IV.

Толпа углекопов разливалась по дороге, через свекловичные поля, по гладкой, побелевшей от мороза равнине, освещенной бледными лучами зимнего солнца.

Когда прошли Фурш-о-Бёф, Этьен принял командование над людьми, отдавал на ходу приказания и устраивал порядок шествия. Впереди всех ковылял Жанлин, извлекая из своего рожка самые варварские звуки; за ним, в первых рядах, шли женщины; у некоторых в руках были палки; глаза Магё приняли какое-то дикое выражение и, казалось, высматривали вдали обещанный идеальный город, в котором будет царствовать справедливость; Брюле, Левак и Мук шагали, точно солдаты, идущие на войну. Они посмотрят, осмелятся ли на них напасть жандармы, если попадутся им навстречу… За женщинами шли мужчины, шли без всякого порядка, как стадо, растянувшись длинным и все еще увеличивающимся хвостом, над которым, словно щетина, торчали железные полосы, захваченные рабочими. У одного только Левака был топор, блестевший на солнце своим лезвием. В самом центре шел Этьен, ни на минуту не сводя глаз с Шаваля, которому он велел идти перед собою. За Этьеном следовал мрачный и озабоченный Магё и безпрестанно поглядывал на Катерину, которая, одна из женщин, шла в толпе мужчин, решившись не покидать своего возлюбленного и защитить его в случае надобности. Волосы на обнаженных головах развевались от ветра; топот ног, обутых в деревянные башмаки, походил на топот животных, и казалось, что под дикие звуки рожка Жанлина двигается какое-то стадо.

Но вдруг из толпы поднялись новые крики:

— Хлеба! Хлеба!

Был уже полдень. С самого начала стачки, то есть в течение уже шести недель, люди жили впроголодь, и теперь, после ходьбы по полям и дорогам, голод почувствовался еще сильнее. Небольшие куски хлеба, съеденные утром, и несколько штук каштанов, которые принесла Мук, не могли насытить людей на целый день: они хотели есть, и к здобе против изменников присоединилось теперь еще страдание от голода.

— На копи!.. Конец работе!.. Хлеба!..

Этьен, который, выходя из дому, отказался от своей доли хлеба, почувствовал теперь нестерпимую резь в груди и дрожал от холода. Он не жаловался, но от времени до времени почти машинально брался за свою тыквенную бутылку и выпивал глоток можжевеловой водки, говоря себе, что необходимо подкрепиться, чтобы довести дело до конца. Щеки его раскраснелись, в глазах загорался огонек, однако же, Этьен все еще не терял головы и намеревался по возможности избегать всяких безполезных насилий.

Когда дошли до дороги в Жуазёль, один вандамский углекоп, присоединившийся к толпе по злобе на Денолена, увлек товарищей направо, крича:

— Идем на копи Гастон-Мари! Надо остановить помпу!.. Пусть вода разрушит Жан-Бар.

Этьен умолял не трогать помпы. К чему разрушать подземные галереи?.. Как ни много злобы накопилось в его сердце, оно все-таки было сердце рабочого и возмущалось против разрушения того, что было создано их руками. Магё тоже находил, что несправедливо вымещать свою злобу на машине. Но толпа уже начала поворачивать направо, вандамский углекоп продолжал кричать, что надо идти на Гастон-Мари, и Этьену следовало во что бы то ни стало перекричать его:

— На копи Миру! Там изменники работают! На копи Миру! На копи Миру! — закричал Этьен.

Жестом руки он как бы отбросил толпу на дорогу влево; Жанлин снова занял свое место во главе всех и затрубил еще громче. Произошла страшная сумятица, но все-таки на этот раз копи Гастон-Мари были спасены.

Четыре километра до Миру рабочие прошли в полчаса; они теперь почти бежали по безконечной равнине, пересеченной здесь каналом, который разстилался по ней, как длинная ледяная лента. Только одни деревья по его берегам, обнаженные, покрытые инеем и казавшияся какими-то гигантскими канделябрами, нарушали однообразие равнины, разстилавшейся, как море, до самого горизонта. Монсу и Маршьен не было видно и кругом разстилалась одна безпредельная гладь.

Дойдя до копей, рабочие увидели надсмотрщика, вышедшого к ним навстречу и стоявшого на подмостках просевального сарая. Все очень хорошо знали старейшого из надсмотрщиков Монсу, старика Кандьё, с белым безкровным лицом, с белыми волосами. Старику было уже семьдесят лет, и он являл собою своего рода чудо среди недолговечных углекопов.

