V.

Геннебо подошел к окну своего кабинета и смотрел на карету, в которой уезжала его жена, намеревавшаяся заехать сначала к Грегуарам и Деноленам, чтобы забрать там девушек, и затем, вместе с ними, отправиться завтракать в Маршьен. Несколько минут он следил глазами за Негрелем, ехавшим верхом около дверец экипажа, и потом спокойно уселся за свою конторку. Когда ни жена, ни племянник не оживляли комнат своим присутствием, тогда дом казался как бы необитаемым. В этот день кучер уехал со своею госпожою, новая горничная Роза отпросилась до пяти часов со двора, оставался только лакей Ипполит, переходивший в туфлях из комнаты в комнату, и кухарка, с раннего утра погрузившаяся в свои кастрюли и вся поглощеннная приготовлением обеда, который давали сегодня её господа. Геннебо разсчитывал воспользоваться этой глубокой тишиной, стоявшей в пустынном доме, и серьезно заняться работою.

Хотя Ипполит получил приказание не безпокоить директора и отказывать всем, кто бы ни пришел, однако, часов около девяти он решился доложить о Дансаэрте, который сказал, что принес очень важные известия. Директор только теперь узнал от него о сходке, происходившей накануне в вандамском лесу.

Надсмотрщик разсказывал о ней с такими мельчайшими подробностями, что Геннебо тотчас же понял, что все эти мелочи переданы Дансаэрту Пьерроном, и невольно улыбнулся, вспомнив о связи стоявшого перед ним человека с женою Пьеррона, связи, до того всем известной, что не проходило недели без того, чтобы в течение её директор не получил двух-трех анонимных писем, в которых сообщалось о предосудительном поведении главного надсмотрщика. Воспользовавшись этим поводом, Геннебо дал понять Дансаэрту, что знает эту историю, и посоветовал ему вести себя благоразумнее, так как иначе, в случае какого-нибудь скандала, дело может повлечь за собою последствия, не очень приятные для него, Дансаэрта. Ошеломленный этим выговором, так неожиданно прервавшим его доклад, надсмотрщик начал оправдываться и уверят, что не дал никакого повода к подобным обвинениям. Однако же, в конце концов, он скоро перестал уверять в своей невиновности, счастливый тем, что отделался так дешево, так как обыкновенно директор, сам отличавшийся безукоризненностью поведения, крайне строго преследовал тех из своих подчиненных, которые позволяли себе забавляться со смазливыми девушками работницами на копях. Разговор опять перешел в стачке. Конечно, эта сходка в лесу ни более, ни менее, как бахвальство крикунов, и ничего серьезного из неё не выйдет. Во всяком случае вид жандармов и драгунов, объехавших сегодня утром все окрестности, должен был произвести такое внушительное впечатление на рабочих, что, в течение нескольких дней, они не посмеют и шевельнуться.

Однако, когда надсмотрщик ушел, Геннебо задумался. Была минута, когда он уже совсем было решился послать телеграмму префекту, и одно только опасение показаться растерявшимся вследствие каких-то пустяков удержало его от этого. Он и так ужь не мог простить себе, что, не разузнав обстоятельно положения дел, говорил повсюду и даже писал членам правления, что стачка не продлится больше двух недель. В величайшему его удивлению, она тянулась уже около двух месяцев, и Геннебо приходил в отчаяние, чувствуя, что каждый лишний день компрометирует его все более и более, и что теперь ему необходимо сделать что-нибудь особенное, чтобы возвратить себе доверие членов правления. К тому же, он только-что обратился в Париж с вопросом, что делать, если произойдут какие-нибудь безпорядки. Ответ замедлился, но можно было ожидать, что он придет с курьером после полудня. Геннебо говорил сам себе, что если эти господа найдут нужным занять копи солдатами, то он еще успеет разослать телеграммы, куда следует. По его личному мнению, появление на копях вооруженной силы неминуемо должно было повести к тому, что произойдет резня, прольется кровь, будут убитые и раненые, и Геннебо, несмотря на всю присущую ему энергию, не решался брать на себя тяжелую ответственность за все это.

