III.

В это воскресенье, с восьми часов вечера, Суварин оставался единственным посетителем в кабаке Авантаж и сидел на своем обычном месте, прислонившись головою к стене. Ни один углекоп не мог более нигде отыскать двух су на кружку пива, и никогда еще кабаки не бывали так пусты, как теперь. Сидевшая неподвижно за конторкою госпожа Рассенёр хранила угрюмое молчание, а сам кабатчик стоял перед чугунным камином и, с видом размышляющого человека, казалось, следил за желтоватым дымом каменного угля.

Томительная тишина, стоявшая в этой жарко натопленной комнате, вдруг нарушилась тремя легкими ударами в оконное стекло. Суварин взглянул в окно и тотчас же встал: эти три удара были обычным сигналом, которым Этьен не раз вызывал его, когда, проходя мимо кабака, видел, что машинист сидит за пустым столом и курит папиросу. Но Суварин не успел еще дойти до двери, как Рассенёр растворил ее и тотчас же узнал Этьена, стоявшого на улице, под освещенным окном заведения.

— Разве ты боишься, что я тебя выдам? — сказал он. — Вам удобнее будет разговаривать здесь, чем на улице.

Этьен вошел, но отказался от кружки пива, которую вежливо предложила ему госпожа Рассенёр.

— Я давно догадался, где ты скрываешься, — прибавил кабатчик. — Если бы я был доносчиком, как говорят твои друзья, то уже дней восемь тому назад послал бы к тебе жандармов.

— Тебе не нужно ни защищаться, ни оправдываться, — отвечал Этьен. — Я знаю, что ты никогда не занимался этим ремеслом… Можно не сходиться в убеждениях и все-таки уважать друг друга.

В комнате снова наступило молчание. Суварин сел на свой стул, прислонился головою к стене и задумчиво следил за дымом своей папиросы. Но его руки были в обычном лихорадочном движении и, привыкнув поглаживать мягкую шерсть кролика, он машинально проводил пальцами по коленам, хотя на этот раз они были пусты, так как его любимец куда-то исчез. Машинист как бы не мог понять, чего ему недостает и почему он чувствует какое-то неприятное настроение духа.

Этьен, поместившись по другую сторону стола, наконец, заговорил:

— Так работа в Ворё начнется с завтрашнего дня… Маленький Негрель привез бельгийцев.

— Да, их привезли с наступлением темноты, — пробормотал Рассенёр, продолжая стоять перед камином. — Лишь бы только не вышло драки!

Затем, возвысив голос, он продолжал:

— Нет, видишь ли ты. я не хочу возобновлять наш спор, а только скажу, что дело добром не кончится, если вы будете упорствовать… Посмотри, ваша история — точь в точь история твоего международного союза рабочих. Третьего дня я ездил по делам в Лилль и встретил там Плюшара… Его машина, как кажется, портится.

Он разсказал, что этот «союз», увлекший своей горячей пропагандой рабочих всего мира и приведший в трепет буржуазию, теперь понемногу разрушается, потому что его с каждым днем все сильнее и сильнее разъедает происходящая в его недрах борьба честолюбцев. С тех пор, как в нем взяли верх анархисты и вытеснили прежних вождей, все начало разлезаться: первоначальная цель союза, — реформа заработной платы, забылась среди раздоров партий; ученые, примкнувшие прежде к нему, один за другим уходят от этого хаоса… Можно уже безошибочно предсказать, что это поголовное ополчение, которое действительно грозило недолгое время, сдуть одним дуновением старое общество, само рухнет…

— Плюшар захворал от этого, — продолжал Рассенёр; — к тому же у него совсем пропал голос. Впрочем, он все еще говорит речи и собирается говорить их в Париже… Он мне раза три повторил, что наша стачка не удалась.

Этьен слушал, опустив глаза в землю и не перебивая его. Накануне он говорил с товарищами и инстинктивно почувствовал, что его популярность начинает колебаться, что как будто в самом воздухе носится что-то зловещее для него, скопляется разочарование, злоба… Он сидел пасмурный и молчал, боясь обнаружить овладевшее им уныние перед Рассенёром, который предсказывал ему, что придет и его очередь, что толпа освищет и его в тот день, когда она разочаруется в своих надеждах и захочет выместить на ком-нибудь это разочарование.

