IV.

Выйдя от Рассенёра, Этьен и Катерина молча пошли по дороге. Наступала оттепель, но все-таки было еще настолько холодно, что снег не таял, а только почернел и сделался скользким. Из-за черных лохмотьев облаков, бешено гонимых ветром в вышине свинцового неба, мерцала по временам полная луна. Кругом стояла глубокая тишина, и только слышался от времени до времени мягкий шум снега, который скатывался с крыш строений.

Этьен молчал, недоумевая, что ему делать с этою девушкою. Мысль взять ее к себе, в Рекильяр, казалась ему нелепою. Потом он думал было отвести Катерину в селение, к её родным, но она отказалась от этого почти с ужасом. «Нет, нет; взвалить на них еще новую обузу, возвратиться к ним теперь, после того как она так подло бросила их… Все, что угодно, только не это!» После этого они замолчали и безцельно брели по дорогам, мало-по-малу превращавшимся в ручьи грязи: сначала спустилась к Ворё, потом повернули направо и прошли между насыпью и каналом.

— Однако, надо же тебе где-нибудь переночевать, — сказал, наконец, Этьен. — Конечно, будь у меня комната, я отвел бы тебя к себе…

Он вдруг замолчал, охваченный каким-то странным смущением и словно опять переживая все их прошлое: и страстное влечение друг к другу, и то смешанное чувство деликатности и стыда, которое мешало им сблизиться теснее. Неужели он все еще до такой степени любит эту девушку, что одна мысль об обладании ею приводить его в такое смущение?.. Этьен вспомнил о пощечинах, полученных от неё на копях Гастон-Марино это воспоминание не только не вызвало в нем злого чувства, но даже как будто ободрило его. Мысль взять Катерину в себе, в рекильярские развалины, начинала казаться ему теперь уже вполне естественною и легко осуществимою.

— Ну, решай же, куда отвести тебя… Как видно, ты сильно ненавидишь меня, если отказываешься идти ко мне?

Катерина шла очень медленно, безпрестанно поскальзываясь в своих деревянных башмаках на грязной дороге, покрытой выбоинами. Не поднимая опущенной головы, она прошептала:

— Боже мой! У меня и без того уже довольно горя, а ты еще больше мучишь меня… Да и к чему бы повело то, о чем ты говоришь? Теперь у меня уже есть любовник, ты тоже сошелся с другою женщиною…

Она говорила об откатчице Мук. Уже недели две связь эта сделалась известною всем, и Катерина думала, что Этьен все еще не порвал своих отношений к этой девушке. Он клялся, что совершенно свободен теперь, но она качала головою, вспоминая тот вечер, когда встретила их обнявшимися на дороге.

— И, наконец, чему мешают все эти глупости? — сказал он вполголоса и приостанавливаясь. — Нам было бы так хорошо вместе…

Она слегка вздрогнула и отвечала:

— Не жалей об этом; право, ты немного теряешь во мне. Если бы ты только знал, какая я жалкая и дрянная, точно тонкий ломтик масла в два су, и, мне кажется, я никогда не буду настоящей женщиной…

Они стояли внизу насыпи, словно утонув в её громадной тени. Бежавшее по небу густое черное облако закрыло в эту минуту луну. Они не могли различить лиц друг друга, но их дыхание смешивалось, их губы готовы были слиться в том поцелуе, о котором молодые люди мечтали так давно и так страстно. Но в это время луна, быстро выплыв из-за облака, осветила бледным светом насыпь, и они увидели прямо над собою часового, стоящого на самой вершине её. В них опять проснулось постоянно отдалявшее их друг от друга странное и смутное чувство, в котором смешивались и какая-то злоба, и что-то похожее на отвращение, и, наконец, привычка смотреть друг на друга просто как на добрых товарищей. Это чувство словно разделило их, и они пошли дальше, с трудом вытаскивая ноги из грязи, доходившей им до щиколоток.

— Так ты решительно не пойдешь ко мне? — спросил Этьен.