— Зачем вы сюда пришли, буяны? — закричал он.

Толпа остановилась. Теперь перед нею находился уже не хозяин, а товарищ, и чувство уважения сдерживало углекопов перед этим стариком-рабочим.

— Под землею есть люди; прикажи им бросить работу, — сказал Этьен.

— Да, есть люди, — отвечал Кандьё, — около шести дюжин; остальные испугались вас, злые черти!.. Но я вас предупреждаю, что никто из моих людей не бросит работы прежде назначенного часа, или вам придется иметь дело со мною!

Раздались проклятия; задние ряды напирали на передние, и вся толпа двинулась вперед. Надсмотрщик проворно сошел с подмосток и загородил собою дверь.

Тогда к старику обратился Магё, думая вразумить его:

— Старина, мы поступаем по праву. Если мы не заставим всех углекопов действовать за одно с нами, то как же нам добиться, чтобы стачка сделалась всеобщею?

Кандьё некоторое время молчал. Очевидно, его познания в делах этого рода были не обширнее познаний самого Магё. Наконец, старик отвечал:

— Я не оспариваю вашего права, но знаю также и приказ, данный мне… Я здесь один… Люди должны работать в галереях до трех часов, и они будут там работать до назначенного срока.

Последния слова его затерялись в поднявшихся криках. Ему грозили кулаками; женщины совсем оглушили его и обступили со всех сторон так близко, что он чувствовал на своем лице их горячее дыхание. Но старик твердо держался на своем посту, высоко подняв голову с белыми, как снег, волосами и белою бородою. Одушевление придало такую силу его голосу, что он явственно был слышен посреди поднявшагося гама.

— Чорт возьми, я вас не пущу!.. Я скорее умру, чем позволю вам дотронуться до канатов, и это также верно, как то, что нас освещает солнце!.. Не напирайте же, или я на ваших глазах брошусь в шахту!

Толпа заколыхалась, приостановилась и затем невольно отступила. Кандьё продолжал:

— Какая свинья не поймет этого?.. Я такой же рабочий, как и вы… Мне приказано охранять копи, и я охраняю их!

Кандьё не умел сказать ничего больше, и этот старик, с бедною и узкою мыслью, с глазами, тусклыми от подземного мрака, окружавшого его в течение полустолетия, упрямо твердил только о своем долге, который он твердо решился исполнить. Углекопы с волнением смотрели на него и ощущали в своих сердцах словно отголоски всего того, что он говорил; в них самих жили: и это сознание своего долга, и чувство братства, и готовность на самопожертвование в решительную минуту. Кандьё, думая, что все еще не убедил их, повторил:

— Я брошусь на ваших глазах в шахту!

Толпа снова дрогнула и отступила назад. Затем люди повернулись в копям спинами и пошли по дороге направо, снова растянувшись длинным хвостом посреди полей. Опять послышались крики:

— На копи Магдалина!.. На копи Крев-кёр!.. Конец работам!.. Хлеба, хлеба!..

В то время, когда толпа пустилась в путь, в центре её завязалась было драка: говорили, что Шаваль хотел воспользоваться происшедшим замешательством и собирался скрыться. Этьен схватил его за руку и грозился переломать ему ребра, если он вздумает устроить какую-нибудь изменническую проделку. Шаваль отбивался, с бешенством говоря:

— К чему все это? Разве человек не волен делать, что хочет?.. Я совсем окоченел в моем пальто, и мне необходимо вымыться. Пусти меня!

В самом деле, слой угольной пыли был словно приклеен потом к его коже и раздражал его, а легкое пальто слишком плохо защищало от холода.

— Молчи, а не то мы сами тебя вымоем, — отвечал Этьен. — Никто не заставлял тебя вчера высовываться вперед.

Толпа продолжала подвигаться дальше. Этьен повернулся, наконец, к Катерине, которая попрежнему шла среди мужчин. Ему было тяжело видеть ее подле себя, такую жалкую, дрожащую от холода в своей мужской куртке на плечах и в покрытых грязью панталонах. Она должна была умирать от усталости и, однако же, все-таки не отставала и шла вместе с прочими.

— Тебе следовало бы идти домой, — сказал, наконец, Этьен.

