VI.

Отрезвленный пощечинами Катерины, Этьен все еще стоял во главе углекопов; но теперь, когда он, хриплым голосом, приказывал им идти на Монсу, ему слышался раздававшийся в нем самом другой голос, голос протестующого разума: к чему все это поведет? Этьен вовсе не хотел делать всего того, что было сделано, и не мог понять, каким образом могло случиться, что, отправившись в Жан-Бар, с целью действовать хладнокровно и помешать безпорядкам, он только и делал в течение дня, что переходил от насилия в насилию и, наконец, теперь собирается осаждать дом директора?

Однако, когда толпа дошла до дома Геннебо, это он, Этьен, а но кто-нибудь другой крикнул: «стой!» Правда, он сделал это единственно с тою целью, чтобы спасти мастерские компании, которые толпа собиралась было разгромить. И теперь, когда камни уже полетели в стены директорского дома, Этьен тщетно изыскивал средства направить толпу в другую сторону. Одинокий, чувствуя свое полное безсилие, он стоял посреди дороги, как вдруг его окликнул человек, стоявший на пороге кабака Тизон, в котором кабатчица поспешила закрыть ставнями все окна и оставила отворенной только одну входную дверь.

— Да, это я… Послушай же!..

Это был Рассенёр. В кабаке собралось человек тридцать мужчин и женщин, остававшихся в течение дня по своим домам и теперь пришедших сюда, чтобы узнать новости. Почти все эти люди были из селения «Двухсот сорока». За одним столом сидел Захарий со своею женою Филоменой; далее виднелись Пьеррон и его жена, отвернувшиеся от двери и видимо старавшиеся, чтобы их не увидели с улицы. Никто из посетителей не пил, и все собрались в кабак единственно для того только, чтобы не смешиваться с бушевавшею толпою и не подвергаться всевозможным случайностям.

Этьен узнал Рассенёра и несколько подался назад.

— Тебе неприятно меня видеть, не так ли? — продолжал кабатчик. — Я тебе предсказывал, что без глупостей дело не обойдется. Теперь вы можете, сколько хотите, просить хлеба, а вместо него вам вышлют свинцу!

Тогда Этьен подошел поближе и отвечал:

— Мне неприятно видеть подлецов, которые стоят, сложа руки, и смотрят, как другия рискуют своею шкурою.

— Так ты хочешь разграбить этот дом?

— Я хочу до конца оставаться с товарищами и готов умереть вместе с ними.

Действительно, Этьен был готов умереть хоть сейчас и с отчаянием на сердце отошел от кабака. Он увидел троих ребятишек, бросавших камнями в стены дома, и надавал им пинков, крича как можно громче, чтобы услышали товарищи, что битье стекол не приведет ни к чему.

Бебер и Лидия, присоединившись к Жанлину, учились у него действовать пращей. Все трое метали камни, стараясь перещеголять друг друга и наделать как можно больше повреждений фасаду дома. Один камень Лидия пустила так неловко, что попала в толпу и разсекла голову одной женщине; Жанлин и Бебер схватились за бока от смеха. Позади сидели на скамье старики Боньмор и Мук и смотрели на ребятишек. Ноги Боньмора опухли, и добраться до Монсу ему было крайне тяжело, но он все-таки притащился сюда, хотя никто не мог добиться, зачем, так как выражение его землистого лица было сегодня именно такое, какое бывало в те дни, когда из старика нельзя было вытянуть ни одного слова.

В конце концов, теперь никто не слушался Этьена. Он запретил кидать камнями, но они все-таки продолжали сыпаться градом в стены дома, и Этьен с удивлением и даже со страхом смотрел на этих, им же самим разнузданных животных, которых так трудно было расшевелить сначала и, как оказывается, еще труднее укротить потом, когда они разсвирепеют. В этих людях сказывалась старая фламандская кровь, тяжелая и спокойная. Нужно употребить целые месяцы, чтобы разогреть их, но зато потом они сразу становятся дикарями и, ничего не слыша и не понимая, свирепствуют до тех пор, пока не пресытятся жестокостями. На юге, родине Этьена, люди быстро воспламеняются, но также быстро остывают и не столь жестоки. Ему пришлось вступить в драку с Леваком, чтобы отнять у него топор: он не знал, что делать, чтобы остановить Магё, жену и мужа, бросавших камни обеими руками; но в особенности его пугали женщины, Левак, Мук и другия, которые, под предводительством Брюле, выдававшейся между ними своим высоким ростом, дошли до такой степени остервенения, что лаяли, как собаки, оскалив зубы и выставив когти.