— Нет, — отвечала она. — После Шаваля ты… ну, а после тебя кто-нибудь другой… Нет, нет, это мне кажется просто отвратительным…

Они замолчали и прошли около сотни шагов, не обменявшись ни одним словом.

— Решила ли ты, по крайней мере, куда идти? — заговорил, наконец, Этьен. — Не могу же я оставить тебя на улице в такую ночь.

Она просто отвечала:

— Пойду к Шавалю. Я все-таки живу с ним, и мне не приходится ночевать где-нибудь в другом месте.

— Но ведь он изобьет тебя!

Снова наступило молчание; Катерина только пожала плечами с видом покорности судьбе. Конечно, он будет бить ее до тех пор, пока не устанет; но во всяком случае не лучше ли перенести побои, чем таскаться по дорогам, как погибшая женщина?.. Она утешала себя тем, что начала привыкать к пощечинам и что участь восьми девушек из десяти не лучше её участи. Наконец, может быть, Шаваль когда-нибудь и женится на ней.

Этьен и Катерина машинально шли по направлению к Монсу и чем ближе подходили к городу, тем чаще наступало между ними молчание, как будто они все больше и больше удалялись друг от друга. Как ни тяжело было Этьену, что она решительно отказывается следовать за ним, но он просто не находил слов переубедить ее. С болью в сердце думал он о том, что может предложить девушке только жалкое существование беглецов, может предложить свою поддержку только на сегодня, потому что, пожалуй, завтра же пуля солдата пробьет ему голову. Не лучше ли и в самом деле будет для неё перенести то, что она уже привыкла переносить, чем идти навстречу неведомым страданиям? Опустив голову, Этьен провожал Катерину к её любовнику и не нашелся ничего возразить ей, когда она, остановившись около мастерских компании, метрах в пятидесяти от заведения Пикетт, сказала ему:

— Не ходи дальше… Будет еще хуже, если Шаваль увидит тебя.

На церковных часах пробило одиннадцать; кабак был уже заперт, но сквозь щель под его дверью еще виднелся свет.

— Прощай, — прошептала Катерина.

Она протянула ему руку: он взял ее и так долго держал в своей, что девушка должна была употребить усилие, чтобы освободить ее и уйти. Ни разу не оглянувшись назад, она вошла в дом через маленькую дверь. Но Этьен не уходил прочь, а стоял все на том же месте, не сводя глаз с окон кабака и тоскливо прислушиваясь к тому, что происходит за его стенами. Он напрягал слух и дрожал при мысли, что вот сейчас услышит стоны девушки, осыпаемой ударами. Но дом стоял попрежнему темный и безмолвный, и только в одном окне первого этажа показался свет. Окно это растворилось, и Этьен, узнав худепькую фигуру Катерины, высунувшейся из него, подошел поближе.

Тогда она прошептала чуть слышно:

— Он еще не возвращался, и я сейчас лягу. Умоляю тебя, уходи!..

Этьен ушел. Становилось все теплее и вода ручьями стекала с крыш. Стены, заборы, вся безпорядочная масса строений этого промышленного предместья, неясно возвышавшихся во мраке ночи, покрывалась сыростью. Совсем больной от усталости и тоски, Этьен чувствовал потребность уйти в свое подземное убежище, исчезнуть в нем, и пошел по направлению к Рекильяру; но потом вспомнил о Ворё, о прибывших сюда бельгийских рабочих, о своих товарищах, озлобленных против солдат и решившихся не позволять иностранцам спуститься в шахту. Он снова пошел вдоль канала, по грязным лужам, образовавшимся от растаявшого снега.

Когда Этьен подходил к насыпи, луна выплыла из-за облаков и осветила всю окрестность. Он поднял вверх глаза и посмотрел на небо, по которому бешено неслись облака, подгоняемые, как бичем, страшным ветром, дувшим вверху. Они все белели, разрывались, становились тоньше, прозрачнее, и казалось, что по луне несутся воды взволнованной реки. Облака так быстро неслись одни за другими, что месяц безпрестанно то закрывался ими, то опять открывался во всем своем блеске.