Катерина, казалось, не слышала его слов. В её глазах, встретившихся с глазами Этьена, блеснуло на мгновение что-то вроде упрека. Но она даже и не приостановилась. Зачем он хочет, чтобы она оставила Шаваля одного? Правда, её влюбленный не особенно ласков с нею и даже бивал ее не один раз, но все-таки это первый человек, которого она полюбила… Мысль, что на этого одного человека напала целая толпа, более чем в тысячу человек, возмущала Катерину, и она решинась защищать Шаваля даже не из нежного чувства, а просто из гордости.

— Уходи! — сердито повторил Магё.

Приказание отца заставило ее на минуту замедлить шаги. Девушка дрожала, и слезы навертывались на её глазах, но затем, несмотря на привычку повиноваться отцу, она опять ускорила шаги и заняла прежнее место. После этого ее оставили в покое.

Толпа пересекла дорогу в Жуазёль, прошла немного по дороге в Кру и затем повернула по направлению к Куньи. Теперь на горизонте виднелись линии заводских труб. Углекопы проходили мимо низеньких домиков двух селений рабочих, — «Двухсот-Двадцатого» и «Семидесятого», — и при звуках рожка, при криках толпы, из домов выходили целые семьи, мужчины, женщины, дети — и присоединялись к товарищам. Когда углекопы подходили к копям Магдалина, их было уже, по крайней мере, полторы тысячи человек. Дорога шла немного под гору, и прежде чем попасть на площадь, занимаемую копями, эта шумная людская волна должна была обогнуть насыпь.

В это время было не более двух часов, но надсмотрщики, предупрежденные о приближении толпы, поспешили вывести рабочих из подземных галерей и когда толпа прошла на копи, под землю оставалось всего человек двадцать, да и тех сейчас же доставил на верх подъемный ящик. Они немедленно бросились бежать, преследуемые летевшими в них камнями; двух рабочих побили, у третьего оторвали рукав от куртки.

Эта охота за людьми спасла копи: ни канаты, ни паровики не были попорчены. Волна уже отхлынула дальше, к соседним копям.

Крев-кёр находился от копей Магдалина на разстоянии только пятисот метров. Там толпа застала рабочих в ту самую минуту, когда они только что начали подниматься из шахты. Женщины поймали одну откатчицу и, при громком хохоте мужчин, высекли ее, предварительно разорвав на ней всю одежду; мальчишек-подростков угощали оплеухами; забойщики спасались бегством, с синяками на боках и с разбитыми до крови носами. Под влиянием голода, злобы против изменников-товарищей, давно накопившейся жажды возмездия, мыслей о тяжелом труде, так дурно оплачиваемом, толпа все более и более ожесточалась, сильнее и сильнее безумствовала. Крики становились громче, яростнее. Принялись было перепиливать канаты, но напилок так плохо действовал, что толпе, которою овладело лихорадочное стремление идти все дальше, вперед и вперед, скоро надоела эта медленная работа. Ограничились тем, что сломали кран в паровике и вылили несколько ведер воды в устья печей, вследствие чего растрескались чугунные решетки.

Затем решили идти на копи Сен-Тома. Рабочие на этих копях были так хорошо дисциплинированы, что не приняли никакого участия в стачке, и теперь все они, то есть: человек около семисот, должны были находиться на работе. Это выводило из себя толпу, и она намеревалась дать изменникам настоящее сражение, принять их в дубины и посмотреть, кто останется победителем. По вдруг пронесся слух, что копи Сен-Тома охраняются теми самыми жандармами, над появлением которых так подсмеивались сегодня утром. Откуда это узнали? Кто мог сообщить это известие? Кто видел жандармов в Сен-Тома?.. По всей вероятности, это известие донеслось по воздуху, но все-таки толпа струсила и решилась идти лучше на Фётри-Кантель. Словно помешанные, все тотчас же бросились на другую дорогу, стуча башмаками и крича: «На копи Фётри-Кантель! На копи Фётри-Кантель! Там этих подлецов работает, должно быть, человек четыреста! Посмеемся же мы над ними»!.. Эти копи находились километрах в трех от Крев-Кёр и скрывались в лощине, недалеко от реки Скарп. Толпа уже поднялась на платриерский пригорок, возвышавшийся позади дороги в Боньи, как вдруг кто-то, так и оставшийся неизвестным, высказал предположение, что в Фётри-Кантель поставлены, пожалуй, драгуны. Тотчас всю толпу, от передних до задних рядов, облетели эти слова, но уже не в виде предположения, а как положительный факт, что в Фётри-Кантель стоят драгуны. Люди в нерешительности пошли тише; мало-по-малу ими начала овладевать паника, как будто носившаяся в воздухе этой, оцепеневшей за время стачки, местности, по которой они рыскали с утра. Как это могло случиться, что они до сих пор нигде не натыкались на солдат? И одно то, что их действия оставались столько времени безнаказанными, наводило углекопов на мысль, что, по всей вероятности, скоро им придется расплатиться за все.