Вдруг шум почти прекратился; толпа была до того поражена удивлением, что некоторое спокойствие, которого Этьен не мог возстановить никакими увещаниями, наступило само собою. Это чудо совершили Грегуары, решившиеся, наконец, проститься с нотариусом и перейти через улицу, в дом директора. Они шли с такими спокойными лицами, были так непоколебимо убеждены в том, что эти славные углекопы, столь покорно кормившие их в течение целого столетия, просто шутят теперь, что удивленные рабочие действительно перестали швырять камнями, чтобы как-нибудь не попасть в этого старого господина и в эту старую госпожу, точно с неба свалившихся в их среду. Толпа безпрепятственно позволила Грегуарам пройти в директорский сад, подняться по лестнице и позвонить у запертой двери, которую никто не торопился отворить. В это самое время, горничная Роза тоже возвращалась домой и, смеясь, смотрела на взбешенных рабочих, которых знала чуть не всех в лицо, так как сама была из Монсу. Она тоже подошла к двери и, стуча в нее кулаками, принудила, наконец, Ипполита отодвинуть засовы! И давно было пора, потому что едва Грегуары успели войти в дом, как камни снова градом полетели со всех сторон, и толпа, оправившись от впечатления, произведенного на нее этим неожиданным обстоятельством, завыла еще сильнее.

Войдя в прихожую, Роза все еще продолжала смеяться, как будто ее необыкновенно развеселило это приключение, и твердила испуганному Ипполиту:

— Они вовсе не злые; я их знаю!

Грегуар неторопливо повесил свою шляпу, помог жене снять толстую суконную мантилью и, наконец, сказал в свою очередь:

— Разумеется; в сущности, они вовсе не злобный народ… Накричатся до-сыта и потом пойдут ужинать с отличным аппетитом.

В это время Геннебо спускался со второго этажа. Он видел всю эту сцену и шел встречать гостей, как всегда, вежливый, спокойный и только более обыкновенного бледный. Теперь он уже совсем овладел собою, подавил свое личное горе и являлся просто хозяином дома и администратором, решившимся до конца исполнять свой долг.

— Вы знаете, — сказал он, — наши дамы еще не возвратились.

Только теперь, в первый еще раз, безпокойство овладело Грегуарами. Сесиль не возвратилась!.. Как же она возвратится, если шутки углекопов затянутся надолго?

— Я уже думал о том, как бы очистить улицу, — сказал Геннебо. — Но беда в том, что я здесь один и к тому же не знаю, куда послать слугу, чтобы он привел мне четверых солдат и капрала… Они живо разогнали бы всю эту сволочь!

Роза, остановившаяся в прихожей, осмелилась снова пробормотать:

— О, господин Геннебо, они вовсе не злые!

Директор покачал головою; шум на улице все усиливался, и слышно было, как камни глухо ударялись о стены дома.

— Да я ничего не имею против них; я очень хорошо знаю, откуда все это пошло, и надо быть такими дураками, как они, чтобы воображать, что нам весело усугублять их бедствия. Но дело в том, что я обязан возстановить порядок… И как подумаешь, что здесь есть где-то жандармы, а между тем я с самого утра не могу добыть себе ни одного солдата!..

Он приостановился и, обращаясь к г-же Грегуар, продолжал со своей обычной, несколько суровой вежливостью:

— Пожалуйста, не стойте здесь, пройдите в салон; там уже должны быть зажжены лампы.

Но в это время явилась наверх из подвального этажа страшно раздраженная кухарка и задержала их в прихожей еще на несколько минуть. Она объявила, что слагает с себя всякую ответственность за обед, так как до сих пор не привезено слоеное тесто, которое заказано пирожнику в Маршьене с тем условием, чтобы он доставил его сюда к четырем часам. Очевидно, пирожник остановился где-нибудь на дороге, испугавшись этих разбойников, а, может быть, они разграбили его корзины… Кухарка, казалось, уже видела, как слоеные пирожки окружены этими разбойниками где-то на дороге, позади кустарника, взяты приступом и перешли в голодные желудки трех тысяч человек, требующих хлеба. Во всяком случае она предупредила господина Геннебо, и предпочитает лучше бросить весь обед в огонь, чем испортить его по милости этой революции.