Ослепленный этим ярким блеском, Этьен опустил глаза, как вдруг его внимание было привлечено зрелищем, происходившем на вершине насыпи. Иззябший часовой ходил теперь взад и вперед, отмеривая двадцать пять шагов по направлению в Маршьену и затем снова возвращаясь назад, к Монсу. Над этим черным силуэтом, отчетливо вырисовывавшимся на бледном небе, блестел белым огоньком штык. Но Этьена заинтересовало не это. Позади той сложенной из камней будки, в которой Боньмор укрывался от непогоды во время своих ночных работ, виднелась движущаяся тень, словно ползло какое-то животное, подстерегавшее добычу. По изогнутой, длинной и как будто безкостной спине этого существа, Этьен тотчас же узнал Жанлина. Этот разбойник-ребенок наверное намеревался устроить какую-нибудь штуку, незамечавшему его часовому, потому что давно был зол на солдат и постоянно спрашивал, скоро ли рабочие избавятся от них…

Этьен хотел окликнуть Жанлина, чтобы помешать ему сделать какую-нибудь глупость, но не сразу решился на это. Луна скрылась, и он увидел, что мальчик весь съежился, приготовляясь прыгнут; но в это время месяц опять выплыл из-за облаков, и Жанлин так и замер на месте. Между тем часовой продолжал расхаживать взад и вперед и каждый раз доходил до будки, а затем повертывался к ней спиною и шел обратно. Вдруг, когда новое облако заволокло луну, Жанлин прыгнул, как дикая кошка, на плечи солдата, уцепился за него ногтями и всадил ему в горло свой нож. Волосяной воротник мундира несколько защищал шею, и Жанлин налег на рукоятку ножа обеими руками, точно так же, как нередко он резал кур, которых ловил по задворкам ферм. Все это произошло так быстро, что в ночном воздухе пронесся только подавленный крик и звякнуло ружье, упавшее на землю. Луна уже опять вышла из-за облаков и светила полным светом.

Этьен остолбенел и, не трогаясь с места, не будучи в состоянии крикнуть, все еще продолжал смотреть на вершину насыпи, хотя теперь она казалась уже совершенно пустынной и никакой тени не вырисовывалось на небе, покрытом быстро несущимися облаками. Наконец Этьен бегом взбежал наверх и увидел, что Жанлин стоит на четвереньках перед трупом, упавшим навзничь, с раскинутыми врозь руками. На снегу при ясном свете месяца резко выделялись серая шинель и красные панталоны. Нож, засунутый по самую рукоятку в горло часового, все еще оставался в ране и так плотно закупорил ее, что из неё не вытекло ни одной капли крови.

Бешеным, совершенно инстинктивным ударом кулака Этьен повалил мальчика подле трупа, растерянно бормоча:

— Зачем ты это сделал?..

Жанлин приподнялся, опираясь на руки и, как кошка, выгибая свою костлявую спину; его зеленые глаза горели от волнения, широкие уши и выдающияся челюсти вздрагивали.

— Чорт возьми! Зачем ты это сделал?

— Не знаю, мне так хотелось…

Уже три дня его мучило желание сделать это, и мучило до такой степени, что даже болела голова, вот тут, за ушами, так много он об этом думал. Чего церемониться с этими солдатами, которые так надоедают углекопам?.. В его памяти осталось пять-шесть слов из речей, говорившихся на сходке в лесу, из тех криков о разрушении и смерти, которые раздавались во время беготни углекопов по копям, и теперь он повторял эти слова, как мальчишка, играющий в революцию. Больше он ничего не знает, никто его не подучивал, и эта мысль пришла ему в голову точно так же, как приходило желание наворовать луку на полях.

Этьен пришел в ужас от этой безсознательной жажды преступления, зародившейся в глубине мозга ребенка, и ударил его еще раз ногою, смотря на него, как на неразумное животное. Он дрожал при мысли, что солдаты, стоявшие на посту в Ворё, могли услышать подавленный крик часового, и каждый раз, когда луна выплывала из-за облаков, бросал тоскливый взгляд по направлению к копям. Но нигде не было слышно ни малейшого шороха, и он опять нагибался к трупу, щупал его мало-по-малу холодевшие руки, слушал сердце, переставшее биться под шинелью. От ножа виднелась только костяная рукоятка, на которой был начертан черными буквами девиз, заключавшийся в одном простом слове: «любовь».