Откуда-то, неизвестно из чьих уст, раздались новые крики и дали толпе иное направление:

— На копи Виктория! На копи Виктория!

Стало быть, эти копи не заняты ни драгунами, ни жандармами? Никто не знал этого, а между тем все были, казалось, совершенно уверены в том, что там нет солдат. Углекопы повернули назад, спустились по направлению к Бомону и прошли прямо через поля, чтобы скорее попасть на дорогу в Жуазёль. Железная дорога загораживала им путь; они сломали загородки и перешли через полотно. Теперь толпа приближалась к Монсу; почва становилась еще ровнее, свекловичные поля разстилались впереди, как море, до самых черневших вдали домов Маршьена.

На этот раз приходилось пройти добрых пять километров, но возбуждение было так велико, что люди совсем не чувствовали, до какой степени они устали, как разбиты и измождены их ноги. По дороге, проходившей через селения рабочих, к толпе присоединялись все новые и новые товарищи, и когда она перешла по мосту Магаш через канал и подошла к копям Виктория, в ней было две тысячи человек. Был четвертый час, поэтому углекопы Виктории уже кончили работу, и в подземных галереях не оставалось ни одного человека. Обманувшаяся в своих разсчетах толпа разразилась угрозами и сорвала свое сердце на явившихся на работу землекопах, осыпав их целым градом камней. Затем она разсыпалась по пустынным копям и, разозленная тем, что ей не удалось разбить физиономии ни одному изменнику, набросилась на неодушевленные предметы. Давно накипевшая и с каждым днем увеличивавшаяся злоба искала теперь какого-нибудь исхода; воспоминания о целом длинном ряде годов, прожитых впроголодь, возбуждали в них дикую жажду убийств и разрушения.

Этьен заметил, что позади одного сарая рабочие нагружают на телегу уголь.

— Уйдете ли вы! — крикнул он им. — Не трогать ни одного куска угля!

На его зов прибежало около сотни углекопов, и рабочие, нагружавшие уголь, едва-едва успели спастись бегством. Лошадей выпрягли, нахлестали, и они, как бешеные, умчались прочь; телегу опрокинули, оглобли сломали.

Левак набросился со своим топором на столбы, поддерживавшие подмостки, и хотел срубить их, но они держались крепко, и тогда ему пришло в голову разрушить весь рельсовый путь, который проходил с одного конца копей до другого. Тотчас вся толпа принялась за эту работу. Магё вооружился полосой железа и, действуя ею, как рычагом, вытаскивал чугунные подушки, скреплявшие рельсы. В это время Брюле увлекла женщин в ламповую комнату; все они, вооружившись палками, принялись бить лампы, и скоро весь пол этой комнаты покрылся их обломками и битыми стеклами. Вышедшая из себя Магё размахивала палкою с таким же остервенением, как и Левак.

Все перепачкались в масле. Мук вытирала руки о свою юбку и хохотала, что до такой степени вымазалась, а Жанлин вздумал пошутить и вылил ей масло из лампы за спину.

Но все это не могло утолить голода. Пустые желудки напоминали о себе все настойчивее, и скоро из всех других криков выделился и пронесся в воздухе жалобный вопль:

— Хлеба! Хлеба! Хлеба!

Один старый надсмотрщик держал на копях Виктория лавочку. Теперь он скрылся куда-то, по всей вероятности, со страха, и бросил на произвол судьбы свое заведение. Когда женщины покончили с лампами, а мужчины перепортили все рельсы, толпа принялась осаждать лавку, и скоро её закрытые ставни разлетелись в дребезги. Однако, хлеба в ней не оказалось, а было только два куска сырого мяса и мешок картофеля. Шаря по всем углам, толпа открыла пятьдесят бутылок можжевеловой водки, и тотчас все они исчезли, как капля воды, всосанная песком.