До одиннадцати часов Геннебо спокойно работал в своем кабинете. В доме стояла глубокая тишина, и только из одной более отдаленной комнаты, в которой Ипполит натирал воском пол, доносился легкий шум. Затем директор получил, одну за другою, две телеграммы: в одной его уведомляли о том, что углекопы Монсу завладели копями Жан-Бар; в другой говорилось, что они перерезали канаты, погасили огни, все опустошили. Он ничего не мог понять. Зачем углекопы Монсу отправились к Денолену, вместо того, чтобы заняться опустошением каких-нибудь из тех копей, которые принадлежали компании?.. Впрочем, что же, пускай разоряют Жан-Бар; это только поможет ему, Геннебо, скорее осуществить давно лелеемую им мечту о приобретении вандамских копей… В полдень он позавтракал один в своей обширной столовой, среди полнейшей тишины, которую словно боялся нарушить прислуживавший ему лакей, ходивший почти неслышными шагами. Это глубокое безмолвие навевало на Геннебо все более и более мрачные мысли и, наконец, он начал ощущать какой-то холод на сердце. Вдруг прибежал надсмотрщик и сообщил, что толпа углекопов идет на копи Миру. Почти тотчас же вслед за этим, когда Геннебо уже допивал кофе, принесли телеграмму, уведомлявшую, что копям Магдалина и Крев-кёр тоже грозить опасность. Директор решительно не знал — что делать. Следует ли немедленно потребовать солдат, или, может быть, благоразумнее будет подождать курьера, который должен приехать в два часа, и не принимать никаких решительных мер, покуда не получит приказания от членов правления? Геннебо возвратился в свой кабинет и стал искать бумагу к префекту, которую он поручил накануне написать Негрелю. Не найдя её у себя на конторке, он подумал, что, по всей вероятности, племянник, имевший привычку работать по ночам, оставил эту бумагу у себя в комнате. Все еще не придя ни к какому окончательному решению, но думая, что эта бумага может понадобиться, Геннебо пошел за нею в комнату Негреля.

Войдя в нее, Геннебо удивился: по забывчивости или по лености Ипполита, который оставался в это утро один на весь дом, комната стояла неубранною. В ней было невыносимо жарко, так как отдушник калорифера оставался открытым, и этот горячий, влажный воздух был насыщен каким-то резким запахом, который Геннебо сначала принял за запах туалетной воды, наполнявшей умывальный таз. Повсюду царствовал величайший безпорядок: платье было разбросано; мокрые полотенца висели на спинках стульев; постель стояла неприкрытой, сброшенное с неё одеяло спустилось одним концом на ковер. Геннебо разсеянным взглядом окинул комнату и прямо направился к маленькому письменному столу, заваленному бумагами. Он два раза пересмотрел одну за другою все бумаги, но, положительно, не было той, которую он искал. Куда, к чорту, этот взбалмошный Поль мог ее засунуть?

Геннебо прошелся по комнате, высматривая на стоявшей в ней мебели нужную ему бумагу, и вдруг увидел, что на постели что-то блестит, точно искорка. Машинально подойдя к кровати, он засунул руку между смятыми складками простыни и достал оттуда маленький золотой флакон. Геннебо тотчас узнал флакон своей жены, флакон с эфиром, с которым она не разставалась никогда. Но он никак не мог понять, каким образом эта безделушка попала на постель Поля? Вдруг он страшно побледнел: его жена еще недавно лежала на этой постели.

— Извините, — прошептал Ипполит за дверью, — я видел, как вы сюда прошли…

Лакей вошел и ужаснулся, увидев царивший здесь безпорядок.

— Боже мой… комната до сих пор не убрана!.. Роза ушла, взвалив на меня всю работу!

Геннебо зажал флакон в руке, зажал так крепко, как будто хотел раздавить.

— Что вам нужно?

— Прибежал еще человек с копей Крев-кёр… Он принес письмо.

