III.

С самого утра, еще до разсвета, в селениях началось движение и разлилось по всем дорогам, но углекопы не могли в назначенный час отправиться на копи Жан-Бар, так как разнесся слух, что по равнине ездят драгуны и жандармы. Говорили, что солдаты прибыли ночью из Дуэ, что в том виноват Рассенёр, что будто бы он предал товарищей и предупредил Геннебо об их намерении идти на копи Жан-Бар. Одна откатчица даже божилась, что видела, как лакей директора относил на телеграфную станцию депешу. Углекопы сжимали кулаки и, при бледном свете занимавшагося дня, следили из-за оконных занавесок за проезжавшими по улице солдатами.

Около половины восьмого, когда солнце уже взошло, разнесся другой слух, успокоивший самых нетерпеливых из рабочих. Все, что говорилось прежде о причинах появления солдат, оказывалось теперь совершенно неверным, так как, на самом деле, драгуны и жандармы просто совершали один из обычных объездов, которые, по распоряжению лилльского префекта, изредка делались ими и прежде, с тех пор, как началась стачка. Действительно, оглушив селения топотом своих коней, звучно раздававшимся по мерзлой земле, драгуны и жандармы начали спокойно поворачивать на дорогу в Маршьен, и углекопы подняли на смех и префекта, и его солдат, удаляющихся именно в ту минуту, когда дело обещает принять серьезный оборот. Однако же, до девяти часов рабочие сдерживали свое нетерпение и с спокойным видом стояли за дверями своих домов, глядя на согнутые спины последних жандармов, еще видневшихся вдали на дороге. Буржуа Монсу спали, зарывшись головами в пуховые подушки. Служащие в правлении видели, что г-жа Геннебо отправилась со двора в карете, а её муж, по всей вероятности, сидел за работой, так как директорский дом стоял безмолвный, запертый со всех сторон и казался словно вымершим. Ни на одни копи не позаботились поставит, для их охраны, военный караул, и это была одна из тех роковых ошибок, вследствие которых совершаются целые катастрофы. Пробило девять часов, и тогда, наконец, углекопы направились по вандамской дороге, на копи Жан-Бар, где обещали сойтись участвовавшие накануне на сходке в лесу.

Однако, Этьен тотчас понял, что далеко не все эти три тысячи рабочих явятся в Жан-Бар, так как многие из них должны теперь думать, что это дело отложено. Но что было еще хуже, так это то, что три-четыре толпы уже давно тронулись в путь и могли испортить все дело. Около сотни рабочих, вышедших из селения еще до разсвета, должны были, в ожидании товарищей, спрятаться в лесу, под буками. Суварин, с которым Этьен зашел посоветоваться, пожал плечами: десять отважных молодцов сделают больше дела, чем целая толпа. Он отказался от всякого участия в этой истории и снова погрузился в раскрытую перед ним книгу. Проходя мимо кабака, Этьен увидел Рассенёра, сидевшого с страшно бледным лицом перед чугунным камином, между тем как его жена, казавшаяся еще выше ростом от своего вечного черного платья, бранила его в очень вежливых, хотя и ядовитых выражениях.

Магё был того мнения, что данное слово необходимо исполнить, и потому считал своим святым долгом явиться на назначенное место. Впрочем, овладевшее им вчера лихорадочное волнение успело пройти за ночь; он опасался теперь, чтобы не случилось какого-нибудь несчастия, и говорил, что их обязанность быть там, чтобы удержать товарищей от безпорядков. Жена выразила жестом свое полное согласие с ним. Этьен снисходительно повторял, что следует действовать энергично, но не должно допускать покушений на чью-либо жизнь. Накануне он достал хлеба и бутылку можжевеловой водки, и теперь, собираясь идти, сказал, что есть ему не хочется, но зато выпил одну за другою три маленьких рюмки водки, конечно, только для того, чтобы предохранить себя от влияния холода, и даже взял с собою полную тыквенную бутылку этого напитка. Альзира осталась дома с детьми; у старика Боньмора разболелись ноги после вчерашней ходьбы, и он не вставал с постели.