Тыквенная бутылка Этьена была уже пуста, и теперь он мог наполнить ее снова. Мало-по-малу самое нехорошее опьянение, опьянение человека голодного, овладело им, и глаза у него налились кровью, зубы оскалились, как у волка, и блестели между побледневшими губами. Вдруг он увидел, что Шаваль, воспользовавшись суматохою, скрылся. Этьен начал ругаться, люди пустились на поиски и скоро нашли Шаваля в складе бревен, где он притаился вместе с Катериной.

— О, дьявол, ты теперь прячешься! — ругался Этьен. — В лесу, на сходке, ты требовал, чтобы машинисты приняли участие в стачке и остановили помпы, а теперь замышляешь насолить нам! Хорошо же, чорт возьми, мы опять пойдем на копи Гастон-Мари, и я тебя заставлю собственными руками сломать там помпу! Да, ты ее разрушишь!

Он был совсем пьян и сам повел теперь толпу ломать ту самую помпу, которую спас всего несколько часов тому назад.

— На копи Гастон-Мари! На копи Гастон-Мари!

Раздались одобрительные крики, и толпа пустилась в путь, между тем как Шаваль, которого держали за плечи и толкали вперед, все твердил, что ему надо вымыться.

— Уходи же отсюда! — крикнул Магё Катерине, всюду следовавшей за своим возлюбленным.

На этот раз она даже не приостановилась и, взглянув на отца горящими глазами, пошла за Шавалем.

Толпа снова растянулась по равнине и пошла назад, по тем же длинным, прямым дорогам и безконечно раскинувшимся полям, по которым проходила немного времени назад. Было четыре часа; солнце уже склонялось к горизонту, и ложившияся на мерзлую землю тени бегущих людей становились все длиннее и длиннее.

Миновали Монсу, поднялись выше, на дорогу в Жуазёль, и, чтобы не делать крюка, пошлю не через Фурш-о-Бёф, а мимо Пиолены. Грегуаров не было дома; они пошли отдать визит нотариусу и уже от него хотели отправиться на обед к Геннебо, где их должна была ожидать Сесиль. Пустынная липовая аллея, огород и обнаженные деревья сада казались как бы погруженными в глубокий сон. В доме незаметно было ни малейшого движения; стекла в наглухо закрытых окнах запотели, свидетельствуя этим, как тепло было в комнатах, и от всего этого жилища веяло миром и довольством, хорошими постелями, сытным столом и спокойным счастием.

Толпа, не останавливаясь, мрачно посматривала на Пиолену с её решетками и стенами, усыпанными сверху донышками битых бутылок. Снова раздались крики:

— Хлеба! Хлеба! Хлеба!

Только две громадные рыжия датские собаки отзывались на эти крики свирепым лаем, становясь на задние лапы и раскрывая свои широкие пасти. Этот шум привлек к окнам двух женщин, кухарку Мелани и горничную Гонорину. Увидев сквозь спущенные занавеси эту валившую толпу дикарей, они вспотели от страха и помертвели, а когда камень, единственный, брошенный из толпы камень, разбил стекло в одном из окон, обе женщины упали на колени и сочли себя уже убитыми. Это было дело рук Жанлина, который устроил себе из обрывка веревки пращу и, проходя мимо Пиолены, послал маленькое приветствие Грегуарам. Доставив себе это удовольствие, он снова принялся дуть в рожок, и толпа мало-по-малу скрылась вдали, продолжая кричать:

— Хлеба! Хлеба! Хлеба!

Когда она пришла на копи Гастон-Мари, в ней было уже две с половиною тысячи человек. Они, казалось, обезумели и, со стихийною яростью низринувшагося потока, разбивали и разрушали все, попадавшееся навстречу. Час тому назад, на копи приходили жандармы, но, сбитые с настоящого пути разсказами крестьян, ушли по направлению к Сен-Тома и при этом так торопились, что даже не оставили на Гастон-Мари ни одного человека на всякий случай, для охранения копей. В каких-нибудь четверть часа огни были залиты, пар выпущен, все строение наводнены людьми и разгромлены. С особенною яростью накинулись на помпу. Углекопам мало было того, что она остановилась, и они набросились на нее, как на живое существо, которое непременно надо было убить.

— Тебе принадлежит первый удар! — твердил Этьен, вкладывая молоток в руку Шаваля. — Ну, ведь ты клялся быть вместе с другими!