— Хорошо; оставьте меня и скажите, чтобы он подождал. Его жена лежала на этой постели… Заперев на задвижку дверь, он разжал руку и взглянул на флакон, оставивший красное пятно на его ладони… Геннебо точно вдруг прозрел и понял теперь, что эта позорная комедия разыгрывалась в его доме уже целые месяцы. Он припомнил свои прежния подозрения, слышанный им ночью шорох, осторожные шаги какого-то человека, прокрадывавшагося босиком мимо его двери. Да, это были шаги его жены, которая прокрадывалась в эту комнату…

Опустившись на стул, напротив постели, Геннебо долго смотрел на нее, неподвижный, словно пораженный на смерть. Его привел в себя легкий шум за дверью; кто-то стучался; стараясь отворить ее, и затем опять послышался голос лакея.

— Господин Геннебо… Ах, господин Геннебо, вы заперлись!..

— Что еще там?

— Кажется, очень спешное дело; углекопы все разрушают… Внизу дожидаются с донесениями еще два человека… Принесены также и телеграммы…

— Сейчас. Оставьте меня в покое!

Мысль, что Ипполит нашел бы этот флакон, если бы пришел по утру убирать комнату, оледенила его сердце. Впрочем, этот лакей должен все знать: наверное, он уже десятки раз находил здесь те или другие признаки, по которым можно безошибочно заключить, что г-жа Геннебо провела ночь в этой комнате.

Геннебо снова опустился на стул и сидел неподвижно. Ему припоминались все страдания, принесенные ему этой женщиной: её холодность к нему, проявившаяся вскоре после свадьбы, её любовники, которыми она обзаводилась так ловко, что он долгое время даже и не подозревал об их существовании, её парижская связь, которую он терпеливо сносил в течение десяти лет, как переносят какия-нибудь прихоти больного… Ему вспомнилось затем переселение в Монсу, в это, усыплявшее ее, место ссылки, вспомнились его безумные надежды на то, что здесь она переродится и сделается другою женщиною, что, наконец, она уже не молода, и годы возьмут свое и возвратят ему жену… Потом приезжает племянник, этот Поль, и она начинает обращаться с ним, как мать, постоянно говорить ему о своем умершем и навсегда погребенном под пеплом сердце… А муж, глупец, ничего не видит и обожает эту женщину, считающуюся его женою, тогда как на самом деле именно он меньше всех имеет право назвать ее своею. Он обожает ее такою постыдною страстью, что был бы в состоянии упасть перед этою женщиною на колени, если бы она захотела отдать ему те последние искры любви, которые еще оставались в её сердце, постоянно принадлежавшем другим. Но она отдала их этому ребенку…

Донесшийся издали металлический звук заставил его вздрогнуть. Он тотчас узнал этот звонок, которым, по его приказанию, давно когда-то отданному, всегда извещали о прибытии курьера. Геннебо встал и громко воскликнул:

— Ах, я плюю на все!.. Плюю на их депеши и письма!..

Судорога болезненно сжимала ему горло, и голос его звучал грубо. Им овладевало бешенство, ему хотелось бы втоптать в какую-нибудь вонючую яму всю эту грязь и мерзость. Эта женщина просто развратница! Он подыскивал для неё самые оскорбительные названия, мысленно хлестал ее по лицу и окончательно вышел из себя, вспомнив вдруг о предполагаемой женитьбе Поля на Сесили, женитьбе, которую эта женщина устраивала так спокойно, с такою безмятежною улыбкой на устах. Так, стало быть, в ней не было ни любви к Негрелю, ни даже чувства ревности, ничего… Стало быть, эта связь была для неё не более, как развлечением, забавой, чем-то в роде дессерта, без которого иные люди не могут обойтись!.. Геннебо почти оправдывал племянника и во всем обвинял жену, говоря себе, что это она завладела мальчиком в порыве каприза, как иногда люди с жадностью набрасываются на незрелое яблоко, украденное по дороге. Кого же возьмет она потом, до кого же снизойдет она впоследствии, когда под рукою у неё не найдется таких любезных и практических племянников, которые, поселившись в семейном доме, спокойно пользуются в нем столом, постелью и… женою хозяина?