Чтобы не привлекать внимания, пошли не все вместе, а по разным дорогам: Жанлин уже давно исчез; Магё и его жена отправились, как казалось, по направлению к Монсу; Этьен пошел прямо к лесу, разсчитывая присоединиться там к товарищам. По дороге он нагнал толпу женщин, среди которых узнал Брюле и Левак; они ели на ходу каштаны, принесенные откатчицей Мук, и, чтобы обмануть голод и чувствовать желудок более полным, ели их вместе с кожицей. В лесу Этьен никого не нашел: товарищи уже ушли в Жан-Бар. Тогда он бросился бежать и явился на копи в то время, когда Левак с сотнею других углекопов был уже там. Рабочие сбирались со всех сторон: Магё явились с большой дороги; женщины через поля; все шли безпорядочными толпами, без вожаков, без оружия, просто стекаясь в одно место, как текут по склону речные воды. Мимоходом Этьен увидел Жанлина, взобравшагося на высокие подмостки и словно приготовившагося созерцать какое-либо театральное представление. Молодой человек побежал еще быстрее и, догнав первые ряды рабочих, пришел вместе с ними на копи. Всех углекопов собралось здесь не больше трехсот человек.

Толпа приостановилась в нерешимости, когда наверху лестницы, ведущей в приемное отделение, показался Денолен.

— Что вам нужно? — спросил он.

Проводив глазами карету, из которой выглядывали улыбавшияся ему дочери, он возвратился на копи, охваченный какой-то смутной тревогой. Однако, там все было в порядке: люди уже спустились в подземные галереи; доставка угля шла, как следует. Денолен снова успокоился и разговаривал с главным надсмотрщиком, как вдруг ему указали на приближавшияся толпы углекопов. Быстро подойдя к окну просевального сарая, Денолен смотрел на эту, все увеличивавшуюся и заливавшую его копи, волну людей и тотчас же понял все свое безсилие.

Не было никакой возможности защитить эти, открытые со всех сторон, постройки… Он мог собрать около себя всего только каких-нибудь двадцать человек своих рабочих. Было ясно, что теперь он погиб.

— Что вам нужно? — повторил Денолен, побледнев от сдерживаемого гнева и стараясь по возможности мужественно вынести этот новый и последний удар.

Рабочие переговаривались между собою и подталкивали друг друга; наконец, Этьен выдвинулся вперед и сказал:

— Мы не хотим сделать вам никакого зла, но необходимо, чтобы работы прекратились на всех копях.

Денолен прямо назвал его дураком.

— Разве вы думаете сделать мне добро, остановив работу на моих копях? Это такое же добро для меня, как если бы вы в упор выстрелили из ружья мне в спину… Да, мои люди работают там, внизу, и выйдут оттуда не раньше определенного времени, если только вы не убьете меня!..

Эти резкия слова подняли целую бурю: Маге пришлось удерживать Левака, с угрозами порывавшагося броситься вперед, между тем как Этьен продолжал говорить, стараясь убедить Денолена, что углекопы имеют право требовать, чтобы работы были прекращены везде. Но тот отвечал, что у труда тоже есть свои права, к тому же он, Денолен, отказывается разсуждать о подобных глупостях, хочет оставаться хозяином у себя дома и если жалеет о чем-нибудь, так только о том, что у него нет под руками троих-четверых жандармов, которые живо разогнали бы всю эту сволочь.

— Решительно я сам виноват во всем, что теперь происходить. Против таких молодцов, как вы, только и можно действовать силою.

Этьен начинал дрожать от гнева, но все еще сдерживал себя.

— Прошу вас, прикажите, чтобы ваши люди оставили работу и выходили наверх, — сказал он, понизив голос. — Я не отвечаю за то, что сдержу товарищей, и, сделав это распоряжение, вы можете избежать больших неприятностей.

— Нет; оставьте меня в покое!.. Разве я знаю, кто вы такой? Вы не принадлежите к числу моих рабочих, и нам с вами не о чем разсуждать… Только одни разбойники шляются таким образом по дорогам и грабят дома…

На этот раз слова его были покрыты криками раздраженной толпы, и громче всех кричали и осыпали его ругательствами женщины. Однако же, Денолен все-таки не хотел уступать и облегчал свое сердце хоть тем, что откровенно высказывал этой толпе свое мнение о ней. Ему думалось, что если ужь эти люди решились окончательно разорить его, то последнею степенью подлости с их стороны было — прибавлять к этому еще брань и разные пакости. Между тем толпа все увеличивалась, и теперь уже человек пятьсот толпилось около лестницы, наверху которой стоял Денолен, решившийся пропустить их в приемное отделение не иначе, как через свой труп. Вдруг главный надсмотрщик силою оттащил его назад, проговорив!

— Ради Бога, господин Денолен!.. Ведь тут произойдет настоящая резня… К чему напрасно проливать человеческую кровь!