— Имейте немного терпения, — отвечал Геннебо. — Пока еще ничего не потеряно, и пирожник может еще явиться.

Повернувшись к госпоже Грегуар и отворяя дверь в салон, он вдруг увидел с удивлением, что в прихожей, на скамье, сидит какой-то человек, которого он сначала не заметил в стоявшем здесь полумраке. Геннебо снова приостановился, узнав Мэгра, страшно изменившагося под влиянием страха, бледного, ставшого диже как будто поуже в плечах.

— Как, это вы, Мэгра?.. Что вам нужно?

Мэгра встал. Он униженно принялся объяснять, что осмелился пробраться к господину директору, чтобы попросить помощи и защиты, в случае если разбойники нападут на его лавку.

— Но вы видите, что они угрожают и мне, и я сам совершенно беззащитен, — отвечал Геннебо. — Вы гораздо лучше сделали бы, если бы остались дома и охраняли ваши товары.

— О, я запер дом железными засовами и, кроме того, оставил там жену.

Директор видимо терял терпение и не скрывал своего презрения к этому человеку. Нечего сказать, славную защитницу представляет это тщедушное сознание, захиревшее от побоев!

— Во всяком случае, я ничего не могу сделать; постарайтесь сами защитить себя. И я вам посоветовал бы сейчас же идти домой, так как они опять начинают требовать хлеба… Слышите!

Действительно, шум опять усилился, и Мэгра показалось, что в этом хаосе криков, от времени до времени, выкрикивается и его имя. Возвратиться домой было уже нельзя, его непременно убили бы. С другой стороны, его терзала мысль о предстоящем ему разорении. Он прижался лицом к стеклянной двери и стоял неподвижно, весь дрожа, обливаясь потом, ожидая каждую минуту, что толпа ринется на его лавку.

Между тем Грегуары решились, наконец, перейти в салон; но Геннебо, принимавший своих гостей, повидимому, совершенно спокойно, никак не мог убедить их сесть. При каждом новом взрыве криков на улице, в эту комнату, закрытую ставнями и среди дня освещенную двумя лампами, словно врывался ужас и наполнял ее всю. Проходя сквозь толстую обивку стен, эти гневные крики становились глуше, доносились сюда в виде глухого рокота, но от этого они становились еще страшнее, казались какою-то неопределенною и именно поэтому ужасною угрозою. Однако, завязался разговор, преимущественно об этом непостижимом возмущении углекопов. Геннебо должен был сознаться, что не ожидал ничего подобного, и в самом деле сведения, доставлявшияся ему о положении дел, были до того неточны, что главным виновником всех безпорядков он считал Рассенёра и совершенно искренно говорил, что ясно видит во всей этой истории пагубное влияние кабатчика. Во всяком случае жандармы должны скоро прибыть: невозможно же, чтобы его оставили на произвол судьбы. Грегуары, с своей стороны, только и думали, что о дочери, бедняжка такая пугливая!

Может быть, увидев, что ехать сюда опасно, все они возвратились в Маригьен.

Прошло еще четверть часа самого тягостного ожидания. Шум на улице не утихал; стук камней, попадавших от времени до времени в закрытые ставни, походил на барабанный бой. Это положение становилось невыносимым, и Геннебо заговорил, что, наконец, он выйдет на улицу, один разгонит этих крикунов и пойдет навстречу карете. Вдруг Ипполит вбежал в салон, крича:

— Г-жа Геннебо там!.. Ее убивают!..