Раздался легкий стук в дверь, и Ипполит еще раз осмелился доложить сквозь замочную скважину:

— Курьер приехал, господин Геннебо… Пришел опять Дансаэрт и говорить, что между углекопами идет резня…

— Я сейчас приду, чорт возьми!

Что он с ними сделает? Прогонит их, лишь только они возвратятся из Маршьена, прогонит, как смрадных животных, которых не хочет более держат под своей кровлей. Он возьмет дубину и прикажет им убираться куда-нибудь в другое место со всею их грязью. Геннебо окинул взглядом неубранную комнату и вдруг вспомнил, что тяжелый запах, охвативший его при входе сюда, это — запах мускуса, которым была пропитана кожа его жены. Его охватил припадок безумного, безсильного бешенства; он с яростью набросился на постель и комкал ударами кулака свесившееся на пол одеяло, мягкие простыни…

Вдруг ему показалось, что Ипполит опять подходит к двери, и это заставило его придти в себя… Несколько секунд он простоял на месте, переводя дыхание, обтирая пот на лбу и стараясь унять биение своего сердца; затем подошел к зеркалу и посмотрел на свое лицо, до того изменившееся, что он не узнал самого себя… Наконец, заметив, что начинает овладевать собою и что черты его лица принимают мало-по-малу свое обычное холодное выражение, он немедленно спустился вниз.

Его ожидали уже пять человек, не считая Дансаэрта. Все они сообщили ему крайне серьезные известия о насилиях толпы углекопов, переходившей с однех копей на другия, а главный надсмотрщик очень подробно разсказал о том, что произошло на копях Миру, которые были спасены только благодаря мужеству старика Кандье. Геннебо слушал, кивал головою, но на самом деле почти ничего не понимал, потому что мысли его все еще витали там, в верхней комнате. Наконец он отпустил всех этих людей, сказав, что примет меры. Оставшись один перед своим бюро, Геннебо опустил голову на руки, прикрыл пальцами глаза и, казалось, заснул. Потом он вспомнил о курьере и решился, наконец, приняться за давно ожидаемое письмо, в котором должен был находиться ответ членов правления. Сначала строчки этого письма прыгали перед его глазами, и он не мог ничего понять, но затем, мало-помалу, для него стало ясно, что эти господа, конечно, не высказываясь прямо, желали именно того, чтобы положение дел ухудшилось и вызвало какие-нибудь безпорядки со стороны углекопов, настолько серьезные, чтобы оставалось только принять энергические меры для их подавления и этим ускорить роковую развязку стачки. После этого Геннебо уже нечего было колебаться, и он немедленно разослал телеграммы во все стороны: к префекту Лилля, к начальнику войск, стоявших в Дуэ, в жандармское управление в Маршьене. Теперь он все-таки освободился от одной лишней заботы и мог, по крайней мере, запереться в своей комнате, сославшись на подагру. Все послеполуденное время Геннебо провел в своем кабинете, никого не принимая и только прочитывая телеграммы и письма, продолжавшия литься на него настоящим дождем. По ним он следил издали за толпою углекопов, переходивших с копей Магдалины на копи Крев-кёр, с Крев-кёр на Викторию, с Виктории на Гастон-Мари. Его уведомляли также о передвижениях жандармов и драгунов, кидавшихся из стороны в сторону, но постоянно попадавших не на те дороги и поворачивавшихся спинами именно к тем копям, которым в данную минуту грозила опасность. Пускай режут друг друга и все разрушают!.. Геннебо снова опустил голову на руки, прикрыл пальцами глаза и погрузился в свои думы. В пустом доме стояла глубокая тишина, и только изредка доносился стук кастрюль из кухни, где пылал жаркий огонь и кухарка была вся погружена в приготовление обеда.

Наступали сумерки; пробило пять часов, когда внезапно раздавшийся шум заставил очнуться Геннебо, который все еще продолжал сидеть неподвижно, опершись локтями на бумаги. Он подумал, что это возвратилась его презренная жена с своим любовником. Но шум все усиливался, и в ту минуту, когда Геннебо подходил к окну, раздались страшные крики:

— Хлеба! Хлеба! Хлеба!