Шаваль невольно отступил назад, весь дрожа. В толкотне молоток выбили у него из рук, и товарищи, которым надоело ждать, принялись сами разрушат помпу, колотя по ней железными брусьями, кидая в нее кирпичами, всем, что только попадалось под руку. Иные просто ломали об нее палки. Гайки выскакивали, медные и стальные части распадались, точно изломанные члены. Наконец, сильный удар киркой раздробил чугунный корпус машины, из неё хлынула вода, вылилась, и затем, точно предсмертная икота, послышалось последнее бульканье.

С помпой было покончено. Обезумевшая толпа вышла из строений и теснилась позади Этьена, который не выпускал из рук Шаваля.

— Смерть изменнику! В шахту его! В шахту!

Несчастный Шаваль, посиневший от страха, что-то бормотал в свое оправдание и безпрестанно возвращался к овладевшей им безумной idée fixe, что ему необходимо вымыться.

— Постой, если это тебе так нужно, — сказала Левак, — вот тебе и ванна!

Вода, просачивавшаяся из помпы, образовала на земле большую лужу, которая теперь стояла вся белая от покрывавшого ее толстого слоя льда. Проломили лед, толкнули Шаваля к луже и заставили его окунуть голову в холодную ледяную воду.

— Окунайся же! — повторяла Брюле. — Окунайся, проклятый, или мы сами выкупаем тебя!.. А теперь, пей; да, да, пей, как скотина; лакай языком!..

Он должен был стать на четвереньки и пить. Толпа смеялась злым, жестоким смехом. Одна женщина выдрала его за уши, другая бросила ему в лицо горсть свежого навоза, который подобрала на дороге. Старенькое пальто Шаваля было все в лохмотьях и едва держалась на плечах; он угрюмо высматривал, нельзя ли убежать.

Магё, и муж, и жена, тоже толкали и оскорбляли его, вымещая теперь свою старую злобу против него; даже Мук, обыкновенно остававшаяся добрым товарищем для своих прежних возлюбленных, и та относилась к нему, как к ни на что не годному человеку. Этьен остановил ее.

— Довольно! Нет надобности вмешиваться всем в это дело… Если ты хочешь, мы покончим наши счеты вдвоем, — обратился он к Шавалю.

Кулаки Этьена сжимались, в глазах светилась зверская жажда крови. Он совсем опьянел и чувствовал потребность убить кого-нибудь.

— Готов ли ты? Одному из нас надо лечь мертвым на месте… Дайте ему нож, а у меня есть свой…

Выбившаяся из сил Катерина с ужасом смотрела на него. Ей припомнились теперь его откровенные признания в первый день их знакомства, когда он разсказывал, что у них в роду все пьяницы, что, по милости этого, весь его организм отравлен алкоголем, и что достаточно ему вылить рюмки три водки, чтобы у него немедленно явилась потребность кого-нибудь съесть. Вдруг она подскочила к нему, ударила его обеими руками по щекам и, задыхаясь от волнения, крикнула прямо в лицо: — Подлец! Подлец! Подлец!.. Так тебе мало всех этих мерзостей?.. Ты хочешь убить его теперь, когда он едва держится на ногах!

Она повернулась к отцу, к матери, ко всей толпе.

— Вы все подлые! Подлые!.. Убейте же и меня вместе с ним! Если вы только еще дотронетесь до него, я исцарапаю вам рожи! О, подлые!

Позабыв побои, которыми так часто осыпал ее Шаваль, позабыв жалкую жизнь, которую она влачила с тех пор, как ушла к нему, Катерина знала теперь только то, что она принадлежит ему и не должна допускать, чтобы с ним так обращались. Она стала перед Шавалем, готовая защищать его.

Когда девушка ударила Этьена по лицу, он побледнел. Первою его мыслью было броситься на нее и убить. Потом, с видом человека, силящагося протрезвиться, он провел рукою по лицу и, обращаясь к Шавалю, сказал посреди наступившого кругом молчания:

— Она права, с тебя достаточно… Иди, куда хочешь!

Шаваль тотчас пустился бежать, Катерина последовала за ним. Толпа, пораженная этим происшествием, смотрела, как они скрылись на повороте дороги; одна только Магё прошептала.

— Напрасно вы это сделали: его не следовало отпускать… Он, наверное, подведет нас.

Толпа снова двинулась в путь. Пробило пять часов, И красное, как жаровня, заходящее солнце залило всю безконечную равнину словно заревом пожара.

Проходивший мимо разносчик сообщил, что жандармы направились к копям Крев-кёр. Тогда толпа повернула обратно и раздались крики:

— В Монсу!.. В правление!.. Хлеба, хлеба, хлеба!