Чего боялся Негрель, то и случилось: карета не могла проехать рекильярским переулком, который тоже оказался наполненным грозными толпами. Тогда Негрель решил, что им следует привести в исполнение вторую половину его плана, то есть пройти пешком те сто метров, которые отделяют их от дома, и войти в него через маленькую садовую дверь, находящуюся вблизи служб. Конечно, садовник увидит их и во всяком случае кто-нибудь да найдется, чтобы отпереть им эту дверь… Сначала все шло отлично: г-жа Геннебо со своими гостьями благополучно добралась уже до маленькой двери в сад, как вдруг кто-то из толпы увидел их, сказал об этом женщинам, и те бросились в переулок. Все дело было испорчено. Двери никто не отпирал, и Негрель тщетно старался вышибить ее плечом. Боясь, что все возраставшая волна женщин наконец зальет их, он решился на последнее отчаянное средство — повел тетку и молодых девушек прямо сквозь толпу, в надежде, что, может быть, как-нибудь и удастся добраться до крыльца. Этот маневр произвел страшную суматоху: женщины с воплями шли за ними следом и намеревались окружить их, между тем как остальная толпа, все еще не понимая, в чем дело, и только удивляясь появлению среди неё этих нарядных барынь, отливала волною то вправо, то влево. Общее замешательство и недоумение было так велико, что произошло нечто необъяснимое: каким-то образом Люси и Жанна благополучно добрались до крыльца и проскользнули в дверь, полуотворенную горничною; г-же Геннебо тоже удалось пройти вслед за ними; Негрель вошел последним и запер дверь, вполне уверенный, что Сесиль прошла в дом прежде всех. Но её там не было; она исчезла. Девушка до такой степени перепугалась, что, вместо того, чтобы бежать к дому, повернула назад и кинулась в самую середину бушующей толпы.

Опущенная вуалетка скрывала лицо Сесили, и ее приняли сначала за г-жу Геннебо, потом за её приятельницу, жену соседнего заводчика, ненавидимого рабочими. Впрочем, кто бы она ни была, толпа прежде всего возмущалась тем, что на девушке было надето шелковое платье и меховая мантилья, что её шляпка украшалась дорогим белым пером. От неё пахло духами, на ней были надеты часы, и кожа у неё была нежная кожа «тунеядки», никогда не дотрогивавшейся до каменного угля.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Женщины теснились около неё, осыпали ее ругательствами и насмешками. Окруженная этими фуриями, Сесиль едва держалась на ногах от страха и, дрожа всем телом, двадцать раз повторяла одну и ту же фразу:

— Сударыни, пожалуйста прошу вас, не трогайте меня!..

Вдруг голос её оборвался, и она почувствовала, что чьи-то холодные пальцы сдавили ей горло. Это было дело старика Боньмора, к которому принесла ее людская волна. Отупевший от постоянной нищеты, полвека смиренно гнувший спину, он вдруг, казалось, опьянел от голода и словно обезумел от внезапно вспыхнувшей в нем какой-то необъяснимой, долго таившейся злобы. Этот старик, который спас на своем веку с дюжину товарищей, рискуя сам погибнуть вместе с ними под обвалом или от рудничного газа, вдруг почувствовал неопредолимую потребность схватить молодую девушку за её белую шею и задушить… Как в течение всего этого дня Боньмор не говорил ни слова, так и теперь он сжинал пальцами горло Сесили, молча, напоминая всем своим видом какое-то старое, немощное животное.

— Нет, нет! — вопили женщины. — Надо высечь ее!.. Высечь!..

Лишь только в доме директора увидели, что Сесиль осталась в толпе, Негрель и Геннебо отперли дверь и бросились на помощь девушке. Но около садовой решетки стояла такая густая толпа, что пройти было очень нелегко. Покуда директор и его племянник напрягали все силы, чтобы пробиться вперед, Грегуары, смертельно испугавшиеся за дочь, выбежали на крыльцо.

— Оставь ее, старина, это барышня из Пиолены! — вдруг воскликнула Магё, узнавшая Сесиль.

Этьен, возмущенный этим насилием над ребенком, тоже употреблял все усилия, чтобы вырвать у толпы её добычу. Вдруг его словно осенило вдохновение, и, размахивая топором, отнятым у Левака, он воскликнул:

— К Мэгра, черт возьми!.. Разнесем лавку Мэгра! Там есть хлеб!

Он ударил топором по закрытым ставням дома Мэгра. Магё, Левак и некоторые другие последовали за ним, но женщины не отставали от Сесили, и из рук Боньмора она перешла в руки Брюле. Одежда девушки начала уже трещать, как вдруг в толпу врезался человек верхом на лошади, стегая хлыстом тех рабочих, которые не успевали очистить ему дорогу.

— А, канальи, теперь вы принялись за наших дочерей!..