Это толпа углекопов нахлынула на Монсу, между тем как жандармы, думая, что опасность угрожает копям Ворё, во всю прыть скакали туда.

В двух километрах от крайних домов Монсу, немного ниже того места, где перекрещивались две дороги, большая и вандамская, госпоже Геннебо и её гостьям пришлось быть зрительницами шествия этой толпы. День был проведен в Маршьене очень недурно: сначала весело позавтракали у директора заводов, потом, чтобы чем-нибудь наполнить послеполуденное время, посетили мастерския и соседний стеклянный завод. Наконец, когда, на исходе этого светлого зимнего дня, они возвращались домой, Сесили вдруг пришла фантазия выпить чашку молока на маленькой ферме, стоявшей около дороги, по которой проезжала карета. Дамы тотчас же вышли из экипажа; Негрель любезно соскочил с лошади, между тем как хозяйка фермы, ошеломленная посещением таких разодетых господ, суетилась, говоря, что, прежде чем подать молоко, нужно покрыть стол чистою скатертью. Но Люси и Жанна пожелали видеть, как будут доить коров, и все общество, с чашками в руках, отправилось прямо в хлев. Это выходила уже совсем деревенская прогулка; ноги тонули в мягкой подстилке хлева, и все весело смеялись по поводу этого.

Г-жа Геннебо, с своим снисходительным, материнским видом пила молоко, едва прикасаясь к чашке кончиками губ, как вдруг странный, доносившийся издали шум встревожил ее.

— Что это такое?

Хлев, стоявший на самом краю дороги, служил в то же время сеновалом, и потому в нем были широкия ворота. Молодые девушки, высунув в них головы, с удивлением заметили, что слева, с вандамской дороги, надвигается какая-то черная туча, что-то вроде волнующейся и шумной толпы.

— Чорт возьми! — пробормотал Негрель, тоже взглянувший на дорогу. — Неужели наши крикуны, наконец, совсем разсердились?

— Это, может быть, опять углекопы, — сказала крестьянка. — Они уже во второй раз проходят мимо фермы… Кажется, дело идет не совсем-то хорошо: они завладели всем краем.

Она выражалась очень осторожно, подмечая, какое впечатление произведут её слова на слушателей. Заметив, что неожиданное приближение толпы углекопов повергло всех в ужас, она поспешила воскликнуть:

— О, бездельники, бездельники!

Видя, что теперь они уже не успеют добраться благополучно до Монсу, Негрель приказал кучеру въехать во двор фермы и поставить лошадей и экипаж позади сарая. Свою лошадь он ввел в этот же сарай и поручил ее держать мальчику. Возвратившись назад, он увидел, что тетка и молодые девушки совсем растерялись и уже собрались идти за хозяйкою фермы, предложившей им спрятаться у неё в доме. Но Негрель был того мнения, что здесь они находятся в большей безопасности, так как никому не придет в голову искать их на этом сеновале. Ворота затворили; однако, они запирались очень неплотно, и между полусгнившими досками образовались такие щели, что из сарая можно было видеть все, что делается на дороге.

— Ну, мужайтесь! — сказал Негрель, стараясь обратить это приключение в шутку. — Мы не отдадим дешево нашу жизнь!

Но эта шутка еще более усилила страх женщин. Между тем шум приближавшейся толпы становился все слышнее, хотя еще никого не было видно, и на пустынной дороге гулял только ветер, проносясь по ней порывами, как перед наступлением страшной грозы.

— Нет, нет, я не хочу ничего видеть! — воскликнула Сесиль, зарываясь в сено и точно так же закрывая глаза руками, как она закрывала их, чтобы не видеть блеска молнии.

Г-жа Геннебо, страшно побледневшая и сердившаяся на этих людей, которые опять испортили ей такой славный день, стояла позади, искоса и с отвращением посматривая кругом, а Люси и Жанна прильнули к щели в воротах, не желая ничего упустить из представлявшагося их глазам зрелища.

Слышались словно раскаты грома, все приближавшиеся и приближавшиеся, земля начала дрожать и, наконец, впереди всех показался Жанлин, дувший в свой рожок.