Денолен отбивался и крикнул, в последний раз обратившись к толпе:

— Подождите, разбойники, мы вам покажем себя, когда сила будет опять на нашей стороне.

Стоявшие позади рабочие напирали на передних, и скоро перила на лестнице затрещали и сломались. Женщины опять таки шли во главе толпы, визжа и подстрекая мужчин. Дверь, запиравшаяся только на задвижку, тотчас уступила напору, но лестница была так узка, что люди тесно столпились на ней и не скоро поднялись бы, если бы стоявшим позади рабочим не пришла мысль пробраться в отделение приемки угля через другие ходы. И они ворвались в него со всех сторон: через барак, через просевальный сарай, через помещение для паровых котлов. Менее чем в пять минут толпа овладела копями и с бешеными криками и жестами разлилась по всем их трем этажам, торжествуя победу над этим, не желавшим покориться ей, хозяином.

Магё бросился вперед, стараясь обогнать других рабочих, и тревожно крикнул Этьену:

— Как бы они не убили его!

Этьен уже бежал впереди толпы. Потом, поняв, что Денолен заперся в комнате надсмотрщиков и, следовательно, находится пока в безопасности, отвечал:

— Так разве мы были бы виноваты в этом? Это какой-то совсем бешеный человек!

Он еще настолько владел собою, что не поддавался изступлению, охватившему всю толпу, но сердце его было полно тревоги. Он с горечью видел, что уже не повелевает этою толпою, что она не слушается его и, вместо того, чтобы со спокойным достоинством исполнить решения, постановленные на вчерашней сходке, предается неистовствам. Напрасно Этьен старался возстановить порядок и кричал, что не нужно прибегать к насилию, не нужно ничего разрушать, что насилия только дадут в руки их врагов новое оружие против рабочих.

— К паровым котлам! — завывала Брюле. — Потушим огни в печах!

Левак отыскал где-то напилок и, размахивая им, как кинжалом, закричал громовым голосом, покрывшим стоявший в воздухе шум:

— Перережем канаты! Перережем канаты!

Вся толпа подхватила этот крик, и только Этьен и Магё пробовали протестовать. Оглушенные стоявшим вокруг них гамом, видя, что их голоса словно тонут в этом море криков, они тщетно добивались, чтобы их выслушали. Наконец, Этьену удалось перекричать других.

— Но ведь под землею есть люди… товарищи! — кричал он.

Шум усилился, со всех сторон раздались криви:

— Тем хуже, не следовало спускаться туда!.. Так и надо изменникам!.. Да, да, пусть они там и остаются!.. К тому же есть еще лестницы!

Мысль о лестницах, по которым находившиеся в галереях могли выйти наверх, заставила рабочих еще упорнее настаивать на том, что канаты следует перерезать, и Этьен увидел, что ему приходится уступить. Оставалось только предупредить возможные новые несчастия, и он поспешно бросился к машине, чтобы, по крайней мере, поднять наверх подъемные ящики, так как иначе перепиленные сверху канаты, падая вниз, раздробили бы их своею тяжестью. Машиниста и других рабочих при машине не оказалось. Тогда Этьен сам пустил ее в ход, между тем как Левак, сопровождаемый двумя товарищами, уже взбирался на чугунные столбы, к блокам, по которым ходили канаты. Едва только успели поднять наверх подъемные ящики и укрепить их задвижками, как послышался резкий визг напилка, режущого сталь. Воцарилось глубокое молчание, и казалось, что эти резкие визгливые звуки наполнили все копи. Люди подняли вверх головы и смотрели и слушали, видимо взволнованные. Магё почувствовал, что его охватила злобная радость, точно будто зубья напилка, перегрызая канат одной из этих нор, не приносивших рабочим ничего, кроме горя и нищеты, освобождали всех от какой-то оковывавшей их цепи.

Брюле пошла через лестницу барака, продолжая кричать:

— Надо погасить огонь!.. Пойдемте к паровым котлам! К паровым котлам!..