Этьен всмотрелся в лицо убитого и тотчас же узнал того маленького солдата, рекрута Жюля, с которым разговаривал недавно ранним утром. Этьена охватило чувство глубокой жалости, когда он увидел это кроткое, бледное, покрытое веснушками лицо, широко раскрытые голубые глаза, пристально смотревшие на горизонт, как смотрели они в то утро, отыскивая вдали родной край. Где же этот Плогов, о котором он говорил тогда? Там, далеко, далеко… Море бешено ревет около него в эту бурную ночь. Ветер, проносящийся высоко в небе, может быть, проносился и над плоговской степью. Две женщины, мать и сестра, стояли там, придерживая руками срывыемые с них ветром головные уборы, и тоже всматривались вдаль, как будто они через безчисленные льё, которые отделяли их от их мальчика, могли увидеть, что делает он в этот час. Теперь они будут ждать его всю жизнь… Какое ужасное дело, что беднякам приходится убивать друг друга Бог знает из-за чего…

Однако, нужно же убрать куда-нибудь этот труп. Сначала Этьен думал было бросить его в канал, но тотчас же понял, что тогда убийство будет непременно открыто. От этой мысли приходилось отказаться, а ничего другого он не мог придумать. Между тем каждая минута была дорога, и его безпокойство становилось все мучительнее и невыносимее. Наконец его внезапно словно осенило вдохновение: если бы удалось донести труп до Рекильяра, то там можно было бы схоронить его навеки.

— Поди сюда, — позвал он Жанлина.

Но тот не доверял ему.

— Нет, ты хочешь меня прибит… К тому же у меня есть дела… Прощай!..

Действительно, он велел Беберу и Лидии ожидать его в укромном местечке, открытом ими под грудами бревен в Ворё. Все трое ребятишек не ночевали нынче дома, чтобы не пропустить часа, когда бельгийцы начнут спускаться в шахту, и не потерять интересного зрелища, если углекопы примутся сокрушать камнями кости этих пришельцев.

— Слушай, поди сюда, — повторил Этьен, — или я позову солдат и они отрежут тебе голову.

Когда, наконец, Жанлин решился подойти, Этьен свил жгутом свой платок и крепко перетянул им шею солдата, не вынимая ножа, мешавшого вытекать крови. Снег таял, и на земле не виднелось ни одного красного пятна, ни малейшого признака борьбы.

— Бери за ноги!

Жанлин взял тело за ноги; Этьен, привязав ружье к спине солдата, подхватил его за плечи и оба медленно снесли труп с насыпи, стараясь ступать как можно осторожнее, чтобы камни не сыпались из под ног. К счастию, луна в это время опять скрылась за облаками. Но когда они шли вдоль канала, она снова выплыла во всем своем блеске, и солдаты только каким-то чудом не заметили их с поста. Не говоря ни слова, они торопились, насколько могли, но раскачивавшийся из стороны в сторону труп так стеснял их, что через каждые сто метров им приходилось опускать его на землю. На углу рекильярского переулка они оледенели от ужаса, заслышав какой-то шум, и едва успели спрятаться за забором, как прошел патруль. Еще дальше они наткнулись на какого-то человека, но он был совсем пьян и прошел мимо, обругав их. Наконец, покрытые потом и до того взволнованные, что у них даже стучали зубы, они добрались до старых копей.