Это был Денолен, приехавший на обед к директору. Он соскочил на землю, охватил Сесиль за талию одною рукою, а другою быстро двинул вперед лошадь, направляя ее, как живой клин, в середину толпы, поневоле разступавшейся перед ним. Между тем борьба около садовой решетки все еще продолжалась. Денолен направился прямо туда, давя лошадью столпившихся углекопов, и ему удалось добраться до крыльца как раз в то время, когда положение Геннебо и Негреля, осыпаемых проклятиями и ударами, становилось крайне опасным. Негрель взял Сесиль, лишившуюся чувств, и понес ее в дом, а Денолен, прикрывая своим массивным телом Геннебо, помог ему добраться до крыльца. Вдруг брошенный кем-то камень едва не раздробил Денолену плечо.

— Так! — крикнул он. — Вы переломали мои машины, а теперь хотите переломать мне кости!

Он быстро захлопнул дверь, и тотчас раздался стук камней, полетевших в нее.

— Что за бешеные! — продолжал он. — Еще две секунды, и они разбили бы мне голову, как какую-нибудь пустую тыкву… Как прикажете их теперь образумить? Они не в состоянии ни выслушать, ни понять чего бы то ни было. Перебить их только и остается…

Грегуары плакали от радости, видя, что Сесиль приходит в чувство и не получила даже ни одной царапинки; только пропала её вуалетка. Но страшное волнение, только-что пережитое стариками, овладело ими с новою силою, когда они увидели перед собою свою кухарку Мелани и услышали, что толпа хотела разрушить Пиолену. Эта обезумевшая от страха женщина прибежала уведомить о происшедшем своих господ. Никем не замеченная, она прошла во время суматохи в отпертую дверь, и теперь в её безконечном разсказе единственный, брошенный Жанлином, камень, разбивший всего только одно стекло, превращался в целую правильную канонаду, от которой растрескались стены дома… Мысли Грегуаров совсем перепутались. Дочь их хотели задушить, дом — разрушить… Неужели, в самом деле, эти углекопы могут иметь что-нибудь против них, Грегуаров, так скромно живущих их трудом?

Горничная, принесшая полотенце и одеколон, повторяла:

— Все-таки это очень смешно… Ведь они вовсе не злые…

Г-жа Геннебо сидела бледная, еще не оправившись от волнения, и могла только улыбнуться Негрелю, когда его начала поздравлять, как спасителя Сесили: теперь уже как-то выходило, что спас ее именно он, а не Денолен. Грегуары особенно горячо благодарили молодого человека, и казалось, что теперь вопрос о его женитьбе можно считать уже совершенно поконченным. Геннебо, молча, смотрел то на жену, то на её любовника, которого он недавно собирался убить, то на Сесиль, и не думал о том, что эта девушка, без сомнения, скоро освободит его от Негреля. Но мысль об этом освобождении не радовала теперь Геннебо: он боялся, что его жена спустится тогда еще ниже, снизойдет, может быть, до какого-нибудь лакея.

— Ну, а вы что, малютки? — обратился Денолен к дочерям. — Вам не переломали костей?

Люси и Жанна, весело смеявшияся теперь, сознались, что порядочно натерпелись страха, но все-таки довольны, что видели все это.

— Чорт возьми! вот так денек! — продолжал отец. — Если вы вздумаете выходить замуж и захотите, чтобы у вас было приданое, то заработывайте его теперь сами… Да еще имейте в виду, что вам, может быть, придется кормить и меня.

Он шутил, но голос его дрожал, и когда дочери бросились к нему на шею, на глазах у него навернулись слезы.

Геннебо слышал эти грустные слова Денолена, и лицо директора все более и более оживлялось. Итак, этот человек сам сознается, что он разорен… Следовательно, вандамские копи перейдут, наконец, в руки к компании Монсу, и благодаря этому счастливому случаю, он опять может возвратить себе доверие членов правления, пошатнувшееся за последнее время. Геннебо, казалось, ожил. Каждый раз, когда какое-нибудь новое горе омрачало его семейную жизнь, он как будто искал облегчения от него в своей службе, и казалось, что это суровое исполнение того, что он считал своим долгом, несколько вознаграждало его за утрату личного счастья.

Мало-по-малу общество успокоилось, и в несколько душном от спущенных портьер салоне, освещенном ровным светом двух ламп, наступила та тишина, которая обыкновенно воцаряется после сильного возбуждения. Но что же такое происходит там, на улице? Крикуны умолкли; камни не стучат более по стенам дома; слышны только глухие удары, — удары топора по дереву, раздающиеся где-то вдали. Все заинтересовались, что такое там делается, и мужчины, выйдя в прихожую, смотрели на улицу через стеклянную дверь, а дамы решились подойти в решетчатым ставням окон первого этажа.