Женщины последовали за нею; Магё тоже поспешила вслед за ними. Как её муж старался образумить товарищей, точно также и она, смотревшая на дело спокойнее других женщин, употребляла все усилия, чтобы сдержать разыгравшуюся в них жажду разрушения: можно добиваться возстановления своих прав, не истребляя без всякой надобности того, что попадется под руку. Когда Магё вошла в здание, где помещались паровые котлы, женщины уже выгнали оттуда двоих истопников; Брюле, вооруженная большой лопатой, сидела перед устьем одной из печей и выгребала до бела раскаленный уголь на кирпичный пол, на котором тот продолжал гореть, наполняя воздух черным дымом. Всего было десять печей для пяти котлов. Тотчас же другие женщины последовали примеру Брюле: Левак с остервенением работала лопатой, держа ее обеими руками; Мук, боясь, чтобы не вспыхнуло её платье, подняла его выше колен; от отблеска раскаленных углей, все они казались точно облитыми кровью, все были покрыты ручьями пота, все растрепались от этой бесовской стряпни. Груды угля на полу все увеличивались; от страшного жара начинал трескаться потолок этого просторного помещения.

— Довольно, — кричала Магё. — Сейчас загорится все здание.

— Тем лучше! — отвечала Брюле. — Значит, дело будет сделано, как следует… О, проклятие, я говорила, что отплачу им за смерть моего мужа!

В это время послышался пронзительный голос Жанлина: — Подождите, я все погашу!..

Он вошел сюда одним из первых, и теперь, приведенный в восхищение всем совершавшимся здесь опустошением, ковылял сквозь толпу, отыскивая глазами, что бы сделать и ему в свою очередь. Вдруг его осенила мысль отпереть краны, через которые выпускался пар, и затушить им эти груды раскаленного угля. Он тотчас же осуществил свою мысль, и клубы пара вырвались из пяти котлов, как выстрелы, с таким воем и свистом, что ушам было больно. Скоро всё помещение наполнилось паром; раскаленный уголь почернел, женщины казались какими-то тенями, изступленно размахивая руками. Только один мальчуган виден был ясно вверху, позади облаков пара, с раскрытым до ушей ртом, полный радости, что ему удалось выпустить на волю такой ураган.

Это продолжалось около четверти часа. На кучи угля вылили еще несколько ведер воды, чтобы окончательно его погасить, и теперь была устранена, по крайней мере, возможность пожара. Но озлобление толпы не улеглось, а, напротив, все возрастало: мужчины пришли сюда с молотками в руках, женщины вооружились железными брусьями, и уже начинали раздаваться голоса, что надо разбить паровики, машины и разрушить все копи.

Кто-то сказал об этом Этьену, и он торопливо прибежал вместе с Магё. Этьен и сам начинал увлекаться этой, охватившей всех, горячечной жаждою возмездия, однако, он все-таки овладел собою и умолял товарищей успокоиться теперь, когда канаты перепилены, огни потушены, пар выпущен и, следовательно, работа не может продолжаться. Но его почти не слушали, и он снова был бы вынужден уступить толпе, если бы вдруг её внимание не было отвлечено криками, раздавшимися в приемном отделении, около маленькой двери, которая вела в тот ход шахты, где находились лестницы.

— Долой изменников!.. О, грязные, подлые хвастуны!.. Долой! Долой!

Через эту дверь начали, наконец, выходить рабочие из подземных галерей. Ослепленные дневным светом, они приостанавливались на несколько секунд, хлопали веками и затем, испуганные, уходили один за другим, стараясь как можно скорее выбраться на дорогу и убежать без оглядки.

— Долой подлецов! Долой изменников!

Вся толпа сбежалась к этой двери. Менее чем через три минуты в отделении паровых котлов не осталось ни одного человека, и пятьсот углекопов Монсу выстроились в два ряда, между которыми, как сквозь строй, должны были проходить ванданские углекопы, изменившие товарищам и принявшиеся за работу. Крики все усиливались, жестокие насмешки сыпались на каждого показывавшагося из двери углекопа, который был в изодранной рабочей одежде и покрыть черною грязью, следами только-что оставленной работы. О, у этого ноги длиною всего только в три больших пальца, а потом сейчас же начинается туловище!.. А у этого — певицы из Волкана отъели нос!.. А из глаз этого столько течет воска, что его хватит на свечи для десяти церквей!.. А этот — верзила, худой, как спичка, и длинный, как великий пост!.. Показалась до того толстая откатчица, что грудь у неё сливалась с животом, и поднялся неистовый, оглушительный хохот. Шутки становились все грубее, делались все более и более жестокими, и можно было ожидать, что скоро пойдут в ход и кулаки. Между тем несчастные вандамские рабочие все продолжали появляться один за другим из шахты, дрожащие, молча перенося оскорбления, испуганно озираясь, в ожидании, что сейчас на них посыплются удары, и вполне счастливые, когда, наконец, им удавалось выбраться из толпы и можно было пуститься бегом по дороге.

