцами в деревянных башмаках. Приходилось оставаться на месте, и эти шестьдесят человек солдат, прижатые к стене и с заряженными ружьями в руках, продолжали стоять лицом к лицу с толпою.

Сначала толпа, пораженная неожиданностью, отступила назад и примолкла. Но затем поднялся общий оглушительный крик: все требовали немедленного освобождения взятых товарищей. Кто-то сказал, что их там режут, и тогда, не сговариваясь, охваченные одним и тем же порывом, одной и той же потребностью возмездия, все бросились к находившимся по близости складам кирпича. Дети тащили кирпич по одной штуке, женщины набирали его в подолы своих юбок. Скоро у ног каждой из них образовались целые запасы камней, которые и полетели в солдат.

Брюле начала первая. Она ломала кирпичи пополам о свое острое колено и бросала их обломки одновременно и правою, и левою рукою. Толстая, мясистая Левак едва не вывихнула себе плеча, как только бросила первый камень, и должна была подойти поближе к солдатам, чтобы вернее попадать в них. Бутелу, надеявшийся, что теперь, когда взяли мужа этой женщины, легче будет увести ее домой, уговаривал ее перестать и тащил назад, но все было напрасно. Женщины все более и более возбуждались. Мук, сначала переламывавшая кирпичи о свои жирные бедра, кончила тем, что ссадила их до крови, и тогда принялась кидать целыми кирпичами, не разламывая их. Даже мальчишки, и те не отставали от своих матерей, и Бебер учил Лидию ловче бросать камни. Слышался как будто глухой шум падающого града, отдельные градины которого были величиною с кулак. Вдруг посреди этих фурий появилась Катерина с поднятыми вверх обеими руками и тоже начала изо всей силы кидать в солдат половинками кирпичей. Она сама не могла бы объяснить себе, зачем она это делает, но чувствовала только, что задыхается и готова перебить весь мир. Скоро ли, наконец, порвется эта несчастная жизнь? С неё слишком довольно того, что ее избил и выгнал человек, которому она отдала всю себя, и заставил ее целую ночь прошляться, как бездомную собаку, по грязным дорогам, ее, не имевшую возможности попросить у отца ложки супа. Никогда, никогда дела не пойдут лучше! Напротив, с тех пор, как она помнит себя, они идут все хуже и хуже. И Катерина разламывала кирпичи и бросала их, с единственной мыслью в голове, что надо уничтожить все, все… Глаза её до того налились кровью, что она даже не видела, кому сокрушает челюсти.

Один кирпич попал в Этьена, стоявшого перед солдатами, и чуть не раздробил ему головы. Ухо его распухло. Он обернулся и вздрогнул, поняв, что этот кирпич был брошен лихорадочно дрожавшими руками Катерины; но в эту минуту Этьен совсем забыл об опасности, которой он подвергался, оставаясь на этом месте, и стоял неподвижно, не сводя глаз с девушки. Многие другие точно также совершенно забылись, увлеченные зрелищем этой битвы, и смотрели, опустив руки. Мук критиковал наносимые удары, словно он присутствовал при какой-нибудь игре: «О, этот хорошо попал; а этот совсем плохо!» Он шутил и подталкивал локтем Захария, который перебранивался с Филоменою из-за того, что он прибил Ахилла и Дезире, намеревавшого взобраться к нему на спину, чтобы лучше видеть происходившее. В отдалении, вдоль дороги, виднелись тоже группы зрителей. На вершине холма, по которому шла дорога из селения, показался старик Боньмор; он с трудом передвигал ноги, опираясь на палку, наконец остановился неподвижно, и его фигура отчетливо обрисовалась на тусклом фоне неба.

Лишь только полетели первые камни, надсмотрщик Ришон снова стал между солдатами и углекопами. До того опечаленный всем происходившим, что крупные слезы текли у него из глаз, он нисколько не заботился об опасности и пытался усовестить одних, обращался с мольбами к другим. Но кругом стоял такой шум, что слова старика совершенно терялись в нем и только видно было, как дрожали его большие седые усы.

Град камней становился все сильнее; мужчины, увлеченные примером женщин, тоже взялись за кирпичи.

Магё заметила, что её муж остался позади и неподвижно, с побледневшим лицом, стоит в числе зрителей.

— Что ты там делаешь? — крикнула она. — Разве ты подлец, что позволишь отвести товарищей в тюрьму? Ах, если бы меня не связывал этот ребенок, я показала бы себя!

Эстелла, с плачем уцепившаяся за шею матери, мешала ей присоединиться к Брюле и прочим женщинам. Так как муж, казалось, не слышал её, то она ногой подбросила к нему кирпичи.

— Чорт возьми, возьмешь ли ты их? Или ты хочешь, чтобы я при всех плюнула тебе в лицо? Может быть, ты только тогда и расшевелишься!

Страшно покраснев, Магё разбил кирпичи и тоже принялся бросать ими в солдат. Жена подстрекала его, лаяла за ним, как собака, кричала, чтобы он бил на смерть, и, судорожно сжимая Эстеллу, душила ее на своей груди. Магё все подвигался вперед и вперед, пока, наконец, не очутился прямо перед ружьями.