— Конечно, стачка не удалась; я это так же хорошо знаю, как и Плюшар, — сказал он наконец. — Но ведь мы предвидели это. Мы устроили ее поневоле, эту стачку, и вовсе не разсчитывали победить компанию… К сожалению, люди пьянеют, увлеченные несбыточными надеждами, а когда дело принимает худой оборот, тогда они забывают, что этого следовало ожидать, и начинают жаловаться и перекоряться, как будто несчастие свалилось на них с неба.

— Если ты думаешь, что дело проиграно, так отчего же ты не образумишь товарищей? — сказал Рассенёр.

Этьен пристально посмотрел на него.

— Довольно разговаривать об этом… У тебя свои взгляды, у меня свои. Я вошел в твой дом, чтобы показать тебе, что можно не сходиться в убеждениях и все-таки уважать друг друга. Но я остаюсь при своем мнении, что, если мы все перемрем в этой борьбе, то мы сослужим для народа лучшую службу, чем твоя благоразумная политика… Ах, если бы кто-нибудь из солдат послал мне пулю прямо в сердце, какой бы это был славный для меня конец! — вскричал он.

Это был крик человека, который видит, что побежден, и ищет смерти, потому что в ней одной надеется найти успокоение.

— Хорошо сказано! — воскликнула госпожа Рассенёр, с презрением взглянув на мужа.

Суварин, казалось, не слышал этого разговора и сидел, смотря неопределенно куда-то вдаль и нервно водя руками по коленям. Его женственное лицо с тонким носом и мелкими острыми зубами принимало все более и более жестокое выражение, точно перед его глазами проносились какия-то кровавые видения. Наконец, словно думая вслух, он заговорил по поводу схваченного им на-лету разсказа Рассенёра о международном союзе рабочих.

— Все подлецы… Только и был один человек, который мог бы сделать из этой машины страшное орудие разрушения. Но на это была нужна добрая воля, а так как её нет у них, то дело не удастся и на этот раз…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Затем, понизив несколько голос, Суварин с горечью заговорил о своей былой вере в то, что все люди — братья. Он отказался от всех прав своего привилегированного положения, отказался от богатства и стал в ряды рабочих, мечтая обрести среди них совсем иную жизнь, жизнь трудовую, братскую. Все су из его карманов давно уже перешли в руки ребятишек селения; он относился к рабочим, как друг, как брат, не обижался их недоверчивыми взглядами, исполнял добросовестно и молча свое дело, надеясь заслужить этим уважение товарищей. Но ему так и не удалось сблизиться с ними. Он оставался для них чужим, потому что они не могли понять ни его нежелания связывать себя какими бы то ни было узами, ни его стремления остаться чистым, вне всяких увлечений тщеславием или благами жизни. Не дальше как сегодня утром он прочитал в газетах сообщение об одном случае, который решительно вывел его из себя.

Голос Суварина изменился, глаза заблестели и, взглянув пристально на Этьена, он заговорил, обращаясь преимущественно к нему:

— Понимаешь ли ты это? Рабочие-шапочники в Марсели выиграли главный выигрыш в лотерее, сто тысяч франков, и немедленно купили ренту, объявив, что теперь они будут жить, ничего не делая!.. Да, это ваша мечта, мечта всех французских рабочих: найти где-нибудь клад и затем проесть его в каком-нибудь укромном уголку, в одиночку, в праздности, эгоистично. Хотя вы громко и красиво кричите против людей богатых, но у вас самих никогда не хватить мужества отдать беднякам деньги, неожиданно посланные вам судьбою… Никогда вы не сделаетесь достойными другой, лучшей участи, пока не перестанете быть такими черствыми эгоистами, не перестанете ненавидеть буржуа только потому, что сами желаете занять их место.

Рассенёр расхохотался. Мысль, что марсельские рабочие должны были бы отказаться от главного выигрыша, показалась ему нелепою. Суварин побледнел; выражение его лица изменилось и сделалось страшным от овладевшого им негодования… Он вскричал: Вы все будете подкошены в корень, стерты с лица земли и выброшены, как гниль!..

— Хорошо сказано! — сказала со своим обычным вежливым видом г-жа Рассенёр, вполне разделявшая всякия радикальные мнения.