— Возьмите ваши флаконы, пот народный протекает мимо! — прошептал Негрель, который, несмотря на свои республиканския убеждения, любил посмеяться с дамами над чернью.

Но его слова были заглушены целым ураганом криков. Мимо ворот хлева проходила почти целая тысяча женщин, с растрепанными волосами, в лохмотьях, сквозь которые сквозило тело, полунагия… Некоторые из них несли на руках грудных детей и приподнимали их кверху, точно знамя скорби и мщения. Другия более молодые, шли, как на битву, выпятив вперед грудь и потрясая палками, между тем как старухи, страшные, отвратительные, завывали так громко, что вздувшияся на их изсохших шеях жилы, казалось, готовы были лопнуть. За женщинами шли мужчины, две тысячи обезумевших мальчишек, забойщиков, землекопов, шли до того густою толпою, что невозможно было отличить ни выцветших панталон, ни ветхих пальто и курток, все сливалось в однообразную землистую массу. Виднелись только горящие глаза и черные отверстия широко раскрытых ртов, распевавших марсельезу, строфы которой совсем терялись в общем нестройном реве, аккомпанируемые стуком деревянных башмаков о твердую землю. Над головами людей, между торчавшими вверх железными полосами, виднелся топор, единственный топор, который был как бы штандартом толпы, и его острый профиль казался при свете ясного дня ножом гильотины.

— Что за ужасные лица! — прошептала г-жа Геннебо.

Негрель попробовал было опять посмеяться над этой толпой, но и им овладел страх, и он пробормотал сквозь зубы:

— Чорт меня побери, если я когда-нибудь встречал хоть одного из этих людей! Откуда только взялись эти разбойники?

Действительно, гнев, голод, два месяца страданий и эта бешеная беготня по копям до того преобразили углекопов, что их добродушные прежде лица походили теперь на морды хищных животных. В эту минуту последние лучи заходящого солнца осветили красноватым светом равнину. Дорога как бы покрылась кровью; бежавшие мужчины и женщины тоже казались все окровавленными, точно мясники на бойне.

— О, великолепно! — прошептали Люси и Жанна, пришедшия, как артистки, в восторг от этой страшной, но действительно эффектной картины.

Однако, им все-таки стало страшно, и они отступили назад, к г-же Геннебо, которая, обезумев от ужаса, прислонилась к колоде. У неё леденела вся кровь при мысли, что достаточно кому-нибудь из толпы заглянут в щели ворот хлева, и они все будут перебиты. Негрель чувствовал, что бледнеет. Он никогда не был трусом, но теперь и его все больше и больше охватывал страх, освободиться от которого он не мог никакими усилиями воли. Тем не менее одна только Сесиль, зарывшаяся в сено и не шевелившаяся, не смотрела на это шествие, а все остальные, при всем своем желании не глядеть на проходившую мимо толпу, все-таки не могли отвести от неё глаз.

Раздался страшный крик, заглушивший марсельезу:

— Хлеба! Хлеба! Хлеба!

Негрель побледнел еще больше; Люси и Жанна прижались к г-же Геннебо, у которой подкашивались ноги.

Толпа уже проходила, и мимо фермы шли теперь только отсталые, но скоро и те исчезли. Волна покатилась к Монсу, вдоль дороги, между низенькими, ярко раскрашенными домами. Карета выехала со двора фермы, но кучер не ручался за то, что он безпрепятственно довезет до дому свою госпожу и барышень, так как шоссе все еще занято углекопами, а другой дороги не было.

— Однако, надо же нам возвратиться домой, нас ждет обед, — говорила г-жа Геннебо, совершенно растерявшаяся от страха. — Эти грязные рабочие опять выбрали тот день, в который я пригласила в себе гостей… Вот после этого и делайте им добро!

Люси и Жанна старались вытащить из сена Сесиль, но та, думая, что эти дикари все еще идут мимо фермы, отбивалась и твердила, что не хочет их видеть. Наконец дамы заняли свои места в карете. Негрель вскочил на лошадь, и ему вдруг пришло в голову попробовать проехать через рекильярские переулки.