Этьен еще раньше предчувствовал, что будет нелегко спустить труп по узким лестницам шахты. И действительно, это оказалось страшно трудным делом. Сначала Жанлин, остававшийся наверху, спустил труп вниз, а Этьену пришлось, придерживаясь за кусты и корни, протащить его по тем двум лестницам, на которых не было ступенек. Затем на каждой площадке нужно было повторять тот же самый маневр, то есть Этьену приходилось прежде спуститься вниз по лестнице, и потом принимать труп к себе на руки. Таким образом они прошли одну за другой тридцать лестниц и спустились вниз на двести десять метров. На каждой лестнице труп падал прямо на Этьена, ружье било его по спине, но он все-таки не соглашался, чтобы Жанлин сбегал за оставшимся у них огарком свечи. «К чему им свет? — говорил он, дрожа, как скряга, над этим огарком. — Свеча только стеснит их в этой узкой трубе». Однако, когда они, совсем задыхаясь от усталости, добрались до бывшого отделение нагрузки, он послал мальчика за свечей, а сам с сильно бьющимся сердцем уселся во мраке около трупа.

Когда Жанлин воротился и принес свечу, Этьен посоветовался с ним, где лучше спрятать труп, так как мальчик знал все галереи этих заброшенных копей, знал даже такия места, где не мог пролезть ни один взрослый человек. Они тронулись дальше и прошли около километра по обваливавшимся галереям, неся с собою труп. Наконец, в одной галерее они дошли до места, где потолок так осел, что им обоим пришлось опуститься на колени. Рыхлая почва, в которой была прорыта эта галерея, безпрестанно осыпалась, плохо сдерживаемая полу изломанными деревянными брусьями, и образовала в этом месте нечто вроде длинного ящика. Сюда, как в гроб, Этьен и Жанлин положили тело маленького солдата, рядом с ним его ружье и затем, рискуя похоронить под обвалом и самих себя, переломали ударами ног остатки подпорок. Земля тотчас начала оседать, так что они едва успели выбраться из этой галереи. Этьен не мог удержаться, чтобы не оглянуться назад. Он увидел, что свод оседал все больше и больше, медленно опускаясь всею своею страшною массою на мертвеца, и, наконец, безследно похоронил его под собою.

Возвратившись в свою разбойничью пещеру, усталый Жанлин тотчас же растянулся на сене.

— Ну, ребятишки могут подождать; я усну с часок, — пробормотал он.

Этьен сел, прислонившись к брусьям, укреплявшим стены галереи, и погасил свечу. Он тоже страшно устал, но на его мозг падали одна за другою, словно удары молота, такия печальные, такия подавляющие мысли, что он не мог заснуть. Мало-по-малу из этих осаждавших его мыслей виделилась одна и неотступно стала перед ним в виде мучительного вопроса: почему он не мог убить Шаваля, когда тот лежал под его ножем, и почему этот ребенок зарезал солдата, которого не знал даже по имени? Этьен не мог ответить на это, но чувствовал, что от этого вопроса колеблются его революционные воззрения на убийство, на право убийств, наконец, на свою собственную способность убить человека. Или, может быть, он ни более, ни менее, как трус? Во всяком случае для него невыносимо видеть пролитую кровь, и это обстоятельство мучило его, наполняло сомнениями. Между тем Жанлин, лежавший на сене, начал храпеть, точь в точь как храпят пьяные люди, так что можно было подумать, будто и он опьянел от совершенного им убийства и теперь отсыпался. И без того уже возбужденному Этьену было невыносимо противно слышать это храпенье и чувствовать около себя присутствие этого мальчишки. Вдруг он вздрогнул, охваченный ужасом: ему почудилось, что из недр земли слышится легкий шелест, раздаются рыдания. В его воображении ярко возстал образ солдата, положенного вместе с его ружьем там, под глыбами земли, и Этьен оледенел от ужаса, волосы на его голове стали дыбом. Конечно, это было очень глупо, но ему казалось, что все эти старые копи наполнились звуками чьих-то голосов… Он зажег остававшийся у него крошечный огарок и успокоился только тогда, когда увидел при его слабом свете, что подземные галереи совершенно пусты.

Не сводя глаз с горевшей свечи, он просидел с четверть часа, терзаемый совершавшеюся в нем внутреннею борьбою, как вдруг светильня затрещала, огонь погас, и снова наступил мрак. Опять по телу Этьена пробежала дрожь. Он готов был прибить Жанлина, чтобы только тот не храпел так громко; соседство этого мальчишки становилось ему невыносимым, им овладевала жажда дохнуть свежим воздухом, и Этьен бросился отсюда, так поспешно пробираясь по галереям и узкому ходу шахты, словно слышал за своею спиною чье-то дыхание.