Наступило молчание. Этьен снова заговорил о рабочих из Боринажа и разспрашивал Суварина о распоряжениях, сделанных по этому случаю на копях Ворё. Но машинист опять погрузился в свою обычную задумчивость и неохотно ответил на эти вопросы, что ему известно только то, что предполагают раздать боевые патроны солдатам, охраняющим шахту. Нервное безпокойство его пальцев усилилось до того, что он, наконец, понял, чего им недостает, именно мягкой и всегда успокоивавшей его шерсти любимца-кролика.

— Где это кролик? — спросил он.

Кабатчик снова захохотал и взглянул на жену. После минутного замешательства, он, наконец, сказал:

— Кролик?.. Он в печке.

После своего приключения с Жанлином, толстая самка, вероятно, как-нибудь искалеченная, постоянно приносила мертвых кроликов. Чтобы не кормить даром безполезное животное, его решились заколоть и именно сегодня приготовили из него жаркое с кортофелем.

— Да; ты за обедом съел его ногу… Неправда ли, вкусно? Ты еще облизывал пальцы!

Суварин сначала ничего не понял, но затем страшно побледнел, судорога исказила его подбородок, и, несмотря на весь стоицизм этого странного человека, две крупные слезинки повисли на его ресницах.

Но присутствовавшие не имели времени заметить волнение машиниста, так как в эту минуту дверь быстро растворилась, и в комнату вошел Шаваль, толкая впереди себя Катерину. Перебывав во всех кабаках Монсу и опьянев от пива и бахвальства, Шаваль вздумал отправиться к Рассенёру и показать старым приятелям, что он нимало не трусит перед кем бы то ни было. При входе он обратился в своей возлюбленной:

— Чорт возьми, я тебе сказал, что ты выпьешь здесь кружку пива! Если кто вздумает взглянуть на меня искоса, я разорву ему глотку!

Увидев Этьена, Катерина побледнела, как полотно. Когда, наконец, заметил его и Шаваль, то злобно проговорил:

— Г-жа Рассенёр, дайте нам две кружки пива! Мы хотим вспрыснуть возобновление работ на копях.

Она молча налила кружки, как женщина, которая никому не отказывает в своем пиве. В комнате наступило молчание; ни кабатчик, ни его прежние гости не трогались со своих мест.

— Я знаю человека, который называет меня предателем, — высокомерно заговорил Шаваль, — и хочу, чтобы он повторил мне это в глаза; тогда мы с ним окончательно объяснимся!

Никто не отвечал; мужчины, отвернувшись от Шаваля, смотрели куда-то на стены.

— Есть тунеядцы, есть и не тунеядцы, — продолжал он, возвышая голос. — Мне нечего скрывать; я оставил грязный барак Денолена и завтра спускаюсь в шахту Ворё с двенадцатью бельгийцами, которых отдали под мою команду, потому что меня уважают. Если это для кого-нибудь неприятно, то пусть этот человек скажет, и мы с ним тогда поговорим!

Прежнее презрительное молчание было ответом на все его вызовы. Тогда он накинулся на Катерину.

— Будешь ли ты пить, чорт возьми!.. Чокнись со мною на погибель всем развратникам, которые не хотят работать!

Она чокнулась, но рука её так дрожала, что звон стаканов был едва слышен. Шаваль вытащил из кармана горсть серебряных денег и, с хвастовством пьяницы, разложил их перед собою, говоря, что они добыты потом и что он желал бы, чтобы разные тунеядцы показали ему хоть десять су. Отношение к нему товарищей выводило его из себя, и он перешел к оскорблениям, направленным уже прямо на Этьена.

— Так кроты выходят только по ночам? Если натыкаешься на разбойников, то, стало быть, жандармы спят и ничего не видят?

Этьен встал, очень спокойный и решительный.

— Слушай, ты мне надоел… Да, ты предатель; эти деньги пахнут каким-нибудь новым предательством, и мне очень противно дотрогиваться до твоей продажной шкуры! Но так и быть! Я готов; уже давно кому-нибудь из нас следовало бы съесть другого!

Шаваль сжал кулаки.

— Наконец-то! Много надо наговорить тебе, чтобы ты разгорячился, подлый чорт!.. Я тоже готов драться с тобою, и ты поплатишься за все те свинства, какие вы тогда проделали надо иной!