— Видите ли вы этого мошенника Рассенёра? — спросил Геннебо, обращаясь в Денолену. — Вон он стоит напротив, в дверях кабака… Я чувствовал, что это дело его рук!..

Однако, не Рассенёр, а Этьен взламывал топором дверь лавки Мэгра и возбуждал своих товарищей. «Разве товары, находящиеся здесь, не принадлежат углекопам? Разве они не имеют права отнять свою собственность у вора, так долго обкрадывавшого их, так долго морившого их голодом и постоянно служившого не им, а компании?..» Мало-по-малу толпа отхлынула от дома директора и собралась около лавки, обреченной на разграбление. Снова раздались крики: «Хлеба! Хлеба! Хлеба!», а за этою дверью, конечно, есть довольно хлеба. Наступало какое-то бешенство от голода, как будто люди вдруг почувствовали, что не могут долее оставаться без хлеба и все перемрут здесь же, на дороге. Они до того теснились около лавки, так напирали на двери, на ставни, что Этьен, взмахивая своим топором, каждый раз думал со страхом, что непременно кого-нибудь поранит.

Из прихожей директора Мэгра ушел сначала в кухню, но там ничего не было слышно, и ему стало мерещиться, что толпа уже грабит его лавку. Он вышел из кухни, разсчитывая спрятаться лучше где-нибудь на дворе, как вдруг до него долетел треск выламываемой двери и яростный вопль толпы, в котором слышалось и его имя. Так это не сон… Если он и не видел этой толпы, то, по крайней мере, слышал ее и, по доносившемуся до него шуму, мог следить за её действиями. В ушах у него страшно шумело; каждый удар топора попадал ему, казалось, прямо в сердце. Вот одна петля отскочила: — еще две минуты — и лавка будет разграблена. Мэгра как будто видел уже этот грабеж: разбойники ворвались в лавку, разбили ящики, опорожнили мешки, все съели, все выпили, разнесли дом и не осталось ничего, даже палки, с которою он Мэгра, мог бы идти по деревням просить милостыни. Нет, он не допустит до этого и лучше оставит там свою шкуру. В одном из боковых окон своего дома Мэгра увидел бледное лицо жены, которая с немою покорностью судьбе следила за тем, что совершалось перед дверьми лавки. Недалеко от этого окна находился сарай, на крышу которого можно было взобраться по решетчатому забору, огораживавшему сад директора, и затем, карабкаясь по черепицам, уже не трудно было добраться и до окна. Мэгра задумал этим путем возвратиться в свою лавку, которую, как он видел теперь, ему ни в каком случае не следовало и покидать. Добравшись до неё, он, может быть, еще успеет загородить дверь мебелью, успеет принять какия-нибудь другия героические меры: будет лить сверху на толпу кипящее масло, зажженный керосин… Но это страшное желание отстоять свое добро боролось в нем с трусостью и в конце концов последняя уже брала верх, как вдруг раздавшийся в это время особенно сильный удар топора заставил Мэгра решиться. Жадность победила. Он и его жена скорее прикроют мешки своими телами, чем отдадут из лавки хоть один хлеб.

Почти тотчас раздались крики:

— Смотрите, смотрите!.. На крыше кот!.. Кот!..

Толпа увидела Мэгра на крыше сарая. Лихорадочно возбужденный лавочник, несмотря на толщину, проворно влез на решетчатый забор, затрещавший под ним, и уже полз по крыше, стараясь добраться до окна. Но крыша была очень крута, толстое брюхо мешало ему ползти, ногти, которыми он цеплялся за черепицу, обламывались. Все-таки он добрался бы до верху, если бы его не охватила страшная дрожь при мысли, что вот сейчас в него полетят камни из толпы, продолжавшей кричать внизу:

— Кот!.. Кот!.. Бейте его!..

Вдруг руки его оборвались, и он покатился вниз, как шар, перевалился через желоб и упал поперек забора так несчастливо, что тотчас свалился не в сад, а на улицу. Падая, он ударился головою о выдающийся угол столба; брызнул мозг — и Мэгра не стало. Жена его попрежнему стояла вверху, у окна и смотрела на улицу.