Наверху, посреди рекильярских развалин, Этьен, наконец, вздохнул полною грудью. Если у него не хватает мужества убивать других, за то он сумеет умереть сам. Эта мысль о смерти, посещавшая его и прежде, теперь вновь возродилась и окрепла в нем, как последняя надежда. Умереть мужественно, умереть за дело революции — это будет конец всему, этим сведутся все счеты, худые или хорошие, а тогда уже не останется места ни сомнениям, ни тягостным мыслям. Если товарищи нападут на бельгийцев, он станет в первом ряду, чтобы иметь больше шансов, что пуля попадет ему в сердце. Эта мысль ободрила его, и он опять пошел к Ворё и принялся бродить около него. Пробило два часа. В комнате надсмотрщиков, в которой помещались солдаты, охранявшие копи, слышался громкий говор. Исчезновение часового с насыпи встревожило весь караул, так что разбудили даже капитана; затем тщательно осмотрели местность и, наконец, пришли к тому заключению, что Жюль дезертировал. Притаившись в тени, Этьен прислушивался к этому говору и думал о капитане-республиканце, о котором говорил ему маленький солдат. Кто знает, может быть, этот капитан перейдет на сторону народа?.. Тогда солдаты возьмут ружья прикладами вверх, и можно будет безпрепятственно вымести всех буржуа… Этьен увлекся новою мечтою, позабыл о смерти, опять стал верить в возможность победы и не замечая, что находится в грязи и покрыть изморозью, он простоял на одном месте целые часы.

Он ждал появления бельгийцев до пяти часов, но потом понял, что компания одурачила своих рабочих, она поместила иностранцев прямо на копях. Их уже начали спускать в шахту. Несколько человек углекопов из селения «Двухсот-сорока», караулившие около копей, чтобы известить товарищей о появлении бельгийцев, не знали, что делать. Этьен сообщил им о продедке компании, и они тотчас же побежали в селение, а сам он остался на рельсовой дороге. Пробило шесть часов; землистое небо начинало светлеть, а на нем ужь занималась багровая заря. На тропинке показался аббат Ранвье в своей рясе, подобранной так высоко, что его тонкие ноги оставались неприкрытыми. Каждый понедельник он ходил служить раннюю обедню в монастырской часовне, находившейся по другую сторону копей.

— Здравствуйте, мой друг! — громко крикнул он, пристально взглянув на молодого человека своими огненными глазами.

Но Этьен не отвечал на это приветствие. Вдали, между подмостками Ворё, промелькнула женщина, и, охваченный тревогою, он бросился туда: ему показалось, что это Катерина.

С самой полуночи девушка бродила взад и вперед по грязным дорогам. Шаваль, возвратившись домой и найдя Катерину уже в постели, поднял ее на ноги страшной пощечиной. Он кричал, чтобы она тотчас же убиралась вон, за дверь, если не хочет быть вышвырнутой в окно; и полуодетая, избитая, вся в слезах, Катерина принуждена была уйти, получив на прощанье последний пинок ногою. Ошеломленная этим скотством со стороны человека, которому отдавала всю себя, она присела на тумбу и смотрела на дом, все еще ожидая, что Шаваль позовет ее: не может же быть, чтобы он не следил за нею и не позвал ее назад, увидя, что она сидит на улице, дрожа от холода и не зная, куда приклонить голову.