— Поезжайте осторожнее, так как дорога там ужасная, — говорил он кучеру. — Если толпа помешает нам выбраться оттуда на дорогу, то вы остановитесь позади старых копей. Мы возвратимся тогда домой пешком и пройдем через садовую калитку, а вы поставите карету и лошадей куда-нибудь, хоть в сарай первой попавшейся гостинницы.

Они отправились. Толпа углекопов входила в это время в Монсу. Его обитатели, видевшие, что жандармы и драгуны два раза в течение дня проскакали через город, уже давно испытывали волнение, почти граничившее с паникою. Везде разсказывались самые страшные истории, говорили о каких-то рукописных листках, наполненных угрозами против буржуа, и хотя никто не видел этих листков, однако, из них цитировались целые фразы. По, кажется, нигде эта паника не владычествовала до такой степени, как в доме нотариуса, где было получено по почте анонимное письмо, извещавшее, что в погребе зарыт боченок с порохом и немедленно будет взорван, если только он, нотариус, не примет стороны народа.

Грегуары, бывшие с визитом у нотариуса, собирались уже уходить, когда было получено это письмо и задержало их. Они говорили по поводу его, что это просто дело рук какого-нибудь шутника, как вдруг в это самое время толпа углекопов вошла в город, и её появление окончательно свело с ума весь дом. Одни только Грегуары продолжали улыбаться и, приподняв угол занавески, смотрели на улицу. По их мнению, не существовало решительно никакой опасности, и все должно окончиться по-дружески, как они выражались. Пять часов только-что пробило, и им можно немного подождать, покуда толпа несколько очистит мостовую, а затем они пойдут обедать к Геннебо, где Сесиль, конечно, уже возвратившаяся из Маршьена, ожидает их… Но во всем Монсу никто, повидимому, не был в состоянии относиться так спокойно к положению дел: люди растерянно бегали взад и вперед; двери и окна поспешно захлопывались и запирались; по ту сторону дороги Грегуары увидели Мэгра, который запирал ставни своей лавки железными засовами. Лавочник был так бледен и так сильно дрожал, что не мог задвинуть болты, и его маленькая, тщедушная жена должна была помогать ему.

Толпа остановилась перед домом директора, и раздались крики:

— Хлеба! Хлеба! Хлеба!

Геннебо продолжал стоять перед окном. В комнату вошел Ипполит и, боясь, чтобы толпа не выбила камнями стекла, хотел закрыть все окна ставнями. Он уже закрыл все окна нижнего этажа, потом перешел в первый, и слышно было, как скрипели оконные задвижки и захлопывались одни за другими решетчатые ставни. К несчастию, нельзя было закрыть в подвальном этаже окно кухни, очень неприятное окно, потому что в нем виднелся жаркий огонь очага, отражавшийся на многочисленных кастрюлях.

Желая посмотреть, что будет дальше, Геннебо поднялся во второй этаж и вошел в комнату Поля, откуда можно было видеть всю дорогу до самых мастерских компании. Директор стал за оконною ставней, из-за которой мог наблюдать толпу, волновавшуюся внизу, перед домом. Но как только он вошел в эту комнату, в которой все теперь было тщательно прибрано, туалетный стол вытерт и приведен в порядок, постель оправлена, мысли его опять воротились к тому, что он пережил здесь утром. Бешенство, охватившее его несколько часов тону назад, когда он был совсем один и его окружала глубокая тишина, теперь прошло, сменившись страшною усталостью. Как и эта комната, он остыл, очистился от утренней грязи и снова надел на себя привычную холодную маску. К чему поднимать скандал?.. Разве в его семейной жизни произошло что-нибудь особенное? У его жены явился новый любовник на смену старых, вот и все. Пожалуй, дело становится на этот раз немножко серьезнее, вследствие того, что она завела любовника у себя в семье; но с другой стороны это, может быть, даже лучше, потому что, по крайней мере, соблюдены приличия… Теперь ему было даже как-то странно вспомнить об овладевшем им припадке безумной ревности. Не смешно ли было колотить эту постель кулаками?.. Если он терпел прежнего любовника своей жены, то стерпит и этого…

У него прибавится еще немного презрения к людям, и только. Сердце его было полно горечи, и он со стыдом и тоскою думал, что все его усилие безполезны, что вся его жизнь — одно вечное терзание, что, как ни низко упала в его глазах эта женщина, он все-таки обожает ее.