Сначала толпа оцепенела. Топор вывалился из рук Этьена; Магё, Левак и другие забыли о лавке и не сводили глаз с забора, по которому бежала тоненькая красноватая струйка. Крики замерли, и глубокое молчание наступило среди все увеличивавшейся темноты.

Затем крики опять начались. Их подняли женщины, вдруг словно опьяневшие при виде крови.

— Есть же справедливый Бог!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Мертвец лежал на спине, смотря широко раскрытыми, неподвижными глазами на безпредельное небо, с которого уже спускалась ночь.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Женщины бродили вокруг трупа, словно волчицы, вынюхивавшия что-то. Им нужно было придумать какое-нибудь такое оскорбление, такое зверство, которое, наконец, облегчило бы их злобу.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ни Этьен, ни Магё не успели помешать этим фуриям и стояли в остолбенении перед ними. Из двери кабака Тизон высунулись головы сидевших там людей. Потрясенный этой сценой, Рассенёр был бледен, как полотно; Захарий и Филомена онемели перед совершившимся на их глазах; старики Боньмор и Мук неодобрительно покачивали головами; один только Жанлин, видимо, веселился, подталкивал Бебера и заставлял смотреть Лидию. Женщины прохаживались взад и вперед, подходили к дому директора и снова возвращались. Дамы, стоявшия за решетчатыми ставнями, вытягивали шеи, так как забор скрывал от них начало этой сцены и, к тому же сделалось уже настолько темно, что трудно было различать предметы.

— Что они такое несут? — спросила Сесиль, осмелившаяся заглянуть сквозь ставню.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Девушки побледнели и более не разспрашивали ни о чем, молча следя широко открытыми глазами за проходившими мимо окна женщинами.

Этьен снова взмахнул было топором над дверьми лавки, но смущение, овладевшее толпой, не проходило и она не двигалась: труп лавочника преграждал ей дорогу и защищал свой дом. Многие из рабочих отступили назад, как будто смерть Мэгра удовлетворила и усмирила их. Магё стоял, мрачно потупившись, как вдруг услышал, что кто-то торопливо зашептал ему на ухо, чтобы он скорее уходил. Обернувшись,

Магё увидел Катерину, черную, запыхавшуюся, все в той же мужской куртке на плечах. Он оттолкнул ее, не желая ничего слушать, и погрозился прибить… Тогда девушка, казалось, пришла в отчаяние, постояла с секунду в нерешимости и затем бросилась к Этьену.

— Спасайся, спасайся!.. Сейчас придут жандармы!

Он тоже прогнал ее и обругал, весь вспыхнув при воспоминании о полученных от неё пощечинах. Но Катерина не отставала, вырвала у него топор и, ухватившись за молодого человека обеими руками, потащила его за собою с непреодолимой силой.

— Говорю тебе, что сейчас придут жандармы!.. Слушай… Если ты хочешь знать, то это Шаваль сбегал за ними и ведет их сюда. Мне это показалось отвратительным и я побежала к вам… Беги, я не хочу, чтобы тебя взяли!

Катерина продолжала тащить его за собою, и в это время действительно послышался вдалеке тяжелый топот лошадей, скакавших в галоп. Раздались крики: «Жандармы! Жандармы!» Рабочие кинулись в разсыпную, кто куда успел, и в две минуты улица опустела, словно очищенная налетевшим ураганом, только труп Мэгра лежал темным пятном на белой от мороза земле. В дверях кабака Тизон остался один Рассенёр и с облегченным сердцем, с видимою радостью на прояснившемся лице смотрел в ту сторону, откуда приближалась вооруженная сила. Город все еще казался совсем пустынным: нигде не видно было огней, двери и окна домов были наглухо заперты, а за этими ставнями и засовами перепуганные буржуа стучали зубами от страха и обливались потом. Вся равнина окуталась густым мраком, и нигде не виднелось иного света, кроме пламени доменных и коксовых печей, сиявшого вдалеке на печальном небе. Тяжелый топот лошадей, скакавших во весь опор, слышался все ближе и ближе и, наконец, жандармы подъехали к дому директора темною, неясною массою. Вслед за ними приехала и посланная под их охраною тележка пирожника из Маршьена. Лишь только она остановилась, из неё выскочил поваренок и с самым спокойным видом принялся распаковывать свои корзины с слоеным тестом и пирожками.