Маленький отряд солдат был весь засыпан камнями, но, к счастью, они по большей части перелатали через головы людей и попадали в стену. Однако, что же будет дальше? Бледное лицо капитана вспыхивало от негодование при одной только мысли о том, чтобы повернуться спиною к этим оборванцам и спрятаться со своими людьми за дверями здания. Впрочем, теперь даже и это отступление было невозможно, потому что, при первом движении солдат с этою целью, развирепевшая толпа немедленно набросилась бы на них и растерзала всех. Кирпич попал в козырек капитана, и капли крови потекли с его лба. Многие из его солдат были тоже ранены, и он чувствовал, что они начинают выходить из себя и скоро должны дойти до того состояния, в котором человек забывает о всяком долге, о всех начальниках, и думает только о своей собственной шкуре. Сержант уже забыл требование дисциплины и громко воскликнул: «Проклятие!» когда кирпич с глухим шумом, напоминавшим удар валька по белью, попал ему в плечо. Рекрут тоже получил немало ссадин: его правая рука была в крови, а правое колено горело от ушиба. Сколько же еще времени выносить им все это? Один кирпич, подскочив от земли, попал в нижнюю часть живота старому шевронисту, и лицо старика позеленело, ружье дрогнуло и вытянулось вперед в его тощих руках. Два раза капитан уже готов был скомандовать «пли!» — и не решался. Сердце его было полно тоски и, казалось, хотело разорваться от происходившей в нем тягостной борьбы чувств и обязанностей солдата с чувствами и обязанностями человека. Наконец, он уже раскрыл рот, чтобы крикнуть «пли!», как вдруг и без его команды раздались выстрелы, — сначала три одновременно, потом пять, затем раскатился целый залп и спустя некоторое время, среди наступившей глубокой тишины, послышался одиночный, последний выстрел.

Все остолбенели. Толпа стояла неподвижно, еще не веря, что солдаты стреляли в нее, но вдруг раздались раздирающие душу стоны, и в это же время трубач затрубил сигнал к прекращению ружейного огня. Паника овладела людьми, и они бросились жать по грязи, как стадо, в которое выстрелили картечью.

После первых трех выстрелов упали друг на друга Бебер и Лидия; девочке пуля попала прямо в грудь, мальчику — пониже левого плеча. Лидия была убита сразу и лежала, не шевелясь, но Бебер еще двигался и, корчась в предсмертных судорогах, обхватил ее руками, точно будто хотел обнять, как обнимал недавно в их убежище, под складом бревен, где они провели последнюю ночь своей жизни. В это самое время прибежал, наконец, из Рекильяра заспанный Жанлин и, ковыляя среди дыма, клубившагося после выстрелов, видел как Бебер, перед смертью, обнял его маленькую жену.

Два из следующих пяти выстрелов подкосили Брюле и надсмотрщика Ришома. Пуля попала последнему в спину в ту минуту, когда он убеждал товарищей образумиться, и старик упал сначала на колени, затем скатился на бок и хрипел на земле, с глазами, полными слез. Брюле как стояла, так и была сражена пулею, упав, словно вязанка сухого дерева, и бормоча последнее проклятие, слившееся с предсмертным хрипением.

Последовавший затем ружейный залп сразил несколько человек в группах зрителей, которые стояли в стороне, шагах во ста, и потешались над происходившим на их глазах сражением. Одна пуля попала в рот молодому Мук, и он упал навзничь к ногам Захария и Филомены. В это же самое время две пули пробили живот откатчице Мук. Она видела, как солдаты вскинули ружья к плечу, и, движимая своим добрым сердцем, бросилась к Катерине, чтобы предостеречь ее. Громко вскрикнув, Мук упала на землю. Подбежавший к ней Этьен хотел поднять ее и унести, но она жестом остановила его. Затем с нею сделалась икота и, умирая, девушка не переставала улыбаться, глядя на Этьена и Катерину, словно была очень счастлива, что видит их вместе теперь, когда её скоро не будет на земле.

Казалось, что все кончилось; пули ураганом пронеслись далеко, до самых домов селения, как вдруг раздался последний запоздавший выстрел.

Магё, пораженный прямо в сердце, повернулся на одном месте и упал ничком в лужу, черную от угля.

Жена с каким-то безсмысленным выражением в лице нагнулась к нему.

— Ну, старина, вставай… Ведь это ничего, неправда ли?

Руки её были заняты Эстеллой, и она, чтобы освободить их, засунула ребенка под мышку и приподняла голову мужа.

— Да говори же!.. Где тебе больно?

Глаза у него были стеклянные, рот наполнен кровавой пеной. Магё поняла, что он уже умер. Тогда она села около него, прямо в грязь, держа ребенка под мышкой, словно какой-нибудь узел, и тупо смотря на мужа.

Теперь копи были свободны. Нервным движением капитан снял с головы разбитое камнем кепи и затем опять надел его. Ему чувствовалось, что воспоминание об этой бойне отравить всю его жизнь, но, по наружности, он оставался попрежнему спокойным, только был бледнее обыкновенного. Солдаты снова заряжали ружья и казались совершенно безстрастными. В окне приемного отделения виднелись испуганные лица Негреля и Дансаэрта. Сзади них стоял Суварин и на лбу его чернела глубокая морщина, словно зловещий оттиск засевшей в его мозгу грозной idée fixe. Вдали, на возвышенности, стоял неподвижно старик Боньмор, опершись одной рукой о палку, а другую приложив к глазам, чтобы лучше видеть, как внизу истребляют близких ему людей. Раненые жалобно стонали, мертвые уже начинали холодеть; одни трупы валялись в жидкой грязи, другие тонули в вязких, черных от угля ямах, видневшихся кое-где между потемневшим снегом. Посреди этих тощих, изнуренных нищетой человеческих тел лежала громадная туша мяса издохшей Тромпет.

Этьен остался жив. Он все еще стоял и чего-то ждал, как вдруг чей-то словно переливающийся голос заставил его повернут голову. Это был голос аббата Ранвье, который, отслужив обедню, возвращался домой. Подняв руки к небу, аббат с гневным видом пророка призывал гнев Божий, предсказывал, что близится эра справедливости, что огнь небесный пожрет буржуазию, так как она теперь, избив трудящихся и обездоленных мира сего, завершила свои преступления.