Под окнами раздались с новою силою крики:

— Хлеба! Хлеба! Хлеба!

— Глупцы! — пробормотал Геннебо, стиснув зубы.

Он слышал, как толпа осыпала его бранью за то, что он получает большое жалованье, называла его тунеядцем, толстобрюхим, грязной свиньей, которая обжирается в то время, как рабочий умирает с голоду. Женщины увидели огонь в кухне, и поднялась целая буря проклятий и ругательств из-за жарившагося фазана, из-за соусов, аппетитный запах которых раздражал пустые желудки.

— Хлеба! Хлеба! Хлеба!

— Глупцы! — повторил Геннебо. — Да разве я счастлив?

Его начинали выводить из себя эти люди, ровно ничего не понимающие. Он охотно отдал бы им свое большое жалованье, если бы ему дали взамен такую же толстую шкуру, как у них, и способность также легко и без всякого сожаления сходиться и расходиться с женщинами. Он с удовольствием посадил бы их за свой стол и напичкал этим фазаном, если бы они в свою очередь дали ему способность любезничать за первою изгородью с какой-нибудь девушкой, нимало не заботясь о том, есть ли у неё другие любовники, кроме него… Он отдал бы все: свое образование, свое богатство, свой пышный дом, свою директорскую власть, лишь бы можно было хоть на один день превратиться в самого последнего из этих подвластных ему несчастных рабочих, сделаться настолько грубым человеком, чтобы спокойно отхлестать по щекам свою жену и затем отправиться любезничать с соседками. Он не прочь был бы страдать от голода, бродить с пустым желудком и чувствовать в нем мучительные судороги, доводящия до одурения, — может быть, это избавило бы его от нравственных страданий, от вечной душевной скорби. Ах, жить, как животное, не иметь ничего, бегать по полям с самой безобразной, с самой грязной из откатчиц и обладать способностью довольствоваться такою жизнью!..

— Хлеба! Хлеба! Хлеба!

Тогда он совсем вышел из себя от этого дикого гама и в бешенстве закричал:

— Хлеба! Да разве этого достаточно, глупцы?

Он сыт, но разве он счастливее их? Его семейная жизнь разбита, его существование отравлено, и жить ему так хорошо, что его горло постоянно сдавлено, словно предсмертной икотой. Быть сытым вовсе не значит быть счастливым. Какой идиот может думать, что люди будут счастливы, если между ними разделить все существующия богатства? Если бы безумцы перестроили теперешнее общество и создали на его месте другое, каждый член которого получал бы приходящуюся на его долю тартинку, то этим они не прибавили бы человечеству ни одной радости и не освободили бы его ни от одной скорби. Напротив, они только увеличили бы массу страданий, обременяющих землю. Даже собаки, и те взвыли бы с отчаяния, если бы их вывели из сферы простого животного удовлетворения инстинктов и возвысили до мира неутолимых нравственных мучений. Нет, существует одно только блого, и оно заключается в том, чтобы не существовать, а если ужь надо непременно быть чем-нибудь, то лучше быть деревом, камнем, или еще лучше песчинкою, которая не истекает кровью, когда на нее наступает нога прохожого.

Ему стало так невыносимо тяжело, что слезы выступили на его глазах и жгучими каплями покатились по щекам. Сумерки начинали окутывать дорогу и стоявшую на ней толпу, которая принялась теперь кидать камнями в стены дома. Но, весь поглощенный невыносимыми муками, которые причиняла ему жгучая сердечная рана, Геннебо не чувствовал уже ни малейшей злобы против этих обезумевших от голода людей и машинально повторял сквозь слезы:

— Глупцы! Глупцы!

Вопли голодных, напоминавшие завывание бури, становились громче и заглушали все:

— Хлеба! Хлеба! Хлеба!