Катерина подошла к ним и с умоляющим видом протянула руки, но Этьен и Шаваль не успели еще оттолкнуть ее, как она уже сама медленно отошла назад, почувствовав, что драка эта неизбежна. Она прислонилась к стене и стояла молча, до того парализованная страданием, что даже перестала дрожать и только смотрела широко раскрытыми глазами на этих людей, собиравшихся из-за неё драться на смерть.

Г-жа Рассенёр только убрала с конторки кружки, боясь, чтобы их не перебили, и снова села на скамью, нисколько не выказывая неприличного любопытства. Однако, нельзя же было допустить, чтобы товарищи резали друг друга, и Рассенёр выступил было в качестве посредника, но Суварин взял его за плечо и отвел к столу, сказав:

— Это до тебя не касается!.. Один из них лишний на свете, и кто сильнее, тот и останется жить.

Не ожидая нападения, Шаваль уже сучил в воздухе кулаками. Он был выше Этьена, неуклюж и метил прямо в лицо противнику, бешено наклоняясь всем корпусом вперед и нанося удары поочередно обеими руками, которыми работал, как парою сабель. Он рисовался перед зрителями и болтал безумолку, разражаясь целым потоком ругательств, возбуждавших его.

— А, проклятый, я доберусь до твоего носа!.. Подставь-ка свою глотку, бабье зеркало, я сварю из неё суп для свиней, и мы посмотрим, будут ли тогда за тобой бегать распутные девки!

Молча, стиснув зубы, прикрывая сжатыми кулаками грудь и лицо, Этьен как бы съежился и стал еще меньше ростом. Он зорко сторожил противника и, выбрасывая вперед кулаки с такою быстротою, словно они были у него на пружинах, наносил, в свою очередь, страшные удары.

Сначала они мало причиняли вреда друг другу. Один слишком горячился, другой больше защищался, чем нападал, и борьба затягивалась. Один стул был опрокинут; белый песок, которым был усыпан плитяной пол, скрипел под грубыми башмаками дерущихся. Их тяжелое дыхание становилось все слышнее и слышнее; лица у них раскраснелись, словно воспламененные внутренним огнем, пламя которого отражалось в их сверкающих глазах.

— Попало! — зарычал Шаваль. — Береги свою шкуру!

Действительно его кулак, точно бич, хлестнувший наискось, взрыл плечо противника. Этьен сдержал готовый вырваться крик боли, и послышался только мягкий удар, пришедшийся по мускулам. Он ответил ударом, направленным прямо в грудь Шаваля; и наверное свалил бы его с ног, если бы тот, постоянно скакавший, как коза, не успел увернуться. Однако, удар все-таки пришелся ему в левый бок и был настолько еще силен, что Шаваль зашатался и дыхание его прервалось. Почувствовав, что руки у него ослабели от сильной боли, он совсем вышел из себя и напал на Этьена, как зверь, намереваясь доканать его ударом ноги в живот.

— Теперь я доберусь до твоих кишок! — бормотал он прерывавшимся голосом.

Этьен избежал удара, но до того был возмущен этим нарушением правил честного боя, что, наконец, не вытерпел и заговорил:

— Молчи, животное, и не дерись ногами, а не то, проклятый, я схвачу стул и убью тебя!

С этого времени бой сделался серьезнее. Возмущенный Рассенёр снова хотел вмешаться со своим посредничеством, но его остановил строгий взгляд жены: разве двое из их клиентов не имеют права покончить между собою дело? Он только стал перед камином, боясь, как бы противники не свалились прямо в огонь. Суварин с своим обычным спокойным видом свернул папиросу, но, впрочем, забыл закурить ее. Катерина стояла, прислонившись к стене, неподвижно; шевелились только одни её руки, сложенные на груди и судорожно мявшия материю платья. По временам у неё уже готов был вырваться из груди крик, и она употребляла все усилия, чтобы сдержать себя, не выдать, на чью сторону склоняются её симпатии, и не подвергнуть этого человека опасности быть убитым. Впрочем, она до того растерялась, что сама не знала, кому отдает предпочтение.