— Однако, сколько же их там? — говорил Этьен.

Он удивлялся, что люди все идут и идут из шахты, его раздражала мысль, что дело, как видно, идет не о нескольких бедняках, которых заставил работать голод или страх перед надсмотрщиками. Стало быть, их обманули вчера, в лесу?.. Здесь работает чуть не полный комплект рабочих… Но он вдруг вскрикнул и бросился вперед, увидев Шаваля, остановившагося в дверях.

— Так ты на такое-то свидание звал нас?

Раздались проклятия, и толпа сдвинулась вокруг изменника. Как, он вчера клялся, что бросит работу, а сегодня его застают вместе с прочими за работой! Так это он насмехался над ними!

— Берите его и бросайте прямо в шахту!

Шаваль помертвел от страха и бормотал что-то, стараясь оправдаться, но Этьен, вышедший из себя и заразившийся бешенством толпы, оборвал его на первом же слове.

— Ты хотел быть под землею, ну, и будешь там… Марш вперед, чортова рожа!

Новый взрыв криков заглушил его голос. В дверях показалась Катерина, ослепленная блеском солнца и испуганная видом этой толпы дикарей, окруживших ее. С окровавленными ладонями, с ногами, онемевшими после восхождения по ста двум лестницам, она стояла, тяжело дыша, как вдруг Магё увидела ее и бросилась на нее с поднятой рукой.

— А, распутница, и ты здесь!.. Мать умирает с голоду, а ты стоишь заодно со своим возлюбленным!

Магё удержал руку жены и не допустил её прибить дочь, но сам схватил ее и тряс, тоже выходя из себя и упрекая Катерину за её поведение. И отец, и мать совсем потеряли голову и кричали громче других.

Появление Катерины окончательно вывело из себя Этьена, и он только и твердил:

— Идемте на другие копи! Идемте!.. И ты пойдешь с нами, грязная свинья! — крикнул он, обращаясь к Шавалю.

Шаваль едва успел взять из барака свои башмаки и набросить пальто на окоченевшие плечи. Толпа окружила его и увлекла с собою. Растерявшаяся Катерина тоже надела башмаки, застегнула на груди старую мужскую куртку, которую надевала с тех пор, как наступили холода, и побежала за своим возлюбленным. Теперь, когда он наверное будет убит, она не могла его покинуть.

Минуты через две Жан-Бар опустел. Жанлин, отыскавший где-то рожок, дул в него и извлекал сиплые звуки, точно скликая стадо быков. Женщины: Брюле, Левак, Мук, подобрали свои юбки, чтобы они не мешали им шагать; сам Левак, державший в руке топор, размахивал им, как размахивает тамбур-мажор своей булавой. Углекопы все продолжали прибывать со всех сторон, и их набралось теперь уже около тысячи; все они бежали безпорядочною толпою, снова разливаясь по дороге, как вышедший из берегов поток. Выход из копей был очень узок, и напиравшая толпа переломала заборы.

— На копи! Долой изменников! Конец работе!..

Скоро на копях Жан-Бар воцарилась глубокая тишина: не видно было ни одного человека, не слышно ни малейшого звука. Денолен вышел из комнаты надсмотрщиков и, запретив им жестом следовать за ним, пошел одн по копям. Он был бледен, но казался совершенно спокойным. Остановившись сначала перед шахтою, он поднял голову и посмотрел на перерезанные канаты. Концы стальной проволоки висели неподвижно; зубья напилка оставили по себе словно живую, свежую рану, светившуюся на почерневших и вымазанных салом канатах. Затем Денолен поднялся в отделение, где стояла машина, посмотрел на неподвижный рычаг, напоминавший теперь сустав какого-то громадного члена, пораженного параличем, потрогал уже простывший металл, и дрожь пробежала по его телу, точно он дотронулся до ледяного тела мертвеца. Потом он спустился в помещение паровых котлов, медленно прошелся перед потухшими, зияющими и залитыми водою устьями печей, постучал ногою по котлам, звеневшим пустотой. Да, все кончено, он окончательно разорен!.. Если даже починить канаты и снова развести пары, то откуда взять рабочих? Затянись стачка еще недели на две, и он — банкрот. Теперь, когда все для него было кончено, Денолен уже не чувствовал ненависти к этим разбойникам из Монсу, хорошо понимая, что в случившемся виноваты все, что это общая, вековая ошибка. Конечно, рабочие — звери, но чего же можно требовать от них, когда они не знают даже грамоте и умирают с голоду?