Просидев часа два на улице, как выгнанная собака, и совсем окоченев от холода, Катерина решилась уйти. Она встала и уже пошла вон из Монсу, но тотчас же опять возвратилась назад, к дому, однако же, не осмеливалась ни позвать Шаваля, ни постучать в дверь. Наконец, она совсем вышла из города и пошла по большой прямой дороге, намереваясь отправиться в селение, в родным. Но когда она пришла туда, ее охватил такой стыд, что она пробежала бегом мимо садиков, боясь, чтобы кто-нибудь не увидел её, хотя все обитатели селение были погружены в тяжелый сон и все окна были закрыты наглухо занавесками. После того она принялась бродить взад и вперед по дорогам, пугаясь малейшого шума и дрожа при мысли, что ее возьмут и отведут, как девушку дурного поведения, в тот публичный дом в Маршьене, о котором она уже многие месяцы думала с величайшим ужасом. Два раза она подходила к Ворё, но, испуганная громким говором караульных солдат, со страхом бежала прочь, оглядываясь, не гонится ли это за нею. В Рекильярском переулке всегда можно было наткнуться на пьяных, но она все-таки не раз возвращалась туда с смутной надеждой встретить там того, кого отвергла несколько часов тому назад.

С сегодняшнего утра Шаваль тоже должен был приняться за работу вместе с бельгийцами, и мысль об этом заставляла Катерину еще не один раз подходить к Ворё, хотя она чувствовала, что между ними уже все покончено и говорить с этим человеком о чем бы то ни было совершенно безполезно. На копях Жан-Бар работы не возобновлялись; работать вместе с Шавалем в Ворё было невозможно, так как он боялся, что она скомпрометирует его, и грозился задушить ее, как только она осмелится появиться там, где он работает… Что же ей делать теперь? Уходить отсюда совсем, умирать с голоду, подвергаться оскорблениям от всех мужчин, какие только попадутся ей навстречу?.. Едва передвигая ноги, спотыкаясь в рытвинах дорог, перепачкавшись по пояс в грязи, она медленно тащилась вперед. Становилось все теплее и теплее; по дорогам текли теперь целые реки грязи, и девушка тонула в ней, продолжая безостановочно бродить взад и вперед и не осмеливаясь присесть на какой-нибудь камень.

Наступил день. Катерина заметила Шаваля, осторожно пробиравшагося позади насыпи; потом увидела Бебера и Лидию, выглянувших из своего убежища под грудою бревен. Ребятишки не решались возвратиться домой, потому что получили от Жанлина приказание дожидаться его, и в то время, как он отсыпался в Рекильяре от опьянения, овладевшого им после убийства, они осмелились, наконец, прижаться друг к другу, чтобы хоть сколько-нибудь согреться. Ветер свистал между дубовыми и каштановыми бревнами, и дети свернулись совсем в клубок в своем убежище, напоминавшем заброшенную хижину дровосека. Лидия не осмеливалась громко жаловаться на те страдания, которые она выносила от Жанлина в качестве его маленькой жены, постоянно награждаемой побоями; точно также и у Бебера недоставало храбрости роптать на достававшияся ему от этого деспота пощечины, от которых у него пухли щеки. Но, наконец, Жанлин начал ужь слишком злоупотреблять своею властью. Он заставлял детей совершать самые безумно-дерзкие кражи, в которых они рисковали своею шкурою, и затем отказывался уделять им что-либо из добычи, приобретенной их же руками. В конце концов дети возмутились и кончили тем, что, несмотря на строгое запрещение Жанлина, осмелились поцеловаться. Они ожидали, что тотчас же вслед за этим получат неведомо от кого по пощечине, как всегда предупреждал их Жанлин; но пощечин не последовало. Ободренные этим, дети поцеловались еще раз и еще, вкладывая в эти поцелуи всю свою нежную, так долго подавляемую привязанность друг к другу, все, что было в них наболевшого и задушевного. Всю ночь они грелись таким образом в своем убежище и чувствовали себя счастливыми, как никогда, даже более счастливыми, чем во время празднования дня св. Варвары, когда они ели оладьи и пили вино.

Раздавшиеся вдруг звуки трубы заставили вздрогнуть Катерину. Она приподнялась на цыпочки и увидела, что солдаты, охранявшие Ворё, становились под ружье. В это же время прибежал и Этьен; Бебер и Лидие выскочили из под бревен, а из селения бежала с бешеными жестами целая толпа людей, мужчин и женщин.