Скоро Шаваль совсем изнемог; он обливался потом и наносил удары наугад. Несмотря на кипевший в его груди гнев, Этьен попрежнему больше защищался, чем нападал, отражая почти все направленные на него удары. Шавалю удалось только разсечь ему одно ухо и содрать кусок кожи на шее. Но эта последняя ранка словно обожгла Этьена, и он вдруг выругался и нанес противнику один из своих страшных прямых ударов. Шавалю и на этот раз удалось спасти грудь, отскочив назад, но так как он несколько нагнулся, то удар пришелся ему в лицо, разбил нос и подбил глаз. Из ноздрей тотчас же хлынула кровь; глаз опух и посинел. Ослепленный этим ручьем крови, ошеломленный сотрясением черепа, Шаваль безцельно махал руками по воздуху, как вдруг другой удар угодил ему, наконец, в грудь и доканал его. Послышался как бы треск, и Шаваль упал на спину, словно тяжелый мешок с гипсом, сброшенный на пол.

Этьен подождал несколько времени.

— Вставай. Если хочешь, мы начнем снова!

Не отвечая ни слова, Шаваль, совсем одуревший на несколько секунд, зашевелился на полу и расправил члены. Он с трудом привстал и простоял некоторое время на коленях, скорчившись и засунув руку в карман. Что он достал оттуда, этого никто не видел. Затем, встав на ноги, он с диким рычанием кинулся на Этьена.

Но Катерина видела, что достал Шаваль из кармана, и громкий крик, помимо её воли, вырвался у неё прямо из сердца. Этот крик удивил ее самоё, так как он решил, на чьей стороне её симпатии.

— Берегись, у него в руке нож!

Этьен только успел отразить рукою первый удар. Толстое лезвие ножа, одного из тех ножей, которые укрепляются медным кольцом в ручку из буксового дерева, прорезало шерстяную материю на рукаве его пальто. Затем ему удалось схватить Шаваля за кисть руки, и между ними завязалась страшная борьба: один сознавал, что он погиб, лишь только выпустит эту руку, вооруженную ножем; другой употреблял все усилия, чтобы освободить ее и нанести новый удар. Мало-по-малу напряженные мускулы начинали ослабевать, нож наклонялся из стороны в сторону, и два раза Этьен почувствовал, как к его коже прикоснулась холодная сталь. Наконец, он употребил последнее усилие и сдавил так сильно руку Шаваля, что тот выронил нож. Тогда оба противника упали на пол, но Этьену удалось первому схватить нож и в свою очередь замахнуться им. Он стал коленом на грудь Шаваля и грозил перерезать ему горло.

— А, чорт возьми, я сейчас покончу с тобою, изменник!

Словно откуда-то из глубины его поднималась безумная жажда убийства, потребность отведать человеческой крови, и все сильнее и сильнее овладевала им, била ему в голову, будто ударами молота. Никогда еще это чувство не овладевало им до такой степени, и, однако же, теперь он не был пьян. Этьен с отчаянием задыхавшагося человека боролся против охватывавшого его безумия и, наконец, вышел победителем и из этой борьбы… Не оглядываясь, он бросил нож через голову и пробормотал хриплым голосом:

— Вставай и убирайся!

На этот раз Рассенёр не выдержал и бросился к дравшимся, но не осмеливался подойти близко, боясь, как бы в этой драке не досталось и ему. Но он не хочет, чтобы в его доме совершилось убийство! Кабатчик так громко кричал, что его жена, теперь уже стоявшая за конторкой, заметила ему, что он всегда кричит слишком рано. Суварин, которому нож чуть было не попал в ногу, решился закурить свою папироску. Так, стало быть, все кончилось?.. Катерина как-то тупо смотрела на противников, которые оба остались живыми.

— Уходи! — повторил Этьен. — Уходи, или я тебя докончу!

Шаваль поднялся с полу, обтер рукою кровь, все еще струившуюся из носа, и, вымазанный кровью, с подбитым глазом, пошел, волоча ноги, взбешенный своим поражением. Катерина машинально последовала за ним. Но он вдруг выпрямился и в целом потоке ругательств излил кипевшую в нем ненависть.

— О, нет, нет! Так как ты предпочитаешь его, то и живи с ним, грязная кляча! Чтобы твоя нога не была у меня, если ты дорожишь своей шкурой!

Он вышел, сильно хлопнув дверью. Глубокое молчание наступило в жаркой комнате, в которой теперь слышалось только легкое потрескивание угля в камине. На полу лежал опрокинутый стул и виднелись капли крови, которые всасывал в себя песок, покрывавший плиты.